Текст книги "Громов. Хозяин теней 9 (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Правда тоже бывает разной.

А я вдруг вспомнил Метельку. Очень уж у него хорошо подобные истории получались. Живо. Энергично.

– Она детей жрала! Так-то наша повариха! Я думал, что она добрая! А она тварь в себя впустила! И та ей говорила, чтоб детей жрать!

Папенька чуть поморщился.

– Я тогда такого страху натерпелся… думал, что помру вовсе, но синодник появился… страсть такая была, что прям вообще! – и эмоций побольше, чтоб слушателя моего совсем перекосило. – Ну и вот, а у меня тень потом. Внутрях сидела. Тоже жуть, но потом уже и пообвыкся.

– Достаточно, – получилось резко, и я выдохнул. Кто бы знал, до чего это непросто, нести чушь в массы. – Она тебе послушна?

– Ага. Только сперва ещё фырчала, но потом уж ничего… но она всё одно маленькая. А у Тимохи сперва огромнющая была, а потом едва не сдохла, с ним, стало быть. Но теперь опять растёт. Моя-то не так растёт, хотя всё одно тоже. А у тебя есть?

– Нет.

– А почему? – и снова в глаза заглянуть, ну, попытаться, потому что папенька торопливо взгляд отвёл. Только тут я не слезу. – С тенью ж хорошо! Она и тварей иных погоняет, и людей, если что… ну, сожрать может.

– Приходилось? – а вот это его заинтересовало.

– Ага. В поезде, когда уже Еремей меня к Громовым вёз… – чуть не ляпнул «домой», но вовремя спохватился. – Там на нас напали. Ты не знал?

– Нет.

– А я думал, ты всё знаешь!

– Всё знать невозможно, особенно в моём положении. К сожалению, мне пришлось скрываться, а это… несколько сужает возможности.

И отлично. И подтверждает наши предположения.

– А Евгений твой друг?

– Можно сказать, что и так. Значит, на поезд напали?

Папенька пытается вытянуть информацию из меня, как и я из него. Забавная игра на двоих. Только он меня всерьёз не воспринимает, и надеюсь, что ещё долго не воспримет.

– Ага. Эти… революционеры. Вот… и стреляли. И я испугался. Вообще страх там был. Вот… ну и Призрак, так я тень свою назвал, их убивал.

– А ты?

– А я… а что я. У меня ж оружия не было. Сила шла. А потом плохо стало. Не сразу, а… но довезли. Успели. И дед помог. У него тень вообще огромнющая просто была! Так почему у тебя нет?

– Так получилось.

– Попробуй! Тени классные! Они как собаки, только лучше!

– Избавь меня от этих щенячьих восторгов. И вообще в твоём возрасте уже пора проявлять сдержанность.

Я отвернулся и замолчал, сделав вид, что обижен.

– Что Тимофей планирует делать? – мою обиду папенька или не заметил, или не счёл достойной высочайшего внимания.

– Ну… так-то Громовых признали мёртвыми, а он заявку подал, что живые. И её будут рассматривать, потом признают живыми. Вот… ну а дальше не знаю. Он мне не говорит!

Вообще-то и я не спрашиваю, но это ж детали, если так.

– Поместье-то всё. Там жить никак, светом попалило… наверное, новое будет отстраивать. Танька вот замуж выйдет. Тимохе тоже надо, но с ним сложно. Он же ж вроде как не в себе был и до того слухи всякие ходили…

– Это ерунда. Решим вопрос. Отчество, значит, решили поменять? – и скользнуло в голосе такое, неодобрительное, ревнивое.

А что он думал-то?

Но об этом не спрашиваю, а киваю, подтверждая:

– Ага. На дедово. Я им говорил… а они вот…

Главное, не уточнять, что именно говорил. Люди обычно дорисовывают картину по собственным представлениям.

– Пускай, – откликнулся отец. – Всё одно процесс восстановления рода – дело небыстрое. Да и, полагаю, в новых обстоятельствах это всё не будет иметь значения. К выставке готовишься?

– Стараюсь. Я доклад читаю, а там много всего… но в городе, говорят, неспокойно. И школу закрыли. Теперь и по выходным можно только с сопровождением.

– Но ты же знаешь, как выйти?

– Ага. Там в одном месте дыра есть.

– Вот и отлично. Значит, завтра, ближе к полуночи, когда все спать лягут, выберешься из этой дыры и пройдёшь вдоль забора, к воротам.

Инструкции были чёткими.

– А зачем? – я нахмурился. – Если поймают, то со школы погнать могут. Это ж не просто уйти, а посеред ночи, считай…

– Твой друг хочет с тобой встретиться.

– Женька! – я воскликнул это как можно радостней. – Как он? Поправился? Я хотел попрощаться, а сказали, что нельзя, что он совсем хворый, и вот…

– Завтра увидитесь, – пообещал отец. – А теперь иди. И не ссорься с братом. Пусть думает, что ты принял его решение. Помни, никто не должен догадаться.

Глава 15

Глава 15

В виду частых ходатайство стороны духовенства, в св. синоде возбужден вопрос об упразднении правил, согласно которым лица духовного звания, в особенности занимающие места при церквах, при женитьбе на девушке недуховного звания, обязаны делать взнос в пользу старых дев, т.-е. дочерей церковных служителей не вышедших замуж, – по 50 ₽

Хроника

Завтра.

Точнее, уже сегодня.

День тянется, что сироп.

Послезавтра суббота, и Серега хмур, сосредоточен, ходит кругами, явно желая о чём-то поговорить, но не решаясь приблизиться. И наконец, всё-таки находит силы.

– Савелий, – он садится рядом. – Скажи, а в субботу я ведь не один поеду?

Я даже сперва не понимаю, о чём это он, потому как голова занята совсем другим.

Еремей вот снова газеты принёс.

Взрыв на складах купеческого товарищества и пожар, который, пользуясь случаем, радостно выплеснулся вовне, спеша дотянуться до деревянных лачуг. И дотянулся, поскакал, собирая дань пеплом домов и, что хуже, жизнями. А следом – снова беспорядки, потому что кто-то пустил слух, что пожар этот приключился не сам собой, что дарники расчищают землю, убивая простой народ. Бунты выливались в погромы, и пусть не еврейские – евреям в Петербурге селиться запрещено – но доставалось купцам средней руки. Снова солдаты.

Снова войска.

Внезапная болезнь министра народного просвещения, вынужденного оставить пост. И тут же, почти сразу, сообщение о его скоропостижной кончине.

А в следующей газете – о смерти сыновей.

Верно, болезнь очень заразной оказалась.

Разгром очередной революционной ячейке.

Бунт на заводах Овечкина. Рабочие громят станки. Солдаты оцепили…

Прорыв на Сенной площади. Твари вырывались вовне, и тут уже войска оказались бесполезны. Закрывать прорыв пришлось брату государя, но писали об этом скупо, с оглядкой.

Проповеди внезапно возникшего из ниоткуда старца Аврелия, провозгласившего себя новым пророком. И пророчества у него, само собой, одно страшнее другого. О конце света, гневе Господнем, о праведниках и тех, кто будет низвергнут в геенну огненную. У старца тотчас нашлись ученики, которые подхватили, понесли учение по городу, что крысы чуму. И слушали их, я думаю, с куда большим интересом, чем церковников.

Нет, газеты писали о молебнах, службах и крестных ходах. Печатали обращения думы. И призывы перетерпеть смутные времена. Но вряд ли кто воспринимал это всерьёз.

У меня возникло ощущение, что там, за забором, которым нас старательно ограждают от жизни, мир меняется.

Быстро.

Неукротимо.

Кроваво. Пусть крови льется мёньше, чем в том, прошлом, мире, но она уже выплеснулась. А сколько будет её потом? И получится ли вовсе остановить этот поток? А главное, что я тоже к этому всему причастен, отчего на душе тошно. И тянет туда… где-то там Тимоха.

Мишка.

И страшно за них.

– Не дури, – повторил Еремей, глядя сверху вниз. – Сейчас ты им ничем не поможешь, а отвлечь отвлечёшь.

И головой я понимаю. Взрослой, разумной и практичной, но это головой. А вот сердце рвётся, шепчет, что я тоже не слабый, что могу пригодится, могу…

Но киваю.

И перечитываю заметки. Некоторые на первый взгляд нелепы. Арестовано общество любителей классической музыки по подозрению в шпионаже… какой шпионаж?

Но фамилии благородные.

В смертельной дуэли сошлись представители двух известных родов, и оба погибли. Один от пули в голову, второй – тоже от пули, но в кишки. Не дождался помощи целителя…

И эхом – снова смерть, на сей раз сразу дюжины. Сеанс столовращения закончился внезапным прорывом. Фамилии погибших известны, даже я некоторые слышал. И новая трагедия, уже во дворце. Фрейлина её императорского величества ушла из жизни по причине несчастной любви… трагедия за трагедией. И о многих газеты не напишут. О многих даже не узнают. Но и того, что есть, хватает, чтобы понять масштаб.

В какой-то момент появляется желание просто… не знать.

Вот не знать и всё.

Или хотя бы не понимать, что за этим стоит.

Сказать себе, что это не я и вообще… и не надо оно. Но я давлю и его. С желаниями сложно, однако я справляюсь. Газеты убираю, чтобы передать Метельке, а потом и Орлову с Демидовым. Их читают тихо, молча. И по какой-то взаимной договорённости, появившейся без слов, мы не обсуждаем статьи. А газеты по щелчку пальцев Никиты превращаются в прах.

И это правильно.

Мы же делаем вид, что новости нас не сильно трогают. Это тоже часть игры, потому как здесь, в гимназии, за нами наблюдают. Кто? Понятия не имею. Может, латинист. Может, учитель словесности. Или вот новый математик, тощий с желтым лицом и длинным носом. А ещё неприязнью к таким, как мы с Метелькой. Её он пытается скрывать, да получается плохо.

И в журнале появляются соответствующие отметки.

Но и плевать.

Эти отметки и эта неприязнь теперь видятся сущей глупостью. Потом разберусь, если… если будет это «потом». А пока просто, пользуясь большим перерывом, сбегаю из класса, чтобы продышаться.

Ну и Серега со мной. Серега и его вопрос.

– Конечно, не один, – я чувствую взгляд математика и сейчас. Мы с Серегой протираем стену в коридоре. Может, это его раздражает? – Елизар поедет.

…Дума инициировала создание особой комиссии по вопросам медицины. И следственной группы, что будет заниматься вопросами злоупотребления Гильдией правами и полномочиями. В голове вспыхивают фразы очередной заметки и гаснут.

– Орлов будет. Я, Метелька. Яр тоже, куда без него…

– Я про Воротынцева хотел, – Серега густо краснеет. – Мы ведь вдвоём делаем артефакт. Втроем. С Елизаром. Но вместе. И он очень умный, он знает много и умеет тоже… но…

Воротынцев.

Мальчишка, который остался при гимназии тогда, когда большинство учеников исчезли, словно никогда их не было. Очередной гений с неопределенным будущим и сомнительными перспективами.

– Конечно, бери и своего Воротынцева, – я пожал плечами. – Само собой. Мы ж работать едем, а не в гости. И когда проект совместный, то логично, что работать надо вместе.

Мне вот очередную речь учить, с новыми правками.

– Да, я понимаю, – Серега кивает и выдыхает облегченно, как человек, который, конечно, знал всё, но до конца уверен не был. – Но… я ему сказал, а он не уверен, что будут рады. У Воротынцевых… сложное положение.

– Ох, Серега… тут у всех такое сложное положение, что… – я махнул рукой. – Хочешь, поговорю с Яром? Он вроде как хозяин. Пусть позовёт. Так правильно, да? С точки зрения правил, этикета и прочей ерунды?

– Да, – Серега подумал и добавил. – Афоня и на выставку идти не хочет.

– Почему?

– Сказал, что… ну, у его рода плохая репутация. И если он будет, то могут приз не дать. Вот. И поэтому ему лучше вовсе убрать своё имя из проекта, пока можно. Но я против. Это же неправильно!

– Категорически неправильно, – согласился я.

– Вот… а он просто упёрся и всё. Сав, может, ты с ним поговоришь? У тебя хорошо получается. А то я говорил, Елизар говорил, а он… Елизар сказал, что ему совсем плохо. И я сам вижу. Он, только когда проект обсуждает, нормальным становится…

– Поговорю, – пообещал я. Мелькнула мысль, что это совсем не вовремя, но с другой стороны, чем тут заниматься, кроме математики и проекта. – Главное, чтоб он не сбежал.

Воротынцев при моём появлении вскочил.

– Спокойно! – я поднял руки. – Я с миром! Честное слово!

А парень явно на последнем держится. Вон, глаз задёргался и худой весь, прямо истощённый даже, хотя кормят в школе неплохо.

Отлично тут кормят.

– Клянусь, что не желаю дурного ни тебе, ни Воротынцевым! Силой клянусь! – уж не знаю, кто меня за язык дёрнул, но слово было сказано.

И услышано.

Парень глядел искоса, но, кажется, бежать передумал.

– Поговорить хочу, – сказал я.

– О чём? – первые слова были сказаны тихо, а вот дёрнулся Афоня так, будто желал посмотреть, что за плечом. Или кто. И это мне не понравилось.

– Обо всём. Слушай… а ты весь зеленый! Когда последний раз на улицу выходил?

– Там дождь…

– Это столица, – откликнулся Метелька. – Тут всегда дождь. А у нас беседка есть! Там вообще красота, если так-то… тихо, спокойно, никто не мешает…

– Мне и тут никто не мешает! – очень нервно и очень громко воскликнул Воротынцев и снова дёрнулся. Я чуть склонил голову и, приложив палец к губам, взглядом указал на стену.

И…

Кивок? Осторожный. Недоверчивый…

– И всё же пройдёмся! – Метелька сразу сообразил. – Там дядька Еремей обещался подойти… ты ж не знаешь дядьку Еремея? Вот! Я вижу, что не знаешь! И зря. Вон, на себя поглянь! Тощий весь. И слабый. А дядька Еремей…

Он подхватил Воротынцева под одну руку, я – под другую. И потащили.

Коридор был пуст, но вот где-то там, дальше, громко хлопнула дверь. И звук этот снова заставил Афоню дёрнуться. Вот, чувствую, дело тут не в одном имени и не в выставке.

– Тут есть запасной выход, – тихо сказал Воротынцев. – Через кладовую.

Вот тебе и пожалуйста.

Тьма крутанулась, но никого подозрительного не увидела.

Ученики.

Из взрослых – дежурный наставник. Сегодня как раз тот математик, который, впрочем, устроился в кабинете с книгой и, судя по яркой обложке, отнюдь не той, что могла быть рекомендована к чтению советом школы.

Плевать.

Главное, занят человек. Вон и чаёк принёс, и плюшек, и трубку достал, пусть пока и не закуривает.

Вот и отлично, пусть отдыхает.

В беседке было сыро и не сказать, чтоб жарко.

– Серега, может, найдёшь Никиту, – я поёжился. Здешняя осень отличалась от той, привычной мне. То ли я запомнил плохо? Но эта стынь, влага повсеместная и холод, что пробирается под такую тонкую вдруг форму, казались чем-то особенным.

– А вы? – Сергей явно опасался оставлять нас наедине.

– Побеседуем. Обещаю, что не обижу твоего друга. Наоборот, мне кажется, что ему не помешает помощь. Так?

Воротынцев, пусть не сразу, но кивнул.

– Пожалуй, что… я не уверен… извините, если… просто…

– Разберемся, – сказал я. – Извини, тут холодно, но мне показалось, что там тебе не очень удобно говорить.

– Да, – он произнёс это куда отчётливей. – Вы не будете возражать, если я использую кое-какие артефакты. Просто… из соображений безопасности.

– Рядом никого нет, – перебил я. – Вот прямо шагов на двадцать точно. И дальше, думаю, тоже…

– Сейчас вовсе не обязательно находиться рядом, чтобы слышать происходящее, – серьёзно и уже иным тоном произнёс Афоня. – Поэтому я бы предпочёл использовать дополнительную защиту, поскольку не уверен, что в противном случае наш разговор не будет услышан.

– Я… за Никитой, – Серега отступил.

– Я с тобой, – Метелька правильно понял мой взгляд. Вот фиг знает, что тут происходит, но что-то точно происходит. И значит, лучше по одиночке не разгуливать.

– Идите. И… я отправлю присмотреть за вами.

Кажется, оба выдохнули с облегчением.

– Тень, да? – тихо спросил Воротынцев и вытащил из кармана очки. – Я могу взглянуть? Я просто пытаюсь отыскать правильный диапазон излучаемой ими энергии, но получается, честно говоря, не слишком… нужно ещё достраивать фильтры.

Однако взгляд его уверенно проводил Призрака.

– Она довольно крупная. Такая и должна быть? – уточнил Афоня.

– Это ещё не крупная. Крупная у моего деда была, – вырвалось у меня. – Я не слышал, что такие артефакты есть.

– Их нет. Хотя попытки создания предпринимались и неоднократные. Проектировали разного рода детекторы, в том числе оптические. И энергетические. Однако не самые удачные. И у меня не особо пока получается.

– Но ты её видишь.

– Размытым пятном.

– Размытое пятно – это больше, чем видят дарники в бою.

– Да… наверное… – Афоня снял очки с толстыми тёмными линзами. Расправил плечи и произнёс. – Я знаю, что род Громовых и род Воротынцевых не испытывают друг к другу симпатий. Однако уверяю, что не имею тайных или явных намерений навредить Громовым. Силой клянусь.

И снова слово было сказано.

И услышано.

– Ну хоть кто-то не имеет… садись. Или нет, лучше не надо, лавка мокрая.

– Одну минуту. Я всё же поставлю помехи, – Воротынцев выгреб из кармана какие-то клубки проволоки, которые принялся раскладывать по одному ему понятной схеме. – Это низкочастотные излучатели, работающие на разных диапазонах. Вреда они не принесут, но дают небольшой сбой в работе артефактов тонкой настройки. И если они на мне есть, то они не смогут работать корректно.

Тьма, высунувшись, фыркнула. Воротынцев светился, что ёлка, гирляндами укутанная. Светились и его излучатели, и колечки, и пуговицы, и толстые шнурки на ботинках, правда, последние неровно.

Я, понаблюдав минуту, – Воротынцев выгребал из карманов мелочёвку, больше похожую на обычный мусор из того, что случается в карманах обычного же подростка – произнёс:

– Послушай, я понимаю, что ты не при наших делах. Ни при тех, что были раньше, ни при нынешних. Всё это началось задолго до нашего с тобой появления на свет. Но очень хочется, чтобы на нас и закончилось. Эта война никому не принесла пользы… моих почти не осталось. Твоим вот тоже тяжко.

Кивок.

И пара сломанных пуговиц с продетыми в дырки кусками проволоки, ложится у входа в беседку. А между ними протягивается зеленоватый блеклый контур.

– А на фиг оно надо, воевать дальше, если так-то? Ну, если политику не ковырять.

– Мне говорили, что твои манеры оставляют желать лучшего, – Воротынцев ловко стягивал ниточки силы, соединявшие узлы заклятья в одно.

– А то…

– Возможно, это и к лучшему. Я так устал вести себя правильно, – пожаловался парень и руки отряхнул. – И да, я согласен. Но… я не могу повлиять на решения старших.

– Как и я. Плевать. Пусть решают там. А мы будем решать здесь. На месте. Серега волнуется. Он мой друг. А друзей у меня не так и много. Вот и попросил поговорить. Ты почему не хочешь на выставку?

– Я хочу, – он криво усмехнулся. – Но я реалист. Нас… Воротынцевых обвиняют в том, что произошло. А ещё в том, что происходит сейчас. И, кажется, теперь, что бы ни случилось, виноваты Воротынцевы… прорывы, твари, эпидемия тифа… имя Воротынцевых теперь звучит, как проклятье. А я не хочу навлекать проклятье на того единственного человека, который стал мне другом. Да! Не только у тебя немного друзей…

– Я не спорю. Спокойно.

Парень выдохнул и произнёс:

– Прошу прощения. Последние месяцы выдались донельзя нервными и…

– Тю. Оно у всех так.

– Пожалуй. Но…

– Погоди, – я позволил перебить себя. – Я правильно понял, что ты боишься, что твое имя станет причиной, по которой вашу работу снимут с конкурса?

– Не снимут, – Афоня покачал головой. – Официальных причин нет, если, конечно, артефакт не нарушает установленных правил, а он не нарушает…

– Хорошо. Тогда что?

Воротынцев моргнул, чуть нахмурился, как бывает, когда нужно объяснить очевидную с твоей точки зрения вещь, которая другому совсем не очевидно. И выдал:

– Мы не получим приз.

– И?

– То есть? – он нахмурился больше.

– Ну… во-первых, вы можете его и так не получить, – пояснил я тоже очевидную с моей точки зрения вещь. – Это ж конкурс. Там и другие конкурсанты будут. А у них свои работы. И вдруг чего поинтересней найдётся.

Афоня запыхтел.

Ну да, неприятно думать, что у кого-то там может быть интересней.

– Во-вторых, даже если не интересней, то… тема неприятная, однако реальность часто бывает неприятной. Бывает, что комиссия выбирает не по тому, какая работа лучше, а по тому, кто взятку дал больше. Или за кого попросили.

– Это низко.

– Это жизнь, – хмыкнул я и на лавку опёрся. – Так что шансы, что вы останетесь с фигой, и без твоего участия велики.

– А с моим участием будут ещё выше!

– Послушай… как тебя зовут? Ну, полное имя. Чтоб нормально познакомиться.

А то Афоня – это Афоня, но назови так, обидится же.

– Афанасий, – ответил парень.

– Савелий, – я протянул руку и тот, посмотрев на неё, потом на меня, всё-таки решился пожать. – Так вот… ты неправильно думаешь. Да, Воротынцевы в заднице.

– Это… грубо.

– Это всё та же жизнь в великом её разнообразии. Громовы, кстати, тоже в заднице. Или думаешь, никто про болезнь Тимофея не узнает? Да его и раньше считали, мягко говоря, не совсем душевно здоровым. В общем, не тем, с кем можно иметь дело. И Татьяну тоже. С ними и помолвку разорвали. Нет, ну и хрен бы, как по мне, невелика потеря. На кой нужны ненадёжные союзники?

Афоня дёрнул головой и пожаловался:

– Договор о моей помолвке даже заключить не успели. А теперь и не получится, наверное…

– Радуйся.

– Чему⁈

– Что не получится. Свободы больше. Вот помолвили бы тебя с какой криворожей истеричной девицей, и всё… а так – открываются перспективы!

Он хмыкнул и уже как-то… чуть иначе, как будто хотел смеяться, но ещё не мог себе это позволить. И сдаётся мне, что это шанс.

Не только для него, но и для Громовых. Пора прекращать эту идиотскую вражду.