Текст книги "Кофейные чары Герцогини (СИ)"

Автор книги: Кэлли Рин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 42

Весть о налёте Таргариенов пронеслась по валерийскому лагерю как ураган, сея панику и неразбериху. Пожары на побережье были видны даже со стен Солиндейла, и их зарево, отражавшееся в глазах защитников, зажигало искры надежды. Арманд Валерийский, однако, не собирался смиряться с внезапным перевесом. Его ответ был стремительным и кровавым. Он понял, что время изнурительной осады прошло. Теперь требовался быстрый, сокрушительный удар – железным кулаком, собранным в стальную перчатку, выбить дверь в отчаянно защищавшуюся крепость.

На рассвете валерийская армия построилась для генерального штурма. Это зрелище было призвано подавить волю защитников ещё до первой схватки. Бесконечные шеренги закалённых в боях ветеранов, облачённых в полированную, словно чешуя, сталь; лес копий, чьи наконечники сверкали под косыми лучами утреннего солнца; десятки оставшихся катапульт и баллист, стволы которых уже были направлены на ослабленные участки стены. А позади всего этого – молчаливая, зловещая когорта «Разрушителей», восстановившая силы после прошлого поражения. Их было меньше, но их ненависть, подогретая неудачей, пылала ярче любого огня.

Каэлан, стоя на центральной башне, с холодной яростью взирал на приготовления врага. Он знал, что это – конец игры. Либо они сломят хребет этой армаде здесь и сейчас, либо город падёт.

– Они пойдут на северную стену, – его голос, глухой и низкий, был слышен капитанам даже сквозь нарастающий гул вражеского лагеря. – Там повреждения от камней самые серьёзные. Все резервы – туда. Лучники – на фланги, чтобы осыпать их стрелами, когда пойдут на приступ. Горящее масло – подготовить. Сегодня мы будть лить его реками.

Он обернулся к Элинор. Она была бледна, но её взгляд был твёрд. Силы её ещё не восстановились после предыдущего испытания, но отступать было некуда.

– Держись, – только и сказал он ей, и в этом слове был весь их совместный путь – боль, доверие, надежда.

– Всегда, – ответила она, касаясь его латной рукавицы.

Грохот катапульт возвестил о начале конца. Каменные глыбы с воем обрушивались на стены, сметая зубцы и круша укрепления. Вслед за ними в небо взмыли тучи стрел, закрывая солнце. Город ответил тем же. Лучники Каэлана, укрытые за бойницами, вели убийственно точный огонь. Но врагов было слишком много. Они шли на смерть, взбираясь на груды щебня и трупов своих товарищей, чтобы вскарабкаться на стену.

И тогда началась настоящая мясорубка. Скрежет стали, крики ярости и боли, хлюпанье крови – всё смешалось в оглушительную симфонию смерти. Каэлан был повсюду. Его длинный меч описывал смертоносные дуги, отсекая головы, конечности, пробивая доспехи. Он был не просто воином; он был воплощением несокрушимой воли Лорайна, его стальным стержнем. Где он появлялся – там враг откатывался, не в силах сдержать его ярость.

Но валерийцы не сдавались. Под прикрытием магов-«Разрушителей», которые на этот раз действовали осторожнее, подавляя не магию защиты города, а самих защитников – наводя на них ужас, парализуя волю, – они смогли создать несколько плацдармов на стене. Завязались ожесточённые рукопашные схватки.

Элинор, находясь в相对тельной безопасности у подножия стены, делала своё дело. Она не могла метать молнии. Её оружием была жизнь itself. Она посылала волны энергии вдоль линии обороны, заставляя раны защитников чуть затягиваться быстрее, придавая им второе дыхание, согревая окоченевшие пальцы, сжимающие оружие. Она чувствовала каждую смерть, каждый крик боли как своё собственное ранение. Это было невыносимое мучение, но она держалась, цепляясь за ясный и твёрдый образ Каэлана в самой гуще боя, как за спасительный якорь.

Кульминация наступила, когда группа валерийских элитных воинов, ведомая одним из «Разрушителей», прорвалась к воротам и начала рубить тяжёлые засовы. Если бы ворота пали, в город хлынула бы вся вражеская армия. Каэлан, увидев это, ринулся вниз, прорубаясь к ним сквозь толпу. Но путь был далёк.

И тогда Элинор совершила нечто, чего не делала никогда. Она не стала защищать или исцелять. Она сконцентрировала всю свою боль, весь свой страх за любимых, всю ярость за свой разрушаемый город в один-единственный импульс и направила его не на воинов, а на самого «Разрушителя», возглавлявшего атаку.

Это не было атакой в привычном смысле. Она не послала в него энергию жизни. Она… выдернула её. На мгновение, на микроскопический миг, она обратила свой дар вспять.

Маг в чёрном вздрогнул, как от удара кинжалом в спину. Его собственное заклинание рухнуло, а его разум, на мгновение ощутивший леденящую пустоту небытия, помутился. Он закричал – не от боли, а от невыразимого, первобытного ужаса. Этого мгновения хватило. Солдаты Каэлана, воспользовавшись замешательством, окружили и изрубили его и его охрану.

Каэлан, добравшись наконец до ворот, увидел уже лишь трупы и обезумевшего от ужаса мага, которого уводили прочь. Его взгляд встретился с взглядом Элинор через всю площадь. В её глазах он увидел не только облегчение, но и глубокий, неподдельный ужас от того, на что она оказалась способна. Она переступила через свою природу, и это стоило ей части её самой.

Но битва была выиграна. Штурм отбит. Вражеская армия, понесшая чудовищные потери, откатилась на исходные позиции. Стемнело. На стенах и в городе горели костры, освещая лица измождённых, но непобеждённых защитников. Они выстояли. Ценой невероятных усилий, ценой крови и почти что утраченной души – но выстояли.

Каэлан, с трудом передвигая ноги, спустился с стены и подошёл к Элинор. Он не сказал ни слова. Он просто обнял её, чувствуя, как она вся дрожит. Они стояли так среди дыма и пепла, два израненных, истощённых правителя, державшие на своих плечах весь груз войны. И в этом молчаливом объятии было всё: и боль потерь, и радость выживания, и страх перед будущим, и непоколебимая решимость идти до конца.

Где-то вдали, на море, полыхали корабли – Люсьен Таргариен продолжал свою работу. Ловушка захлопывалась. Но смогут ли они продержаться достаточно долго, чтобы она сработала?

Глава 43

Тишина, наступившая после отбитого штурма, была оглушительной. Её давила тяжесть тысяч потерь, стоны раненых, заполнивших каждый свободный уголок цитадели и города, и всепоглощающая усталость, въевшаяся в самые кости выживших. Победа пахла не лавром и медью, а дымом, кровью и смертью.

Каэлан, скинув окровавленные доспехи, но не в силах смыть с себя следы битвы, немедленно погрузился в пучину административного кошмара. Нужно было подсчитать потери, организовать похороны, перераспределить силы на стенах, узнать о судьбе Люсьена Таргариена, наладить раздачу скудных запасов еды и воды. Каждое решение было мучительным, каждое слово отдавалось эхом в его собственной израненной душе. Он был герцогом. Мечом. И меч не мог позволить себе затупиться от горя.

Элинор, едва держась на ногах, целиком отдалась тому, что умела делать лучше всего – исцелять. Но на сей раз её дар, испытанный и исковерканный вчерашней битвой, вёл себя капризно. То он тек могучей рекой, затягивая раны и возвращая бледным лицам румянец, то вдруг иссякал, оставляя её беспомощной и опустошённой перед страданиями умирающих. Она чувствовала чужую боль острее, чем когда-либо, и это было новым, изощрённым видом пытки. Алрик, сам еле живой от напряжения, неотступно находился рядом, подпитывая её своей мудростью и остатками сил, не давая ей скатиться в пропасть отчаяния.

Именно в этот момент к ним в лазарет, устроенный в главном зале цитадели, пришла весть. Не с фронта. Из города. Делегация горожан – старейшины, ремесленники, несколько матерей семейств – просила аудиенции у герцогини.

Элинор, вытирая окровавленные руки о фартук, вышла к ним. Она ожидала просьб о еде, о медикаментах, о защите. Но глава делегации, седой как лунь кузнец, чья мастерская была разрушена в первые дни осады, опустился перед ней на колени.

– Герцогиня, – его голос дрожал, но не от страха. – Мы пришли… благодарить. И просить.

– Встаньте, прошу вас, – Элинор поспешила поднять его. – Чем я могу помочь?

– Это мы хотим помочь вам, – сказал другой человек, женщина-гончар. – Мы видим, как вы из последних сил держитесь. Все мы. Город – это не только стены. Это мы. Дозвольте нам разделить ваше бремя.

И они изложили свой план. Женщины, старики, подростки – все, кто не мог сражаться, – организуются в группы. Они будут готовить еду прямо на улицах, на разведённых кострах, чтобы воины не отходили от стен. Они будут носить воду, собирать стрелы, ухаживать за легкоранеными, освобождая немногочисленных целителей для самых тяжёлых случаев. Они будут тушить пожары, разбирать завалы, хоронить мёртвых.

– Вы – Сердце Лорайна, миледи, – сказал кузнец. – Но даже сердцу нужны крепкие руки и ноги, чтобы делать своё дело. Позвольте нам стать телом. Позвольте нам быть вашим Лорайном.

Элинор смотрела на их усталые, но полные решимости лица, и слёзы покатились по её щекам. Это были не слёзы слабости. Это были слёзы очищения, слёзы гордости. В этот момент она поняла, что значит быть правительницей не по титулу, а по зову крови и души. Она не просто защищала абстрактный «город». Она защищала этих людей. И они отвечали ей тем же – не покорностью, а верностью. Союзом.

– Да, – прошептала она, а затем сказала громче, и её голос зазвучал с новой силой. – Да. Сделаем это. Вместе.

И город ожил. Не как крепость, а как гигантский, слаженный муравейник. Зазвучали не только боевые кличи, но и голоса женщин, раздающих похлёбку; скрип тележек с водой; плач по усопшим, сменившийся тихой, упорядоченной работой. Бремя правления, давившее на Каэлана и Элинор, стало чуть легче. Его разделили на тысячи плеч.

Каэлан, наблюдая за этим преображением с крепостной стены, впервые за долгие дни почувствовал не просто облегчение, а нечто большее – уверенность. Они сражались не за клочок земли. Они сражались за идею. За право быть семьёй, общиной, народом. И такая идея была сильнее любой армии.

Он спустился вниз, нашёл Элинор, которая уже отдавала распоряжения группам добровольцев. Он не сказал ничего. Просто взял её руку и крепко сжал. Их взгляды встретились, и в них было полное понимание. Они прошли через ад, но вышли из него не просто выжившими, а настоящими Правителями. Мечом и Сердцем единого народа.

А тем временем на горизонте, наконец, показались долгожданные паруса. Но не чёрные паруса Таргариенов. И не алые – Валерии. Это были тяжёлые, грубые корабли под тёмно-зелёными стягами с изображением медведя. Флот горных кланов, наконец-то откликнувшийся на зов. Помодь прибыла. И война вступила в свою решающую фазу.

Глава 44

Тишина, наступившая после отбитого штурма, была оглушительной. Её давила тяжесть тысяч потерь, стоны раненых, заполнивших каждый свободный уголок цитадели и города, и всепоглощающая усталость, въевшаяся в самые кости выживших. Победа пахла не лавром и медью, а дымом, кровью и смертью.

Каэлан, скинув окровавленные доспехи, но не в силах смыть с себя следы битвы, немедленно погрузился в пучину административного кошмара. Нужно было подсчитать потери, организовать похороны, перераспределить силы на стенах, узнать о судьбе Люсьена Таргариена, наладить раздачу скудных запасов еды и воды. Каждое решение было мучительным, каждое слово отдавалось эхом в его собственной израненной душе. Он был герцогом. Мечом. И меч не мог позволить себе затупиться от горя.

Элинор, едва держась на ногах, целиком отдалась тому, что умела делать лучше всего – исцелять. Но на сей раз её дар, испытанный и исковерканный вчерашней битвой, вёл себя капризно. То он тек могучей рекой, затягивая раны и возвращая бледным лицам румянец, то вдруг иссякал, оставляя её беспомощной и опустошённой перед страданиями умирающих. Она чувствовала чужую боль острее, чем когда-либо, и это было новым, изощрённым видом пытки. Алрик, сам еле живой от напряжения, неотступно находился рядом, подпитывая её своей мудростью и остатками сил, не давая ей скатиться в пропасть отчаяния.

Именно в этот момент к ним в лазарет, устроенный в главном зале цитадели, пришла весть. Не с фронта. Из города. Делегация горожан – старейшины, ремесленники, несколько матерей семейств – просила аудиенции у герцогини.

Элинор, вытирая окровавленные руки о фартук, вышла к ним. Она ожидала просьб о еде, о медикаментах, о защите. Но глава делегации, седой как лунь кузнец, чья мастерская была разрушена в первые дни осады, опустился перед ней на колени.

– Герцогиня, – его голос дрожал, но не от страха. – Мы пришли… благодарить. И просить.

– Встаньте, прошу вас, – Элинор поспешила поднять его. – Чем я могу помочь?

– Это мы хотим помочь вам, – сказал другой человек, женщина-гончар. – Мы видим, как вы из последних сил держитесь. Все мы. Город – это не только стены. Это мы. Дозвольте нам разделить ваше бремя.

И они изложили свой план. Женщины, старики, подростки – все, кто не мог сражаться, – организуются в группы. Они будут готовить еду прямо на улицах, на разведённых кострах, чтобы воины не отходили от стен. Они будут носить воду, собирать стрелы, ухаживать за легкоранеными, освобождая немногочисленных целителей для самых тяжёлых случаев. Они будут тушить пожары, разбирать завалы, хоронить мёртвых.

– Вы – Сердце Лорайна, миледи, – сказал кузнец. – Но даже сердцу нужны крепкие руки и ноги, чтобы делать своё дело. Позвольте нам стать телом. Позвольте нам быть вашим Лорайном.

Элинор смотрела на их усталые, но полные решимости лица, и слёзы покатились по её щекам. Это были не слёзы слабости. Это были слёзы очищения, слёзы гордости. В этот момент она поняла, что значит быть правительницей не по титулу, а по зову крови и души. Она не просто защищала абстрактный «город». Она защищала этих людей. И они отвечали ей тем же – не покорностью, а верностью. Союзом.

– Да, – прошептала она, а затем сказала громче, и её голос зазвучал с новой силой. – Да. Сделаем это. Вместе.

И город ожил. Не как крепость, а как гигантский, слаженный муравейник. Зазвучали не только боевые кличи, но и голоса женщин, раздающих похлёбку; скрип тележек с водой; плач по усопшим, сменившийся тихой, упорядоченной работой. Бремя правления, давившее на Каэлана и Элинор, стало чуть легче. Его разделили на тысячи плеч.

Каэлан, наблюдая за этим преображением с крепостной стены, впервые за долгие дни почувствовал не просто облегчение, а нечто большее – уверенность. Они сражались не за клочок земли. Они сражались за идею. За право быть семьёй, общиной, народом. И такая идея была сильнее любой армии.

Он спустился вниз, нашёл Элинор, которая уже отдавала распоряжения группам добровольцев. Он не сказал ничего. Просто взял её руку и крепко сжал. Их взгляды встретились, и в них было полное понимание. Они прошли через ад, но вышли из него не просто выжившими, а настоящими Правителями. Мечом и Сердцем единого народа.

А тем временем на горизонте, наконец, показались долгожданные паруса. Но не чёрные паруса Таргариенов. И не алые – Валерии. Это были тяжёлые, грубые корабли под тёмно-зелёными стягами с изображением медведя. Флот горных кланов, наконец-то откликнувшийся на зов. Помодь прибыла. И война вступила в свою решающую фазу.

Глава 45

Три дня, последовавшие за сокрушительным разгромом валерийской армии, Солиндейл провёл в состоянии, балансирующем на грани между триумфом и полным истощением. Воздух был густым от запаха гари, крови и лечебных трав, смешавшихся в странный, горький аромат победы. Город, ещё не оправившийся от ран, хоронил своих павших с почестями, под тихий, скорбный перезвон колоколов, и лечил живых, превращая каждый уцелевший дом в импровизированный лазарет. Лагерь побеждённых валерийцев, раскинувшийся на выжженных полях, теперь окружали частоколы и патрули – он превратился в гигантский, мрачный лагерь для военнопленных, где царили страх и неизвестность.

В тронном зале цитадели, который ещё недавно служил перевязочным пунктом и где на мраморном полу всё ещё виднелись тёмные, неумытые пятна, собрались архитекторы нового мира. Каэлан и Элинор восседали на своих местах – не как надменные победители, а как усталые, но непоколебимые судьи. Их плечи были отягощены не только грузом короны, но и ответственностью за каждую пролитую каплю крови – как вражескую, так и свою. Рядом с ними, заняв почётные места, расположились союзники: Люсьен Таргариен, его изящный камзол покрытый дорожной пылью и пятнами морской соли, но глаза горели холодным торжеством акулы, почуявшей кровь; и напротив, занимая чуть ли не ползала своей могучей фигурой – вождь горных кланов Борги, седой как гора, испещрённый шрамами старик с орлиным взглядом, в котором читалась не только дикая ярость, но и врождённая, хитрая мудрость. И, под бдительным взором стражей в синих плащах, – главные побеждённые: герцог Арманд Валерийский, некогда грозный правитель, а ныне – сломленный, понурый человек в потрёпанных одеждах, и леди Изабель. Она, в отличие от своего сюзерена, сохраняла ледяное, почти отстранённое спокойствие; её худое, аристократичное лицо было маской, за которой лишь в глубине холодных глаз тлел уголёк неутолённого любопытства, когда её взгляд скользил по Элинор.

Шли не переговоры. Шло оглашение приговора. Определялись условия безоговорочной капитуляции.

Каэлан вёл процесс с мрачной, неумолимой прямотой солдата, знающего цену мира. Его голос, глухой от усталости, но твёрдый как гранит, звучал в мёртвой тишине зала, оглашая пункты будущего договора. Каждое слово было отчеканено на наковальне войны: Валерия публично и официально признаёт своё поражение и агрессию, отказываясь от всех прежних притязаний. Выплачивает контрибуцию, размер которой заставил даже Борги присвистнуть – золото, зерно, лес, металл должны были десятилетиями течь в Лорайн, компенсируя разрушения. Все военные преступники и зачинщики войны выдаются для суда Советом Победителей. Проклятый орден «Разрушителей» распускается, его архивы и инструментарий уничтожаются. И, как главная гарантия, – наследный принц Валерии остаётся в Солиндейле в качестве почётного заложника до полного выполнения всех условий.

Арманд, слушая, будто съёживался, с каждым пунктом его гордыня и спесь таяли, обнажая жалкое, испуганное нутро правителя, проигравшего всё. Он пытался что-то возразить, сослаться на честь, на традиции, но взгляд Каэлана, полный холодного презрения, заставлял его замолкать. Он был вынужден кивать, безропотно соглашаясь на всё, лишь бы сохранить хоть призрачный намёк на власть и жизнь для своего рода.

Отдельный, тщательно выверенный ритуал был посвящён судьбе Изабель. Борги, потягивая вино из рога, мрачно предложил: «Голову на пику у границы. Чтобы вороны клевали и ветер выл в её черепе. Лучшее предупреждение для всех, кто задумает недоброе». Люсьен, pragmatist до мозга костей, возразил: «Смерть – это слишком просто. Её разум – склад опасных знаний. Их следует выведать, а её – запереть в самой глубокой темнице, подальше от солнца и чужих ушей». Каэлан, скрестив руки на груди, парировал: «Знания слишком опасны, чтобы существовать. Они как семя чумы – одно неверное движение, и эпидемия повторится. Её существование – угроза сама по себе».

Все взгляды, словно по команде, обратились к Элинор. Она долго молча смотрела на свою заклятую врагиню, в тишине зала слышалось лишь тяжёлое дыхание Борги. Она видела не просто злодейку. Она видела искривлённое, больное воплощение голода к власти, лишённое всякой морали, но наделённое страшным intellect. Казнь была бы милосердием. Темница – риском. И тогда она заговорила, и её голос, тихий, но чёткий, прозвучал как приговор высшей инстанции: «Не казнь и не темница. Изгнание. Вечное и полное. На пустынный, негостеприимный остров в самом негостеприимном море, о котором знают лишь мореходы-неудачники. Остров, лишённый магических линий силы, где её искусство будет бесполезно. Пусть её собственный разум, вечно ищущий пищи для интриг и манипуляций, лишённый внешних stimuli, обратится на себя самого. Пусть её вечным тюремщиком станет её же неутолённое тщеславие. Это будет куда более суровой карой, чем любая плаха или темница».

В зале повисла звенящая тишина. Даже непрошибаемый Борги на мгновение замер, осознавая всю глубину этой утончённой жестокости. Лицо Изабель, наконец, дрогнуло. Её ледяное спокойство треснуло, обнажив на миг настоящий, животный ужас перед перспективой вечного одиночества с самой собой. Это был страх, перед которым меркла даже смерть. Каэлан, посмотрев на жену с новой, глубокой почти смешанной с ужасом гордостью, медленно кивнул. «Да будет так».

Когда пленных под конвоем увели, и тяжёлые двери зала закрылись, атмосфера сменилась. Теперь предстояло обсудить будущее. Люсьен и Борги получали свою щедрую долю контрибуции и эксклюзивные, выгодные торговые договоры на десятилетия вперёд. Но в воздухе витало нечто большее, чем дележ трофеев. Каэлан поднялся, взяв в руки кубок. «Враг был общий, – сказал он, и его голос впервые за день приобрёл не металлическую твёрдость, а нечто вроде усталой теплоты. – Но победу мы одержали не потому, что каждый бился за себя. Мы победили, потому что в критический час действовали как одно целое. Потому что поняли – сила в единстве. Предлагаю не расторгать этот союз. Предлагаю сковать его навечно. «Пакт Трёх» – Лорайна, Таргариенов и Горных кланов. Пакт о mutualной защите, о свободной торговле, о совместном суде над угрозами миру. Чтобы никакой будущий Арманд никогда больше не посмел даже подумать о посягательстве на наши земли».

Люсьен, после недолгого раздумья, с изящной улыбкой протянул руку. Борги, хрипло рассмеявшись и плеснув вином на пол в знак уважения к богам, своим могучим кулаком обхватил их руки. Война закончилась. Рождалась новая геополитическая реальность. Начиналась эра мира, выкованного в горниле самой страшной войны, которую видел их край.