Текст книги "Громов. Хозяин теней 9 (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

А о чём тогда говорить, если я всё равно уже тут?

– Скажи… а ты знаешь, что Мишка – тоже твой сын?

– Полукровка, – отец поморщился. – Я надеялся, что, если уж так получилось, то он хотя бы унаследует силу своих предков. Шаманизм – это отдельная область искусства, которую почти никто не изучал. А зря… это что-то запредельное. Я, признаться, и сам не верил. Как же… шаманы, духи мёртвых, севера…

– А потом поверил?

А он и говорит немного иначе, сложно сказать, в чём именно эта инаковость проявляется, но она есть. Тон? Манера? Эта вот напевность. Улыбка, точнее тень её, но всё же она есть.

– Когда по твоему следу идёт стая призрачных волков, а девушка-дикарка выплетает из волос и крови куклу, и эта кукла оживает, убегает, уводя стаю прочь… при этом обычного дара в ней ни капли… да, это заставляет изменить точку зрения.

– Вы тогда смешали кровь.

– Она потребовала. Илья согласился… всегда был наивным легковерным идиотом.

Согласен.

Иначе не верил бы папеньке.

– Силой поклялся позаботиться о ней. Но никто не просил его принимать её в род, однако же… и отца уговорил.

– А тот был против?

– Поначалу – да, а потом… ко мне явился. Совестить начал. Мол, я соблазнил, обрюхатил и должен нести ответственность.

Ужас какой. Как можно с живого человека ответственности требовать.

– И ты отказался.

– Само собой. В том, что произошло, моей вины не было. И уж точно я не мог связать свою жизнь с… этой особой. Она была страшна, ко всему необразованна и откровенно дика. Я был готов взять её на содержание…

Но Воротынцевы отказались.

И старший обратился к деду, но почему-то не стал раскрывать нюансы ситуации. Почему? Расскажи он… или, возможно, решил, что дед встанет на сторону отца? Они ведь не были близко знакомы. А если сын ведет себя недостойно, то логично предположить, что и родитель у него такой же.

Жаль, подтвердить мою правоту некому.

– Само собой, отношения с Ильёй несколько испортились. Я предложил передать ребенка под опеку.

– Твою?

– Нет. Просто найти какую-нибудь женщину…

– В добрые руки.

– Что?

– Котят так иногда отдают. Или щенят. В добрые руки. Хотя всем зачастую плевать, добрые они или нет. Главное – избавиться.

– Ты не имеешь права меня осуждать! – а вот это было сказано нервно. – Я не собирался бросать ребенка. Я планировал наблюдать за его развитием. Но когда стало понятно, что он унаследовал мой дар…

– Ты решил, что наблюдение не имеет смысла?

Он снова скривился. При этом лицо перекосило, причём как-то неравномерно, будто одна его сторона двигалась лучше другой. Я не целитель, но сдаётся, что это не совсем нормально.

– Илья тоже выступал против моих визитов. Он никогда не обладал в достаточной мере развитым научным интеллектом. Я счёл возможным не вмешиваться.

– Как он погиб?

– Какая разница⁈

– Большая. Тебя ведь обвиняли в его смерти.

– Нет. До обвинений дело не дошло. Обвинения требуют доказательств, а их не было и не могло быть.

– Только Воротынцевы затаили обиду и в конечном итоге снова пришли в наш дом. И убили деда.

– Отца убили его врождённое упрямство и косность.

Ну да, а ты тут ни при чём. И ведь верит. Отчаянно верит.

– С Воротынцева всё началось, – повторил я.

– Ты тоже упрям.

– Я всё-таки Громов, – я пожал плечами. – Нет, если это какая-то тайна, которую нельзя рассказывать… но я думал, что ты меня любишь и доверяешь.

Не любит. Вряд ли он вообще способен на это чувство. И вот интересно, сам по себе или Женечка помог? Или помог, но не Евгений? Его отец, чуется, тоже был не так прост, как все думали. Только спрашивать о нём нельзя. Мне ведь не известно его имя. Не может быть известно.

Значит, обходим острый момент.

– Не тайна. Он… он предал нас. И был наказан.

– Вас – это Философов?

– Да… – тема отцу явно неприятна. И я выпячиваю губу, голос делается резким, противным:

– Ты мне всё-таки не доверяешь! Не рассказываешь. И не любишь! Ты хочешь, чтобы я тебе помог! А сам…

Его конкретно так перекашивает, но…

Я ему нужен. И отец сдаётся.

– Наши разногласия начались задолго до того, как Илья присоединился к нам. Когда-то я приехал в Петербург, рассчитывая занять достойное место в столице.

Это какое, интересно знать?

– Я понимал, что дома, в провинции, могу рассчитывать лишь на место артефактора, который будет заговаривать пули, создавать щиты и прочие примитивные игрушки. Возможно, мне позволят вести какие-то изыскания, но и то вряд ли. Мой отец полагал, что истинный охотник должен рассчитывать лишь на свою силу и на свою тень.

Он повернулся ко мне спиной и руки сцепил. Ухватился одной за другую, сдавил так, что пальцы побелели.

– Моему разуму было тесно там. Душно. Как… как в запертой комнате, набитой людьми. Меня ведь даже не сразу отпустили…

Но отпустили.

Молчу.

Чую, что неосторожный вопрос может сбить папеньку с мысли. А оно мне совсем не надо.

– Но в Петербурге оказалось всё не так, как я представлял. На меня снова смотрели сверху вниз. Провинциал. Выскочка… я был умнее их всех. Талантливей, но… этого словно не видели! Даже в лучшем университете страны тебя оценивали не по способностям, а по богатству и родовитости! Я знал, что надо мной посмеиваются, некоторые и в глаза говорили, что таким, как я, здесь не место. А вот Воротынцев повёл себя иначе. Он не хотел становиться артефактором. Но отец настоял. Илья – единственный сын, наследник. И он не имеет права рисковать собой, избирая иной путь. Илья всегда мечтал о военной карьере, но с отцом не спорил.

Понимаю. Здесь это в принципе не принято.

– У него вечно не получалось с расчётами. Злили его цифры, – и голос папеньки дрогнул, потеплел. – Он ко мне и подошёл. Спросил, не могу ли я с ним позаниматься. За отдельную плату, само собой… а мне деньги были нужны. Хороший артефактор сперва вкладывается в свои изделия, а уже потом получает выгоду. Отец что-то присылал, но это мизер… я даже нормальных камней купить не мог, приходилось довольствоваться однокаратной мелочью.

Почему-то вспомнились пацаны с фабрики. Вот уж и вправду, кому что…

– С Ильёй мы как раз договорились об обмене. Я ему – помощь. Он мне материалы, у них же производство, там другие цены, оптовые, вдвое, а то и втрое ниже тех, что в лавках. Так и сошлись.

И снова непонятная эта интонация.

И сглатывает он.

Дёргает головой.

– Он оказался совсем не таким, как я представлял. Шумный, конечно. Весёлый. И компания вокруг него собиралась сразу… он и меня втянул. Я не просил.

Не просил.

Но и не отказался. Илья Воротынцев для него был другом. Да, папенька скорее язык свой сожрёт, чем признает это, но… был.

– Он устроил экскурсию на фабрику. Потом договорился с некоторыми мастерами. Вроде бы его учили, ну и меня тоже заодно. В лабораторию привёл. Мы проводили эксперименты. Его отец был доволен. Он решил, что Илья всё-таки взялся за ум. И что я на него влияю.

Влиял.

И может, взялся бы за ум. Может, они оба взялись бы. И в какой-то другой реальности эта дружба обернулась бы взаимовыгодным союзом двух сильных родов. А не тем, что тут вышло.

И клянусь, папенька тоже думал о чём-то таком.

– А потом ты связался с Философами. Как? Почему вся группа пошла к ним?

– Не вся, – отец покачал головой. – Изначально нас было трое… трое самых успешных, талантливых. И обездоленных.

Чего⁈ Это он серьёзно?

Василий Громов причислял себя к обездоленным? Это как-то… как-то вот совсем в голове моей не укладывалось.

– Мы выделялись умом. Способностями. Яркими. Незаурядными. Новым взглядом на мир, который у большинства преподавателей вызывал лишь раздражение.

Как сказать. Умников никогда и никто не любил.

– Мы собирались в библиотеке. Обсуждали. Политику. Проекты…

– Устройство жизни, – ляпнул я и прикусил язык. Но отец поглядел благосклонно и даже кивнуть соизволил:

– Именно. И устройство мира, и несправедливость его. Если присмотреться, становилось очевидно, что всё решают происхождение и личная сила. Есть за спиной род? Ты займёшь должность, сделаешь карьеру, даже если ничего не понимаешь в деле, которое тебе поручили. Есть сила? Значит, и внутри рода будут уважать именно тебя, заставляя остальных работать на твоё благо. Просто. Примитивно. Безысходно.

И снова это было сказано с абсолютной уверенностью.

Прям мурашки по спине побежали. Мне аж почесаться захотелось, стоило подумать, что это вот… это и мне в голову могут всунуть.

– Тогда были модны тайные общества, закрытые для тех, кого считали недостойным.

Их считали.

– На считали, – словно подслушав мысль, произнёс отец. – Мы недостаточно родовиты, сильны и богаты, чтобы признать в нас равных. И тогда мы решили создать своё тайное общество. Особое. Даже не общество, а собственный род. Род людей, связанных не кровью, но сходством разума. Способностями. Готовностью изменить ничтожную свою судьбу.

И вот интересно, ему тогда помогли дойти до правильных мыслей? Или уже позже?

– И как? Изменили?

– А разве не заметно? – отец обернулся, взгляд его был рассеянным. – Потом… мы расширили состав. Наш… Учитель предложил провести опыт. Сделать так, чтобы мы стали едины. Двенадцать учеников. Двенадцать избранных. Тех, кто выделялся среди прочих…

– А как вы оказались в одной группе?

– Это уже знакомые Учителя постарались. Подвели теоретическую базу о необходимости реформирования текущих групп и потоков. Потом внесли изменения в состав, кого-то убрав, кого-то добавив… не скажу, что все, на ком мы остановили взгляд и сочли достаточно развитыми, чтобы понять суть идеи, сразу ей прониклись.

Правильно.

Меня скорее вообще удивляло, что ею прониклись все студенты одной группы. А оно вот как, оказывается.

– Однако ритуал единения позволил нам достичь взаимопонимания.

Охренеть.

Что за ритуал?

Глава 21

Глава 21

Петербургский кружок для исследования в области психизма праздновал свой ХV-ти летний юбилей. На многочисленном собрании членов прочитан был отчет о ходе развития спиритизма за последние пять лет. Из отчета видно, что с каждым годом спиритизм приобретает все большее число сторонников.

Спириты хвастались между собой, что на земле имеется уже 30 миллионов спиритов.

Вести

– Что за ритуал? – задал я вопрос.

И на удивление, отцу это понравилось. Меня одарили благосклонным кивком и сказали:

– Любопытство – признак живого разума. Но я предпочёл бы, чтобы ты не перебивал меня, – отец посмотрел сверху вниз. Интересно. Роста мы одного, даже, как мне кажется, я выше. А он всё равно вот умудряется.

Сверху вниз.

И снисходительно, даже где-то с жалостью.

– Прости…

– И вежливость. К своему отцу я обращался исключительно на «вы».

Я прикусил язык, чтобы не ляпнуть, что его отец и мой дед своих детей не бросал. Но…

– Простите, – выдавил я.

И отец снова кивнул.

– Воспитание. Всё-таки дурная кровь твоей матушки сказывается, как и недостаток воспитания. К сожалению, мне было некогда заниматься им, но, уверен, мы исправим недостатки.

Я прикусил язык, с которого почти сорвался язвительный ответ. Нет уж, сейчас лучше промолчать. Надеюсь только, кланяться не заставит. А то ж терпение прямо на исходе уже.

– Что до ритуала, то Учитель полагал, что наше представление о мире и дарах несколько однобоко. И поэтому занимался изучением всякого рода нестандартных способов взаимодействия с эгрегором или тонкой материей. В том числе шаманскими практиками.

Я открыл рот.

И закрыл.

Нет, нельзя сбивать с мысли.

– Он по крупицам собирал информацию, порой весьма странную, нелепую, не гнушаясь ни деревенскими заговорами, ни суевериями, ни практиками так называемых природных колдунов. А ещё уделял большое внимание Древним цивилизациям. Ему удалось получить несколько свитков из гор Китая, где и описывались ритуалы, которые проводили в закрытом монастыре…

В котором живут девственницы, собирающие по первой росе листья особо изысканного чая.

Чтоб…

Это я не нарочно. Так, в голове всплыло.

– В основе ритуала – классическая чайная церемония, для которой использовались листья особого сорта чая…

Нет, с девственницами почти угадал.

– Она должна была гармонизировать течение энергий в разных людях, объединив их в один круг. Честно говоря, сперва я отнёсся к этому скептически. Но я не хотел огорчать Учителя. Мы все не хотели. И решили попробовать.

– И?

– И испытали удивительное чувство сопричастности. Мы не слились в один разум, но каждый ощущал других, как братьев, как самых родных людей, ближе которых никого и быть не может… – и клянусь, в голосе отца мне послышалась тоска.

А я вот подумал, а не мог быть чаёк дальним родственником дыма, которым Евгений наполнил салон автомобиля? Вот очень уж одно к одному.

– Мы поняли, что хотим одного же – изменить мир. Сделать его лучше. Чище… что… это наше призвание. Наша миссия. Будучи умнее и талантливей прочих, мы и видели больше, и понимали.

Точно чаёк был непростым. Иначе с какого перепугу взрослого адекватного человека так бы развезло? А ведь он и сейчас повторяет, как по писанному.

– Наш долг перед обществом был в том, чтобы изменить это общество.

– Ага, – выдавил я. – А Воротынцев?

– Илья… он был среди сомневавшихся. Честно, сейчас я понимаю, что мне не следовало включать его в состав нашей группы. Ещё тогда я выражал сомнения. Я прямо говорил Учителю, что Илья относится к его идеям с немалым скепсисом. Что он другой. Изначально другой. Единственный сын и наследник сильного рода, которого учили и растили в заботе и вседозволенности.

Ну да, а папенька всё время жил в каморке под лестницей. Нет, как-то с каждым словом держать лицо становится всё сложнее.

– Но Учитель посчитал нужным оставить Илью. У Воротынцевых серьёзные возможности. И они бы пригодились в будущем. А его сомнения должны были развеяться после Ритуала.

– Но не развеялись?

– Нет. Он… принял. Он стал одним из нас. Он ощутил это упоение, счастье, когда тебя окружают единомышленники…

Но понял, что счастье было слегка искусственным?

Когда понял? Или сразу? И не ушёл? Не захотел бросать друга? Может, Илья Воротынцев и не был гением, но… чем больше узнаю о нём, тем больше уважаю, как человека.

– Он взял себе имя…

– Как ты?

– Нет. Диоген. Смешно, правда?

Что тут смешного? И улыбка сползает с губ отца.

– Ты слишком невежественен, чтобы оценить тонкость… у Ильи было всё, а он назвался Диогеном… да, твоё образование заставляет желать лучшего. Это не твоя вина.

Сказал так, будто пытался убедить в этом себя же.

– Я постараюсь исправиться! – пообещал я.

– Нужно больше читать. И серьёзных книг. Постигать науки…

– Вы с ним отправились на Север? – перебил я, потому что эти нравоучения могли длиться вечно. Ну или долго. – Я знаю! Там был дух… и вы его убили.

– Сущность. Энергетическая сущность, связанная с шаманом, точнее в нём воплотившаяся. Впрочем, местные полагали его духом, но… да.

Он вдруг замолчал, как человек, вдруг что-то понявший или догадавшийся.

– Это всё изменило… по возвращении, Илья снова стал сомневаться. И ритуал… я больше не чувствовал его разум. Никто из нас не чувствовал. Это было странно. Очень…

Не Мишкина ли матушка приложила руку?

Как там папенька говорил? Тонкие воздействия? Перемены…

– А что произошло потом?

– Потом… потом он стал сомневаться не только в идеях, но и в Учителе. В некоторых его методах, вернее… мы уже вели работу. И добивались отличных результатов. Да, возможно, где-то мы увлекались, но… эволюция не обходится без жертв. Мы же жертвовали малым во имя великого.

И снова это звучит как лозунг.

– Илья сперва отошёл в сторону. Впрочем, он никогда не обладал должным уровнем развития сознания, чтобы сбросить оковы морали.

Говорю же, хорошим человеком был.

– И Учитель, понимая это, позволил ему заниматься вопросами, которые не требовали… – отец замялся.

– Убивать людей?

– Активной работы. Илья это принял. Некоторое время. Но потом он стал появляться в моём убежище. Спрашивать о работе. О том, чем занимаюсь я. Остальные. Что мы планируем делать. И как это будем делать. И ответы ему не нравились. В его речах появилось мещанское малодушие. Я был вынужден рассказать об этом Учителю.

– А тот?

– Огорчился. Весьма. Он рассчитывал на Илью. Но сказал, что, возможно, природные свойства его дара отторгают связь с другими. И поэтому Илье не место среди нас.

Вот только знал тот много.

– И что произошло дальше? Потом?

Молчание затягивалось. Отец явно не хотел касаться темы, но, вздохнув, произнёс:

– Потом… потом мы узнали, что Илья Воротынцев собирается нас предать.

Как?

Хотя…

– У Учителя везде были друзья. И один сказал, что кто-то из учеников стал часто бывать в храме. И вести весьма долгие беседы со священником. И что тот священник подал прошение в Синод, о встрече с… не суть важно. Главное, что лицо это обладало должной властью, чтобы натравить на нас церковников. Этого мы не могли допустить.

– И это вам сказал Учитель?

– Да. Мы устроили суд. Честный справедливый суд. Единственно возможный среди тех, кто считал себя братьями… и вынесли приговор.

– И ты тоже?

– Да. Мы не имели права на слабость. От нас зависела судьба мира.

Ну да, конечно.

Где уж тут думать о малом или малых. Судьба мира – это серьёзно.

– А он? Что-то сказал?

Молчание.

И сухое.

– Ничего. Его там не было. Мы разбирали факты, исключив эмоциональную составляющую, что и требовало отсутствия Ильи. А ты задаёшь слишком много вопросов. Я начинаю думать, что это чрезмерное любопытство имеет под собой основание, которое… – он запнулся, не закончив фразу.

– Ну… я хочу больше знать о тебе, – я остановился. – Просто… вокруг тебя все умирают! И если я тоже умру?

Чушь полная.

И не умею я притворяться ни ребенком, ни тем паче любящим сыном. Самому от фальши зубы сводит. Но папенька смотрит. Пристально. Не мигая. И глаза напрочь безумные. Поэтому приходится продолжать.

– Сам смотри! Громовы умерли! Все! И дед тоже, а он был здоровым. И тень у него огромная! И потом… Воротынцев пришёл нас убивать! Понимаешь? А я тогда чудом выжил! – стараюсь говорить быстро и с надрывом, и заплакать бы ещё для убедительности.

Или уже перебор?

Всё-таки мне не десять. Но носом шмыгаю, и отец кривится.

– Хватит, – обрывает он. – Я думал ты изжил в себе эту отвратительную плаксивость.

– Я просто боюсь!

Получилось почти натурально.

И всё же ощущение любительского спектакля не исчезло. Нет, как-то театр – это категорически не мой профиль. Ладно, отец, но Евгений… будь он не таким измотанным, явно заподозрил бы неладное.

Может, и заподозрил, кто его знает.

Он-то в этих играх поднаторел.

– Нет причин для страха. Ты должен мне доверять, – отец произнёс это с нажимом.

– Воротынцевы уверены, что ты его убил! Илью!

Вздох.

– Но… если ты мне не веришь, чтобы сказать правду…

– Что изменит эта правда?

Ничего.

Но даст мне ещё немного информации. А информация – это основа основ. И я соплю, всем видом показывая, что не готов отступить.

– Если ты мне не веришь, – ворчу я. – То почему я должен тебе помогать⁈

– Чтоб… – кажется, ещё немного и отец сорвётся. А всё-таки жизнь у него не сладкая, если на таких нервах, если подобной малости хватает, чтобы вывести его из равновесия. – Савелий, ты действительно хочешь знать правду? Зачем?

– Чтобы знать. Ты же тоже хочешь что-то знать, чтобы знать! – идиотский аргумент, но как ни странно, съехавшие набекрень папенькины мозги его воспринимают. И он успокаивается. Причём моментально.

– Истина, – произносит отец важно. – Истина ценна сама по себе.

А у меня появляется мыслишка.

Да, Евгений физически не мог бы контролировать отца постоянно, как и его папенька – воздействовать без перерыва. Но как там рассказывал Шувалов? Они нашли слабое место – самолюбие.

Его интерес к науке.

Помножили одно на другое, тут убрали мораль… смешно, что я о ней вообще думаю. Тот, прошлый я, тоже не особо заморачивался, когда припекало. А теперь вот туда же.

Ладно.

Главное, что перекос начался ещё тогда, более тридцати лет тому. И продолжался год от года. И теперь отец просто-напросто не способен воспринимать действительность адекватно. Не знаю, можно ли считать его в полной мере душевнобольным, тут я не специалист. Но и нормальным человеком его назвать сложно.

А потому и не видит он того, что должен бы.

Не воспринимает.

Для него все остальные – глупцы и ничтожества. Ну, может, не так резко, но просто по смыслу. А я и вовсе, кажется, остался тем напуганным мальчишкой, которого он знал. Для меня это хорошо, но…

А если бы не попались ему на пути Роземские?

Если бы не влезли в мозги?

Ритуалами тайными, идеями о спасении мира? Если бы… каким бы он был? И какую жизнь бы прожил?

– Я заступился за него. Я не верил, что Илья способен на предательство. Я так и сказал, что Учителю, что остальным… и мне было позволено принять решение. Учитель всегда умел слушать других. Он один и слушал…

Щека дёрнулась. И глаза закатились на долю мгновенья, точно кто-то внутри отца потянул за ниточки.

– Я… я не хотел. Я с самого начала говорил, что он не готов. Что не надо. Но принял. Привёл. Рассказал. И я был рядом с ним… он спас мне жизнь. Там, на Севере… когда старый шаман вдруг стал меняться, сбросив человеческую шкуру… когда изнутри полезло нечто такое, чему мы не имели объяснения, названия… я растерялся. Не подумай. Пусть я и был слаб, но я всё равно ходил на ту сторону. И на теней охотился. На иных тварей. Я не трус…

– Не трус, – согласился я. – Ты же не побоялся хмари. А от неё многие куда более храбрые охотники убежали бы.

– Именно, – отец улыбнулся и так, почти по-настоящему. – Я не трус. И не слабак. Я просто другой.

– Изначально.

Если чаще соглашаться с собеседником, он скорее проникнется к вам симпатией и доверием. Люди любят тех, кто соглашается с ними.

– Но там… я оцепенел. Я не верил, что духи существуют, что… там граница мира не лопнула, как бывает с полыньёй, она растворилась, и я вместе с ней. Я услышал многие голоса. И дух говорил со мной. И пусть я не понимал ни слова, но он говорил со мной… а я… я чувствовал, как из меня тянут жизнь, но ничего не мог сделать… да и не хотел. Я вдруг осознал, насколько неудобно и тяжело тело. Что у меня есть крылья. И что стоит взмахнуть ими, и я поднимусь над миром. Стану тем, кем должен… Илья ударил по этой твари. Всем, что у него было. Это позволило мне очнуться… потом мы справились. Вдвоём… втроём, – поправился он. – Истина. Истина изначальна. Истина превыше всего.

Кажется, это было личным его заклинанием.

– Там она выглядела иначе, женщина с совиными глазами. У неё лицо сипухи. И нос-клюв. И когда она подняла руки, я увидел крылья, призрачные. А нож вот, который она вонзила в спину твари, был настоящим.

Значит, матушка Михаила поспособствовала гибели духа.

– Кровь у него чёрная-чёрная. А когда он умер, то взвыл ветер. Сперва я думал, что это ветер, но потом понял, что всё вокруг осталось неподвижным. И это волки. Призрачные твари, что бежали по небу. А на их хвостах сидела буря. И она, эта женщина, сказала, что мы умрём. Я не знал языка, но понял. А потом протянула руку к Михаилу. А он тоже понял. И полоснул себя по этой руке. Кровь там всё равно чёрная. Она набрала её горсть и выпила. И мою выпила. Мне стало так дурно… но это там. Мы выбрались.

Выбрались.

– Это была самая долгая дорога… камень… сердце духа – кристалл с необычными свойствами. Он небольшой, на самом деле, с куриное яйцо… цвет неоднородный, зеленый. Форма округлая. Неогранён. Вероятно, он возник во время столкновения миров, впитав в себя энергию выброса, вследствие чего преобразовался.

Теперь отец говорил монотонно и глухо, этаким речитативом. А я не перебивал.

Информация.

И… что-то большее.

– Мы шли-шли… силы заканчивались… мы шли. Стаи волков по следу… она забрала камень, эта женщина. Сказала, что без него у нас не хватит сил. Он вытягивал. Нестандартные свойства. Я думал, что потом отберу снова. Его нужно было изучить. Это доказывало теорию Учителя. Но она забрала… и стучала в бубен. От этого стука у меня болела голова. Сильно. И сейчас, – отец поднял руку, но потом встряхнулся. – Бубен создаёт ритмичный звуковой узор, который является проводником силы, как руны или же плетения. Просто форма другая.

Его бы мозги да в мирных целях использовать.

Умный же мужик. Реально умный.

Но двинутый.

– Она поставила круг, и тот светился зеленью. И пламя отпугивало волков… потом… потом Мишка, помню, спал. Прямо на снегу. А я в каком-то состоянии… странном. Я понимал, что происходит, но при этом не был собой. А она пришла. Она скинула странные свои одежды и пришла. Сама. Я не соблазнял её… честно говоря, ни один нормальный человек не стал бы её соблазнять… она была маленькой. Круглолицей и в мире яви – узкоглазой. С плоским носом и в целом не красавицей. К тому же мазала тело жиром. Это чтобы кожа не замерзала. Там, на севере, мыться тяжело, поэтому жир с кожи соскребают. И намазывают новый, поверх того, что осталось. Представляешь, как от неё пахло?

Слабо.

Но и вправду картина так себе.

– К тому же мы все были обессилены… я думал о том, как выжить и дойти, а… она пришла. И снова мы оказались вне нашего мира. Но и не в кромешном. Тогда я впервые понял, что всё куда сложнее, чем предполагает наука. Что их больше, миров. Женщина-птица… сова… перья стали белыми, а глаза – жёлтыми. И там я понимал её речь. Она сказала, что дала слово духу вернуть ему вместилище. И для этого ей нужен ребенок.

Интересный поворот, однако.

– Она выбрала меня. Дар Ильи иного свойства. Духи не примут огня, а вот мой – то, что надо… и там, да, я воспользовался ситуацией? Она воспользовалась мной? Это вообще казалось сном, болезненным бредом, какой бывает на краю сознания. Там всё иначе, но… потом она сказала, что теперь я – её мужчина.

– А ты не стал спорить?

– Спорить с той, кто единственная может вывести нас к людям?

Логично.

На его месте я бы тоже не стал спорить.

– А потом?

– Потом я честно сказал, что готов помогать ребенку, взять его и мать на содержание, но и только. Однако Илья оскорбился. Он почему-то решил, что обязан опекать эту ненормальную…

Которая спасла двух идиотов от смерти?

Убила духа, нарушив все законы племени? Навсегда покинула родные места? Вынужденно встроилась в чужую жизнь, которая вряд ли казалась ей такой уж привлекательной. В общем… эти двое не совпали во взглядах на жизнь ещё до свадьбы.

– В тот вечер Илья пришёл ко мне в лабораторию. Я позвонил ему. Пригласил… на разговор. Я надеялся, что сумею убедить его. Что… что даже если он не хочет оставаться в круге избранных, то просто уйдёт. Даст клятву молчать, скрепит её силой. И уйдёт. Забудет о нас, как и мы о нём. Я хотел мирного решения.

– А он?

– А он стал говорить, что мы сходим с ума. И сами того не понимаем. Наши планы, наши проекты… даже не нынешние, а будущие, это всё должно быть остановлено. Он говорил о морали, человечности, не понимая, что сам мир изначально нечеловечен, а потому любые перемены неизбежно повлекут за собой жертвы.

И снова этот тон, сухой, жёсткий. Уверенный.

Напористый даже. Будто не разговаривает, а выступает на трибуне.

– Он не слышал. Он не хотел меня слушать. Он повторял, что меня одурманили. Что мне помогут, что… он признался, что действительно собирается встречаться с синодником. Этого нельзя было допустить.

– И ты его убил?

– Я дал зелье, которое вызывает дестабилизацию дара. Он сам убил себя.

Ну да. Стоит добавить, что это вообще был несчастный случай.

– Осуждаешь? – отец повернулся ко мне и лицо его исказилось, как будто снова кто-то там дёрнул за нитки, но неудачно, отчего права часть застыла, а левая словно приподнялась. – Я должен был! Я сделал этот ради всех! Ради тех, кого считал братьями, кому верил… а они…

Он выдохнул.

– Они тоже меня предали. Но… тебе пора.

Удар я пропустил.

Просто вдруг понял, что заваливаюсь на спину и падаю, снова падаю…