Текст книги "Якоб решает любить"

Автор книги: Каталин Дориан Флореску

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Конституция учителя Кирша всегда напоминала мне мою собственную. Мне едва исполнилось пять лет, когда мать обнаружила меня в постели задыхающимся. Отец привел Непера, но тот быстро признал свое поражение.

– Если мы не привезем врача из Темешвара, он умрет, – сказал дед.

– Пока врач приедет, он уже умрет, – заметил Непер.

Я полыхал, как в огне, жар все усиливался, они обложили мое хилое тельце холодными компрессами и смочили потрескавшиеся губы. Я кашлял, кричал от боли и дышал с большим трудом.

– Сходить за священником? – спросил дед.

– За Раминой и священником, – ответила мать.

Первым пришел священник Шульц. Он сел на край моей постели, взял в руки мою потную ладошку и стал молиться. Затем он приготовил все для соборования. Помазал елеем мои глаза, уши и нос, мой лоб и руки. «Через это святое помазание по благостному милосердию Своему да поможет тебе Господь благодатью Святого Духа и да спасет тебя и милостиво облегчит твои страдания».

– А исповедь? – спросила мать.

– Когда же этот мальчик мог успеть согрешить? – удивился священник.

– Если Бог призывает его к себе, то знает зачем, – сказал дед.

Но у Бога были на меня другие планы.

Рамина сумела протиснуться через дверь своего дома и спустилась с холма. Она опиралась на Сарело, который заранее перекрыл яму двумя досками. Под весом Рамины доски угрожающе прогнулись. Пока она шла через село, на нее глазели со всех сторон, ведь кое-кто думал, что она уже померла. Наконец, вспотев и пыхтя, словно бык, она остановилась перед нашей дверью. С помощью сына она даже смогла переступить порог.

– Господин священник, прежде чем Бог возьмется за дело, дайте-ка взглянуть Рамине, – сказала она по-румынски.

– Зачем вы привели цыганку? Порядочные христиане не имеют дела с суевериями, – упрекнул мать священник.

– Даже если мальчик выживет, он так и останется слабаком, – сказал отец.

– Он все-таки и ваш сын, – напомнила мать.

– Я в этом не так уж уверен, при вашем-то прежнем образе жизни. Такой хиляк не мог родиться от меня.

Рамина положила на стол три маленьких узелка. В первом был чеснок. Она разрезала зубчик пополам и положила одну половинку мне в рот, а другой натерла мое туловище, предварительно раздев меня. Во втором узелке были сушеные листья и корни растения, о чудесных свойствах которого я узнал гораздо позже. Она насыпала щепотку на тарелку, поставила ее мне на грудь и подожгла травку. Через минуту я был окутан зловонным дымом, он проникал мне в нос, рот и в глаза, и я начал сильно кашлять.

– Она же уморит его, – прошептал Непер.

– Если в мальчика вселился злой дух, то теперь он его оставит, – сказала Рамина.

Но на этом она не успокоилась. Из третьего узелка она достала еще каких-то трав, разложила их посреди комнаты и тоже подожгла. Попросив у матери веник, Рамина подмела всю комнату до последнего уголка, пока все кашляли и терли глаза. «Выметаю из этого дома злобу. Выметаю прочь зависть и жадность. Выметаю духа, что мучает Якоба». Затем она смела весь сор на газету и сожгла его во дворе. Пожалуй, излишне говорить, что я выздоровел. Но это было давным-давно.

Однажды учитель Кирш принес в класс Гитлера в рамке, вбил в стену гвоздь и повесил его. Он погладил портрет так нежно – трудно было поверить, что его огромные ладони на такое способны. «Вот, это Гитлер», – сказал он, придирчиво разглядывая свою работу, что-то ему не понравилось, и он несколько раз поправил рамку, пока та наконец не выровнялась.

– Кто тронет, будет иметь дело со мной. Понятно?

– Так точно, господин учитель, – ответили мы.

– Вы пока еще юнгфольк, «юное племя», но самое лучшее у вас впереди.

Он замолчал, и, поскольку мы знали, что теперь надо спросить, кто-то задал этот неизменный вопрос:

– Господин учитель, а когда вы в первый раз увидели немецких солдат?

– Это было в тридцать пятом, я боксировал в Берлине. Несколько эсэсовцев сидели в первом ряду. Знаете, что написано на бляхах ремней СС?

Хоть мы уже и знали, все равно ответили «нет».

– «Моя честь – верность», – написано на них. Запомните. А на бляхах вермахта: «С нами Бог». – Кирш закашлялся, широко распахнул окно и вдохнул глубоко и шумно. – Если бы не астма, я наверняка уже был бы в Польше. Или стал бы известным боксером. У меня для этого были все задатки. Я шел к чемпионству в своей весовой категории. А вместо этого оказался здесь и должен учить грамоте кучку деревенских болванов.

Учитель снова стал задыхаться и поспешил к окну. Он провел по носу пальцем, словно чтобы убедиться, что орган, так мучающий его и препятствующий его счастью, все еще на месте.

– А что лучшее у нас впереди, господин учитель? – спросил другой мальчик.

Кирш не торопился с ответом. Закрыл окно, подошел к занавеске, разделявшей класс, и отодвинул ее. Преподавательница, учившая Катицу и еще нескольких детей на румынском, замолкла. У них на стене вместо фюрера висел король Румынии.

– Когда все станет немецким, вот такого больше не будет. Хочешь знать, что лучшее? Что через несколько лет вы тоже наденете форму и пойдете воевать за наше дело. Может быть, уже не на этой войне, а на другой. Какая-нибудь война всегда найдется, в них недостатка не бывает.

Вечером отец возился в гостиной над приемником марки «самоделкин». Припаивая провода, он напевал себе под нос:

 
Дамы любят тебя, бель ами!
Очень любят тебя, бель ами!
Приятен, хоть не Аполлон,
Галантен, хоть и не умен,
Ты, конечно, не герой,
Просто нравишься любой.
И в объятиях твоих
Она пьянеет от любви…
 

– Должны же на что-то сгодиться два года в электротехническом училище, – говорил он, когда мать жаловалась, что опять к нему целых пять часов не подойдешь.

Он подозвал меня к себе, закурил самокрутку, откинулся на спинку стула и приобнял меня.

– Когда у нас наконец появится собственный приемник, нам больше не придется слушать у попа военные передачи из Белграда. Наше радио будет получше его «Блаупункта». Как думаешь, что мы тогда будем слушать? – спросил он.

– Не знаю. Может, Америку?

Он рассмеялся и подмигнул мне.

– Ну конечно, Америку. Но только в хорошую погоду. А теперь поставь-ка одну из маминых пластинок, и послушаем американскую музыку прямо сейчас.

Граммофон стоял в углу на столике, а пластинки мать хранила в шкафу. Каждый раз, вынимая и ставя пластинку, она задумчиво смотрела на те дорожки, что оставались скрытыми от нас.

Мать отперла шкаф и разрешила мне выбрать пластинку. Отец подошел к ней сзади и схватил за бедра. Он крайне редко делал что-то подобное, и мы с матерью испугались. В конце концов он облапил ее, а она без особой надежды пыталась освободиться. Ей не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться ему, и некоторое время они кружили по комнате, пластинку все время заедало, и мне приходилось поправлять иголку.

Отец хохотал, на нем были только штаны и сапоги, он немного оброс жирком, но все еще оставался видным мужчиной. Когда он кружил мать, подол ее юбки вихрем вздымался вверх.

– В Америке вы тоже так танцевали? – спросил отец. – Расскажите же нам, наконец, чем вы там занимались. С этим мистером Маккейном.

– Только если вы расскажете нам, кто вы такой на самом деле, – парировала мать.

Она попыталась вырваться, упершись в него руками, но его хватка стала лишь крепче. Вдруг он отпустил ее, так что она чуть не потеряла равновесие.

– Мистеру Маккейну тоже приходилось вам выкать?

Она протянула руки ко мне, приглашая на танец, но вскоре отец снова схватил ее. Их танец превратился в молчаливую борьбу. Песню давно заедало на одном месте, а я не знал, что же делать.

Я видел, как мать, тяжело дыша, пытается вырваться, а его руки держат ее, словно клещи. Несколько раз я хотел убежать, но все-таки, желая помочь матери, приблизился к ним на несколько шагов и крикнул: «Я хочу спросить!»

Прошло какое-то время, прежде чем отец услышал меня, отпустил мать и повернулся ко мне: «Я слушаю». Я не успел придумать вопрос, поэтому стоял, переминаясь с ноги на ногу, и размышлял, как лучше поступить – сразу пуститься наутек или признаться, что я потревожил его без причины. И вдруг мне в голову пришла спасительная мысль.

– Я хотел спросить, что значит «наше дело»? О нем учитель все время говорит.

Отец подтянул штаны, взгляд его потемнел.

– А что еще он говорит? – спросил он, подходя ближе.

– Что скоро все станет немецким, а мы все наденем одинаковую форму. И тогда мы все пойдем на войну.

Он был уже на расстоянии вытянутой руки, и мне становилось все тревожнее.

– А ты хочешь стать солдатом?

– Не только я, в моем классе все хотят.

Удар застал меня врасплох, я упал на пол. Он снял один сапог и сунул его мне в лицо.

– Солдатские сапоги натянуть захотел? Тогда вот, отведай, каково это, лежать под таким сапогом. Вот так с тобой будет, ты ведь и дня не проживешь на войне.

Мать скрылась в спальне и распласталась перед распятием.

– Мама! – крикнул я.

– Можешь звать, сколько влезет. Она тебе не поможет.

– Мне больно!

– Вот и хорошо. Ты что, думал, сможешь стать солдатом, если совсем не умеешь терпеть боль?

– Ты мне не отец! Ты никто! – крикнул я.

Я тут же попытался заползти под стол, где было бы удобнее уворачиваться от ударов. А оттуда осталась бы всего пара шагов до двери, и если бы я был достаточно быстр, то успел бы даже захватить свои башмаки, чтобы надеть их на улице и рвануть на кладбище.

Однако отец бросил сапог, успел схватить меня и стал колотить голой рукой. Я пытался прикрыть голову, но он все время находил незащищенное место. Потом заставил меня встать и снял ремень. Удары следовали с равными интервалами, как будто их ритм задавал какой-то механизм. Звук был такой же, как когда румынки на реке шлепают мокрым бельем по камням.

Я уже давно перестал защищаться. Руки мои висели как плети, я смотрел сквозь отца, что еще больше его подзадоривало. В углу между комодом и столом, который служил отцу верстаком, я увидел крошечного ребенка, прямо новорожденного, он парил в воздухе, словно его держали невидимые руки, и беззвучно смеялся. «Давай, лупи, меня все равно здесь нет, – подумал я. – Наверное, это кто-то другой, кто по случайности носит мое имя».

Я слышал его слова, что он не для того меня кормит, чтобы я подох на фронте, а для того, чтобы я, может, когда-нибудь унаследовал его землю. Устав от порки, он бросил ремень и сел.

– Ты все еще хочешь быть солдатом? – спросил он.

– Нет, – без колебаний ответил я.

– А кем же тогда?

– Хочу быть, как ты.

– Вот так-то лучше, хотя не думаю, что у тебя получится. Ты слишком сильно пахнешь своим рождением. Можешь идти.

Получив разрешение, я повернулся и хотел поскорее убраться. Но когда я уже подошел к двери, он снова подозвал меня.

– Ты кое-что забыл, – произнес он так спокойно, как будто вообще ничего не произошло.

– Спокойной ночи, папа.

– Спокойной ночи.

На следующий день, когда учитель Кирш собирался выступить с очередной речью, я увидел в окно отца. Он рывком открыл калитку и твердым шагом прошел через палисадник к школьному крыльцу. Входные двери отворились, но не закрылись, его шаги прогремели по коридору и на секунду замерли перед входом в класс, затем дверь распахнулась, и он зашел. Даже не взглянув на меня – а я решил, что отец явился по мою душу, – он направился прямиком к учителю, тот отшатнулся. Из-за занавески показались любопытные лица румынских школьников – в том числе Катицы – и их учительницы.

– Господин учитель, у вас ведь нет детей, так?

Тот сделал широкий жест рукой и торжественно произнес:

– Вот мои дети.

– Неверно, господин учитель. Это дети крестьян, порядочных людей. И большинству из них и в голову не пришло бы напялить на сыновей военную форму.

– Это мы еще посмотрим.

Отец сделал шаг вперед.

– Кажется, вы меня не понимаете, господин учитель. Видите вон того оболтуса? – Он указал на меня. – Он принадлежит мне. Может, крестьянина из него и не выйдет, хлипковат он для этого. Вообще-то он, пожалуй, для всего хлипковат. А в солдатах так и вовсе сразу переломится. Но он у меня единственный, пока никого лучше нету. И если вы посмеете встать между ним и мной, то я устрою так, что и вторая ваша карьера скоро кончится. Начальнику школьного ведомства в Темешваре я дважды в год отправляю свинью.

Учитель залепетал:

– Но господин Обертин!..

Казалось, отец уже потерял к нему всякий интерес и собрался уйти, как вдруг остановился на пороге и повернулся к нам.

– Я навел справки, господин учитель. Говорят, вы бросили бокс за один день. Отчего ж так вдруг?

– Из-за астмы.

– Это как-то связано с плохим дыханием, да? Но я слыхал другое. Говорят, вы в штаны наделали. Просто вдруг испугались выходить на ринг. Тц-тц, пора вывести вас на чистую воду. Значит, вы тут расхваливаете детишкам солдатскую жизнь, а сами боитесь получить пару тумаков. Как вы думаете, дети? Правильно это, что трус хочет сделать из вас солдат?

Мы боялись даже вздохнуть. Лишь когда он повторил вопрос, хором ответили: «Нет!», а сами не спускали глаз с учителя, тот держался за край стола, и подбородок его дрожал.

– А тебе, – отец вперил взгляд в меня, – я сломаю обе руки, если еще раз заикнешься об этом.

Поскольку учителю явно было уже не до нас, мы, дети, потихоньку затянули песенку, которую всегда пели в конце занятий:

 
Закончились уроки, пора идти домой.
Мама нас обнимет и угостит едой.
О, как радуются дети, когда идут домой.
 

Потом мы стали ждать от учителя какого-нибудь знака, но, поскольку он не смотрел на нас, все выскользнули из класса.

Боясь отца и одновременно восхищаясь тем, что он несколькими словами вывел из равновесия самого сильного из знакомых мне людей, я остался на месте. Часть моей души стремилась к нему, и поныне, через столько лет, я все еще ничего не могу поделать с этим чувством.

Мне казалось, что отцу удается почти все на свете, и я даже верил, что он сможет удержать войну подальше от нашего маленького, уединенного мирка. И в то же время я иногда ночевал на кладбище, прячась от него, и проверял, не пахну ли я все-таки своим рождением.

Я заметил, что в классе остались только учитель и Катица. Господин Кирш смотрел в окно, он весь как будто постарел и съежился. Девочка держалась поодаль, казалось, хотела со мной поговорить, но не решалась. Она не поняла ни единого слова из только что сказанного и все-таки как-то по-своему почувствовала. Во мне разрасталось желание кого-нибудь убить, но не хватало последней капли, толчка, чтобы сделать это.

Учитель дышал глубоко, при каждом вдохе его грудь становилась шире, и рубашка на ней так натягивалась, что едва не отрывались пуговицы. Он повернул голову и растерянно огляделся, но когда заметил меня, лицо его исказила гримаса ненависти.

– Проваливай, чертово отродье!

Тогда я наконец убежал, а следом за мной Катица, и я никак не мог от нее отделаться, даже угрозами. Когда я оборачивался и бросал в нее камешек, она просто останавливалась. Как только я продолжал путь, она шла в нескольких шагах от меня. Катица остановилась у наших ворот, а я пошел прямиком в дом, взял длинную бечевку и дедов носовой платок, потом нашел в сарае две тонкие штакетины. Сунув все это под мышку, я схватил нашего старого, гордого петуха и через узкую дверцу в задней стене хлева вышел в поле.

Словно догадавшись, что я задумал, Катица уже ждала меня там.

– Не надо этого делать. Он старый. И так скоро помрет, – сказала она.

– Вот поэтому можно прикончить его и сейчас.

Я решительно побежал по полю, не обращая внимания на ее нытье, – она ободрала босые ноги о жесткие комья пашни. Подыскав подходящее место, я воткнул одну из штакетин в землю и привязал к ней петуха. Платком я завязал себе глаза, занес другую штакетину над головой и стал ждать. Будь петух похитрей, он сумел бы пару раз увернуться.

Сначала я по нему не попал, потом – тоже промахнулся. Сорвав с глаз платок, я намотал бечевку на штакетину так, что петуху осталось для маневра не больше полуметра. Снова надел повязку, замахнулся и ударил. Петух упал оглушенный. Сняв повязку, я колотил птицу до тех пор, пока она не превратилась в кровавое месиво. Потом Катица подняла останки и сказала: «Из этого мама сможет сварить суп. Я отнесу домой, ладно?»

Моя мать сидела на крыльце. Задрав юбку, она держала между ног гуся и заталкивала ему в клюв зерно. Гусь не сопротивлялся, он разучился кормиться самостоятельно и каждый день ждал свою порцию из рук матери. Как только она выходила во двор, этот гусь следовал за нею по пятам.

– Наш петух пропал, – сказала она равнодушно.

Я сел рядом с ней и почувствовал, как напряжение отступило.

Отец все больше терял надежду вырастить из меня наследника. Первую проверку я не прошел уже в четыре года. Он посадил меня на одну из самых дохлых лошадей в нашем хозяйстве, она всю жизнь ходила по кругу, вращая жернова старой сельской мельницы. Эта кляча знала только мир, ограниченный тем кругом, по которому она ходила, пока от нее не остались кожа да кости. Если ее не понукали, она просто останавливалась на месте, как старый человек, забывший, что же он собирался сделать.

От равномерного покачивания я уснул прямо на спине лошади, словно на корабле в открытом море. Кляча остановилась и мирно жевала зерно из торбы. Так нас и застал отец. Тогда он впервые поднял на меня руку – ударил по голове.

Потом, в девять лет, он взял меня на полевые работы. Хотя отец с дедом уже могли бы и не заниматься физическим трудом, они старались сами заботиться о своей земле. Как и батраки, они вставали в пять утра и шли на поле, где иногда оставались до самого вечера. В обед мать всем приносила еду.

Была пора заготовки сена, мужчинам в меру сил помогали женщины и дети, и в деревне от рассвета до заката почти никого не было. Однажды утром, несмотря на протесты матери и деда, считавших, что я еще слишком мал, отец разбудил меня спозаранок и заставил присоединиться к работникам, отправлявшимся на поле. Там он поставил меня на телегу, сунул в руки вилы, размером чуть больше меня, и велел разбрасывать сено по кузову, как и все остальные. Очень скоро он увидел, что эта задача мне не по силам. Под смех окружающих отец отправил меня домой.

Позже, когда мне исполнилось одиннадцать, он вздумал накачать мне мускулы и стал гонять меня по двору с тяжелым грузом, пока у меня не подкашивались колени и я не падал под тяжестью маленького, но полного до краев бочонка или только что заколотой свиньи. Стоя у окна, он подгонял меня: «Ты можешь лучше. Вставай!»

Дед, сидевший в углу двора, упрекал отца:

– Да оставь ты его в покое. Мальчонка не для того создан.

– Если б я знал, для чего он создан, – ворчал отец. – Так он и до совершеннолетия не доживет.

– До сих пор ведь не помер. Вот же он, жив еще, и так просто ничего с ним не случится. Ты доконаешь его такими тренировками.

Отцу пришлось в очередной раз убедиться, что усилия его бесполезны и опасны для моей жизни, тогда он изменил стратегию.

– Может, ты и не годишься для тяжелой работы, что ж, ее могут делать за тебя другие. Главное, чтобы ты разбирался в делах.

Отец стал брать меня с собой в Темешвар, в порт и на встречи с партнерами в кабаках на Йозефсплац. Он считал, что никогда не рано начинать учиться хитрости и деловой хватке. Я сидел рядом с ним перед стаканом лимонада в темных, прокуренных залах, пока он вел долгие переговоры. Сначала надо было расхвалить свой товар, потом – пожаловаться на высокие цены, и все начиналось сначала. В конце концов сделка заключалась рукопожатием. Выходя из кабака, отец шептал мне: «Мы его только что выпотрошили» или: «Обвел нас вокруг пальца, чертяка».

Часто мы бывали и в порту, где он брал меня на борт австрийских кораблей, пока его люди загружали нашу скотину, зерно и овощи, которыми потом набивали себе животы венские горожане.

– Если б не мы, венцы голодали бы и не могли бы воевать, – говорил отец.

Из-за войны все стало сложнее и ненадежнее, но отец предлагал товар, который на войне нужнее и дороже, чем в мирное время, – продовольствие. Вскоре отец понял, что коммерсант из меня тоже никакой.

– Если б я только знал, что с тобой делать, – все время повторял он.

Он опять стал оставлять меня дома, а сам пропадал по нескольку дней или недель. Поговаривали, что в городе у него дела иного рода – с красивыми женскими именами.

По субботам я ходил вместе с дедом на ярмарку, где он продавал птицу, поросят, телят, а иногда – хоть и неохотно – даже жеребят. Он не любил расставаться со своими лошадьми и требовал, чтобы покупатель давал ему тщательно осмотреть двор, на котором будет жить его жеребенок. Если ему не нравилось лицо покупателя или тот неправильно или грубо обращался с лошадью, сделка срывалась. С тех пор как дед стал спать в людской, рядом с конюшней, он проводил с лошадьми еще больше времени. Однажды я спросил деда, почему он так привязан именно к лошадям, и он ответил: «Она любила лошадей. Глядя на них, я вижу ее». Что речь идет о бабушке, я давно знал.

Так вышло, что в тот день, когда Рамина получила уведомление о депортации на Буг, я крутился на рынке.

Мамаши парней, желавших жениться, присматривали им невест. Найдя подходящую девушку, которая была не прочь пойти под венец, они приглашали ее вместе с родителями в гости. Жены зажиточных румынских крестьян щеголяли в ожерельях из золотых талеров Франца-Иосифа. Те, что желали показать себя во всей красе, поигрывали золотой монетой на длинном шнурке и то и дело перебрасывали ее через плечо, словно подмигивая назад. Мужчины оборачивались и смотрели на их бедра, потом на золото, и от всего этого у них кружилась голова.

По рынку ходили торговцы всякой всячиной, сапожники и шляпники, столяры и кузовщики, фокусники и огнеглотатели, бродяги и зеваки. Одна женщина продавала пряники и печенья, заворачивая их в газетную бумагу. Ее муж шел перед повозкой и бил в барабан. Ткач предлагал сукна и свитера, кожевник – кожу для подметок. Иногда попадались обрученные пары, искавшие под присмотром родителей туфли для невесты. Фифа, сельский кузнец, продавал «клецкодавы» – складные ножи с деревянной рукояткой, они пользовались большим спросом у молодых мужчин.

Иногда, когда людской поток редел, мне удавалось увидеть Катицу. Она держала костюмы и платья, пока ее мать расхваливала товар покупателям. Сарело тоже был там и размахивал своими ножами. Как всегда, он говорил, что, если надо, его ножи разрежут даже ветер. Люди смеялись, и таким образом он завоевывал их расположение. Если кто-нибудь отказывался покупать, начав торговаться, Сарело проклинал его. А цыганских проклятий боялись.

Но в тот день что-то пошло не так, Сарело был рассеян и упустил много покупателей. Он сидел, расставив ноги, и с отсутствующим взглядом ковырял ножом землю. Я остановился перед ним, на его подошвах запеклась толстая корка грязи, а светлые волосы спутались и растрепались.

– Твоя мать наверняка была бы недовольна, что ты так мучаешь землю, – сказал я.

– Заткнись, у меня другие заботы.

– Это какие же?

– Сегодня утром нам пришло письмо, но мы не можем его прочитать. Мы ведь никогда не получали почту. Смогли разобрать только одно слово, которое часто видели в городе: «жандармерия». А это не к добру.

– Так я могу прочитать.

– По-румынски я читаю лучше тебя, – влезла Катица, незаметно подошедшая к нам.

Мы покинули шумную ярмарку и втроем отправились к Рамине. Сарело шел в нескольких шагах впереди и все ножи, кроме одного, нес в кожаном мешочке на поясе. Один нож ему был нужен для боя с тенью, с неведомым противником, которого видел только он. Снова и снова он наносил удары перед собой, точно воздух был плотным веществом.

– Ты поосторожнее с ножом, – сказал я.

– Осторожным нужно быть, только когда ветер поднимается, – ответил он. – Мать говорит, раньше он был совсем диким и уничтожал все, что создавал человек. Потом Бог загнал его в пещеру, а перед входом поставил старую слепую женщину, которая все время вяжет, чтобы скоротать время. Она затыкает вход в пещеру клубком шерстяных ниток, но, когда он укатывается и ей приходится его искать, ветер может сбежать. Вот тогда надо быть осторожным, чтобы не разозлить ветер, иначе он опять все разрушит.

– И ты веришь в то, что говорит твоя мать? – спросила Катица.

– Я думаю, она сумасшедшая, но все-таки кое во что верю. Например, она говорит, что у меня вообще нет отца, а забеременела она от ветра, – ответил Сарело.

– Она и про меня так говорит. Ты никогда не хотел узнать, кто твой отец? – спросил я.

– Зачем это? У меня здесь есть все, что нужно. Вы нам даете еду, а ножами я зарабатываю на остальное. Мне не хватает только одного – немного земли, где я мог бы быть хозяином. Тогда нам не пришлось бы сидеть на этом дурацком холме.

– А я хочу стать портнихой, как мама, и для этого пойти учиться к мадам Либман в Темешваре. Она шьет для богатых господ, – доложила Катица.

– Скоро она перестанет шить, так мой отец говорит. Она еврейка, а еврейские магазины теперь закрывают. Они пишут на дверях «С. N. R.»[18]18
  С. N. R. (Centrul national de rominizare) – Национальный центр румынизации (рум.).


[Закрыть], – сказал я.

– Кто, немцы?

– Нет, румыны.

Рамина все еще держала письмо в руке, будто не отпускала его с той минуты, как получила. Оно было измято: сперва она его скомкала, но потом расправила, поскольку тоже почуяла недоброе.

– Сегодня же не твой день, Якоб. Что тебе здесь надо? – спросила она, увидев меня.

– Катица может прочесть тебе письмо.

– Это письмо? – удивленно спросила она, словно забыв, что у нее в руке. – Ну, давай-ка, почитай.

«Генеральный инспекторат жандармерии Темешвара.

Гиги Пескару, бульбаше цыганского табора у села Трибсветтер.

По причине долговременной угрозы румынской расе со стороны цыганского элемента, в целях сохранения чистоты крови и устранения инородных тунеядцев, Королевским декретом и распоряжениями Министерства внутренних дел и Совета Министров постановлено следующее:

Все цыгане, имеющие судимость, занимающиеся воровством и мошенничеством на вокзалах и рынках, а также не имеющие постоянного места работы и, следовательно, занимающиеся воровством и попрошайничеством, подлежат немедленной ссылке на Буг.

Отныне им запрещается покидать место жительства и надлежит подготовиться к эвакуации, которая состоится 12 сентября 1942 г. Все бульбаши обязаны обеспечить спокойное и быстрое осуществление депортации подчиненных им цыган.

Полковник Н. Диаконеску, начальник жандармерии».

Рамина встала, вытерла руки о засаленную юбку и, стараясь скрыть волнение, приказала Сарело разжечь огонь. Она поставила на очаг воду для супа. Несколько минут она стояла к нам спиной и вроде как была занята делами, но, когда наконец повернулась к нам, глаза ее были полны отчаяния. Такого взгляда я прежде не видел ни у нее, ни у кого-либо еще.

Я считал ее непобедимой, немного похожей на отца. И был уверен, что, если другие средства не помогут, она воспользуется своим колдовством. Но я ошибался. Словно прочитав мои мысли, она тихо произнесла: «Боюсь, от этой напасти еще не выросла травка. Оставьте меня одну, дети. Мне надо подумать».

* * *

Домой я пришел в растерянности, оттого что, видимо, больше не смогу таскать мешки Рамине и получать в награду очередную версию моего рождения. Оттого что придется расстаться с неповторимым запахом ее присутствия в моей жизни, с этой смесью пота, затхлого воздуха и аромата ее стряпни. Вместе с покойниками и дедом она была надежным убежищем в моем детстве, и ни самая сильная буря, ни тысяча чертей не помешали бы мне навещать ее каждую неделю.

– Они высылают Рамину! Через несколько дней приедут жандармы и увезут ее! – закричал я матери, которая вязала в гостиной.

– Знаю, говорят, цыган депортируют на Буг. В городе это уже началось, – ответила она.

– А что такое Буг?

– Это река в Транснистрии. А Транснистрия – это полоска земли на Украине.

– А почему они это делают?

– Потому что румыны считают цыган лентяями и ворами.

– Разве они такие? – спросил я.

– Конечно, такие.

– Но ведь Рамина не такая. Она помогла мне родиться и лечила меня, чтобы я не умер.

– За это мы кормим ее уже шестнадцать лет. К тому же она попросту рассказывает тебе сказки. Говорят, цыганам достанутся дома евреев, которых выгнали оттуда. Им там будет не так уж плохо. Отец все равно собирался положить конец всем этим подаркам.

– И ты бы допустила это?

– Твой отец прав. Всему приходит конец, Якоб.

– Я не согласен! Ты никогда для меня ничего не делала! А вот Рамина делала! – крикнул я и выбежал во двор.

Я взял в сарае пустой мешок и набил его всем, что только нашел в кладовке, да еще засунул двух кур. Поднять мешок мне было не под силу, поэтому я поволок его по улице, и так всю дорогу до Рамины. Я не сдался даже тогда, когда стал задыхаться, будто вся тяжесть неба легла на мои плечи. Из последних сил я перетащил груз через порог дома и повалился на диван.

– Я принес тебе поесть, Рамина. Куры, картошка, лук, репа. У тебя всегда должно быть вдоволь еды.

Рамина вышла из соседней комнаты, разговаривая сама с собой. Увидев меня, она не рассердилась, а села рядом и прижала меня к себе. Через окно падал слабеющий вечерний свет.

– Все, что ты рассказываешь, просто сказки, правда, Рамина? – спросил я, положив голову ей на живот.

– Кто это сказал?

– Мама, – ответил я.

– Да пусть себе говорит что хочет.

Из ее живота доносились звуки, словно с какого-то подземного, известного только мне континента. Я приподнял голову и снова опустил, как обычно делал ночью, когда мое сердцебиение было единственным звуком в схлопнувшемся мире.

– Как ты меня вылечила? – спросил я через некоторое время.

Рамина рассмеялась:

– Ты думаешь, это тоже выдумка?

Она отодвинула мою голову и уперлась руками в диван, но ей пришлось сделать несколько попыток, чтобы наконец твердо встать на свои толстые, расплывшиеся ноги. Покачиваясь, она подошла к сундуку, что был единственной мебелью в комнате, кроме дивана. Она махнула мне, чтобы я подошел и открыл сундук. В нем лежало множество завязанных мешочков. Рамина велела взять два из них, мы вернулись на диван, где она развязала их и осторожно высыпала между нами. В одном мешочке были целые стебли, корни и листья ее целебных трав, а в другом – порубленные и измельченные.

– Повезло тебе, что я их показываю, обычно я к ним никого не подпускаю.

– Как и к тем вещам, что ты прячешь в соседней комнате?

– Не задавай глупых вопросов. Здесь все, что мне тогда понадобилось. И еще свежий чеснок, конечно. Вот это растение называется «Божья плоть». Кто сорвет его без должного уважения, умрет или сойдет с ума. Эта травка пригодилась, чтобы успокоить твои соки. Ее не так-то просто найти, она прячется от людей. А другая зовется «перо летуна». Она растет на сухих каменистых местах, цветы ее пахнут медом. Говорят, что у этого растения есть голова, как у человека, и оно бегает, без корней, зато с двумя крылышками и хвостиком. Надо его попросить и пообещать, что не используешь его в дурных целях, иначе оно ничего не сделает. Но тот, у кого оно есть, притягивает деньги, находит клады и понимает язык животных. Оно помогло твоей печени и легким.