Текст книги "Громов. Хозяин теней 9 (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Громов. Хозяин теней 9

Глава 1

Глава 1

Именно разум отличает человека от животных. Он подобен яркой искре Божьей, которая призвана развеять вековой мрак заблуждений, сделать мир понятным и простым, подвластным каждому человеку…

Из приветственной речи ректора Императорской Академии

Здесь, на холме, который и холмом-то нельзя назвать, так, кочка, просто крупная, реальность была слегка более реальной, что ли? Сложно объяснить. Точно в бумажных декорациях окрестного мира появилась толика настоящести?

Присутствия?

Главное, что стоило пересечь незримую черту, и колонны обрели объем, и чаша, и даже вода сделалась водой, ну, дымок над ней растекался, но уже без завитков.

Папенька, что характерно, никуда не исчез.

Стоит. Ногу выставил, руки на груди скрестил. Поза идиотская в полной своей театральности. А главное на меня глазищами зыркает, недовольно кривится. Серьёзно считал, что я от счастья запрыгаю и на грудь брошусь? Тоже мне…

А не такой он и высокий.

И в целом-то пожиже Тимохи будет, чисто внешне. Душевные качества я даже не буду сравнивать.

– Как же тебя не добили-то? – я не стал слишком уж приближаться, встал так, чтобы между мной и ним был фонтан. Настоящий он или нет, а всё препятствие.

Кто их, шизанутых гениев, знает.

– И пороли тебя редко, – добавил он. – Отсутствие крепкой руки всегда дурно сказывается на характере детей.

– Ну да… если так, то и тебя нечасто. Или чего другого не хватило?

Тьма внутри слушала.

Вбирала слова и… силу.

Точно. Теперь и я ощутил слабый её приток. Той другой, кромешной, знакомой уже. Как свежий воздух в запертом наглухо душном подвале. А главное, ты сам не понимал, что сидишь в подвале и задыхаешься, пока не глотнёшь ветерка.

– Прекрати дерзить и подойди.

Причём сказано это было тоном, не допускающим отказа. Но я остался на месте.

– Воздержусь.

– Савелий!

И голос повысил. Брови сдвинул. Нет, он реально думает, что на меня это подействует? На того, другого Савелия, возможно. Он отца побаивался. И вообще вырос с мыслью, что папенька лучше знает, как правильно жить.

Но я – дело другое. Я не шелохнулся.

Стою. Разглядываю.

И он в ответ буравит взглядом.

– Что ж, – кажется, папенька сообразил, что эта игра в гляделки может продолжаться довольно долго. А что, силу я тяну, дышать худо-бедно, но могу. – Пускай. Ты нагл, дерзок, но это в чём-то хорошо. Всяко лучше того ноющего ничтожества, которым ты был раньше. И я рад, что ты жив.

– А я не очень.

Папенька скривился, явно с трудом сдерживаясь. Но всё-таки сдерживаясь. А при его характере это само по себе говорит о многом.

– Кстати, я не уверен, что ты жив. Или всё-таки?

– Это… сложный вопрос, – он выдавил из себя эти слова, и пусть прозвучали они спокойно, но губа дёрнулась, и взгляд метнулся в сторону. – И зависит от того, что считать основой существования. Физическое тело или разум…

– То есть, тела не осталось?

Это радует.

С телом было бы сложнее. А так, нет тела, как говорится, нет и дела. И влияния на реальность. Хотя его папенька, как вижу, сохранил.

– Осталось. И вполне функционирует, – произнёс он сухо.

Жаль. Но видно, что тема ему неприятна.

И вообще отвык он, чтобы с ним разговаривали в подобной манере. Ладно, надо всё-таки тональность и вправду сменить. Не из любви и сыновьего уважения, само собой. А чтобы прояснить некоторые моменты.

Этакого свидетеля, живой он там или не очень, упускать нельзя!

– Дед умер, – сказал я примиряюще. – И Варфоломей…

– Давно нарывался.

То есть, скорбеть он не собирается. Интересно. И я ему интересен. Точнее даже не так. Обманываться не стоит, ему на меня как личность глубоко плевать, но в то же время что-то нужно и настолько, что устроил эту вот круговерть.

– Про остальных не спросишь?

– Я и так знаю. Тимофей по-прежнему истинный Громов. Силен, но не слишком умён. Был вовсе слабоумен, но выбрался. К сожалению, он не обладает достаточной гибкостью разума, чтобы пересечь границу.

Это он о чём?

Или… или то исчезновение? Фабрика? И болезнь Тимохи? С ним папенька пытался провернуть что-то подобное?

Могло?

– А потому совершенно бесполезен в нынешних обстоятельствах, – продолжил он. – Но Татьяна разочаровывает, пожалуй, ещё сильнее.

Ничего себе заявочки.

Я даже как-то и растерялся. Нет, я знал, что папаня с прибабахом, но, кажется, не слишком верно оценил размер его.

– Забыть о достоинстве, гордости… превратиться в это вот… впрочем, чего ещё ждать от женщины.

У меня рот открылся.

И закрылся.

А то ведь наговорю же. И кулаки зачесались.

– Ты ушёл чуть дальше, пусть изначально и казался совершенно бесперспективным. Честно говоря, я даже удивлён, что дар в тебе всё-таки пробудился. Но это значит, что мои усилия не прошли даром.

И главное, он это говорит абсолютно серьёзно, с полной верой.

Замолк. И смотрит. Ждёт? Чего? Что я растаю от этакой похвалы? Не растаю. Так себе похвала. Как конфета с дерьмом вместо начинки.

– Тимоха из-за тебя заболел? То письмо, которое он сжёг, было не от друга, а от тебя, так? Ты позвал его на встречу. Сюда вот… – я руки развёл. – И ему что? Тоже вкололи какую-то дрянь? Или как это было?

Спрашивать, почему смысла нет.

По той же причине, по которой он притащил сюда меня. Ему понадобилась помощь. Но папенька в жизни в том не признается. Или промолчит, или соврёт.

Поэтому сформулируем иначе.

– Бояться нечего, – сказал он. – В тот раз я не обладал достаточным опытом, да и сам метод пересечения границы был сыроват. Не говоря уже о том, что его разум в силу возраста и примитивности противился новому, тогда как ты не успел закостенеть.

Папенька явно истолковал мой интерес по-своему. Но ответ я получил.

Он.

Он позвал Тимофея, то ли на фабрику, то ли ещё куда. Он подбил на какой-то эксперимент, а его этот Евгений или кто-то иной – помог. Только всё пошло не по плану.

Почему?

Метод, разум, расположение звёзд? Да какая разница. Главное, что они просто бросили Тимоху. И это вообще чудо, как понимаю, что он жив.

– В этом вся беда Громовых, да и старых родов в принципе. Полагаться лишь на силу, отвергая путь познания. Не видеть того, как меняется мир… – он запнулся, кажется, осознав, что место не то для пространных лекций. – Впрочем, это не твоего ума дело. Ты ещё слишком мал.

Действительно, куда уж мне до гениев-то.

– Передай Тимофею, что я против этого брака.

– Какого? – я даже сразу и не понял.

– Но поскольку объявления о помолвке не было, то её вполне можно считать несостоявшейся. Пусть уберет Татьяну из госпиталя. Я сам найду ей мужа.

– С фига ли?

– И займусь твоим воспитанием.

Три раза.

Вот прямо даже интересно посмотреть, как оно будет.

– Жрать? – робко поинтересовалась Тьма.

Несомненно.

Даже я бы сказал – в обязательном порядке. Правда, не жрать, а передать в заботливые бледные руки Моры, которая, думаю, весьма обрадуется встрече. Вот с ней пусть и обсуждает, что вопросы брака, что воспитания, что иные.

Но позже.

Потому что пока этот засранец нужен, если не живым, то хотя бы говорящим.

А вот рассказывать о его возвращении… с одной стороны, в горячей любви к папеньке и Тимоха, и Татьяна не замечены. С другой, у местных свои заморочки. Поэтому сложно предугадать, как они отреагируют на потенциальную возможность его возвращения.

Вдруг да решат, что чего-то там должны.

Почитать там или слушаться, или вообще объявят этого недобитка главою рода, потому как с юридической точки зрения к нему претензий нет. Доказать его участие в чём-либо крайне сложно, а то и вовсе невозможно. Ведь все наши подвальные рассуждения – это замки из слов.

Нет, пока посмотрим.

Подождём.

– Значит, тайны не делать? Из того, что ты жив? – уточнил я. – Просто мы думали, ты погиб.

Он поморщился.

– При запуске стелы. Той, которая в подвале… ну, не совсем в подвале. Кстати, интересно там всё обустроено. Я и не знал, что там столько всего.

– Ты же бывал в лаборатории.

– Да? Извини. Не помню. Меня так-то прокляли, я едва кони не двинул. Чудом вычухался, не иначе. А может, маменька отмолила.

Его раздражает намеренная простота моей речи. И это видно по выражению лица. Вон, прям перекосило, то ли от речи, то ли от упоминания о матери Савкиной.

– А сама умерла. Знаешь?

– Мне это не интересно.

– Зачем ты вообще с ней связался? Хотя… дай угадаю, – я двинулся по широкой дуге, обходя фонтан, не пытаясь приблизиться к отцу, но заставляя его поворачиваться, чтобы не выпустить меня из поля зрения. – Даже гению бывает тоскливо одному.

– У тела есть свои потребности.

– А у души? – я двигался медленно, не нужно, чтобы он видел во мне угрозу.

Я мальчишка.

Всего-навсего мальчишка, который, может, и высокий не по возрасту, и в целом отличается от сверстников, но всё равно не ровня взрослому человеку.

Более того взрослому и гениальному человеку.

Остановиться.

Покрутить головой, будто осматриваюсь. Мальчишкам ведь интересны всякие необычные места. А это – напрочь необычно. За ним же пусть Тьма наблюдает. Это, кажется, что-то новое. Ей не обязательно покидать пределы моего тела, чтобы видеть.

Выражение лица, вот, что важно.

Лёгкая брезгливость.

Недоумение.

И ещё – раздражение. Причём папенька старался его давить, вот, и улыбку вымучил, явно осознав, что диалог придётся налаживать. И очередное подтверждение того, что я ему нужен.

Очень нужен.

Настолько, что он сдерживает свою поганую натуру, пытаясь играть в нормального человека. А что получается плохо, так понятно. Когда он в последний раз нормальным был.

– Душа… сложный вопрос. Не детский. Но меня радует, что ты проявляешь любопытство. Думаю, со временем мы сможем обсудить и этот, и многие другие, действительно важные… и ты прав. Я поспешил. Не стоит пока рассказывать остальным о нашей встрече. Они могут неправильно всё понять.

Не обрадоваться?

– То есть, и Тимохе нельзя?

– Не стоит. Он слишком долго был под рукой моего отца, потому и не способен мыслить широко.

Переводя на нормальный язык – слишком порядочен?

– Да и с Татьяной… ситуация, конечно, неоднозначная. Я обещал её другому человеку. Поэтому просто проследи, чтобы она не натворила глупостей.

Конечно, прослежу.

И натворить не позволю, если вдруг ей кто-то иной папенькину волю передаст, а она решит её исполнить. Эту глупость пресеку немедля.

– Немного терпения, я вернусь и всё возьму в свои руки, – прозвучало мягко и даже ласково. – Я сделаю так, что вам всем больше не о чем будет беспокоиться.

Прям даже мурашки по коже от этакого обещания побежали.

Вернется он.

Да не приведи Мора!

Кстати, о Море и вообще окружении. Есть у меня вопросы.

– Что это за место? – я остановился у фонтана, который и был источником энергии кромешного мира. Именно в его воде, которая скорее походила на дёготь, чёрный и тягучий, пряталась сила. – Странное донельзя. Это не кромешный мир, но и не наш тоже. Полагаю, и не горный? Какой-то третий? Четвёртый? Как его назвать?

– Мы называем его исконным, – отец ответил не сразу, вновь мелькнуло недовольство. Кажется, он надеялся, что я, как и подобает приличному отпрыску, застыну и буду внимать каждому слово свежевоскресшего папеньки. А не вопросы задавать. – Он лежит за пределами и нашего мира, и кромешного, и горного. Он продолжается в каждом из них, объединяя пространство и течение энергетических потоков. Изначально я предположил, что этот мир возник вследствие столкновения миров и выброса энергии, которая преобразовалась в новое пространство.

Надо же.

Но молчим.

Слушаем. Рисуем на физии выражение крайней заинтересованности и самую каплю – восторга.

– Однако позже я осознал свою ошибку, – папенька заговорил куда бодрее. Прям и тон изменился, и поза. Явно, тем занимала его больше, чем моя особа.

Я тронул тяжёлую воду, которая наощупь оказалась скользкой. Попытался тронуть. Поток касался моих пальцев и скользил по коже, не смачивая её, и вовсе будто отделенный от неё тончайшей границей. Будто я всё ещё оставался вне границ мира.

– Как осознал и перспективы. Во многих мифах упоминается некое великое древо, что является пусть и примитивным, но образом надпространства, вмещающего в себя пространство отдельно взятых миров. И в норме те не соприкасаются, – отец заложил руки за спину и за моими попытками наблюдал со снисходительным интересом. – Не стоит пытаться. Физиологически мы чужды этому месту, поэтому взаимодействие с отдельными предметами здесь затруднено.

Понятно.

То есть не очень, но в целом суть уловил.

– Наши миры были как яблоки на ветке, только начали срастаться друг с другом, сказал я, убрав руку от воды. – А ты выбрался из яблока и увидел ветку.

– В очень общих чертах – да, – он ответил не сразу. Потом добавил. – Что ж, наличие образного мышления, несомненно, показывает, что разум твой обладает минимально необходимой подвижностью и некоторым потенциалом развития.

Это, чувствую, меня похвалили.

Вот есть же люди, которые хвалят так, что лучше б обматерили, оно и понятнее, и логичнее.

– А дальше-то что?

– Дальше… боюсь, объяснять долго и, – он окинул меня насмешливым взглядом, – совершенно бесполезно. Вряд ли ты способен понять, как теорию многомерного пространства, или самозамкнутого, сложенного…

– Ну… так-то да, – я демонстративно поскреб макушку. Интересно, носом шмыгнуть или это уже перебор будет? – Одни миры замкнутые в себе, но при этом пространство продолжается вглубь. Как в кромешном. Там ведь глубоко провалиться можно… ладно, это и вправду не на сейчас разговор. Но как ты тут оказался?

– Ушёл.

– Я от бабушки ушёл, я от дедушки…

– Что?

– Сказка. Про колобка. Тебе в детстве не читали, разве? Мне вот матушка читала. Там бабка испекла колобок, положила на окно остывать, а он взял и покатился искать себе приключений.

Как морда лица вытягивается.

И папенька, кажется, не знает, что ответить.

– И там ему ещё всякое зверьё встречалось. Сперва заяц, потом волк и медведь. А он от всех уходит. Прям как ты. От Громовых ушёл, бросив род тогда, когда ты был им нужен.

И род.

И жену. И детей.

Молчит. Глядит исподлобья.

– Ты же знал, что это они, твои приятели распрекрасные хмарь подкинули. И наверняка понял, что эта та самая хмарь, которую ты с Воротынцевым поймал…

– Откуда…

– Да… есть источники, – я осторожно погладил Тьму, запретив ей высовываться. – Поймал и в колбочку засунул. Профессору отнёс. Как колба попала в дом?

– Это… несчастный случай, – отец нервно дёрнул шеей и пальцы сунул под воротничок. Характерный такой жест. Тема уж очень неприятная. Вот и кажется, что воротничок этот стал ему тесен, что душит он. – Мне нужен был материал. Для эксперимента. Я попросил доставить. Она и правда хранилась в другом месте. На общем складе. А один человек решил, что это отличный способ избавиться от меня. У нас имелись разногласия.

Нет, а я говорил, что учёные – те ещё психи?

Вот нормальные бы люди что? Решили бы свои разногласия нормальным же образом. Вызвали там… не знаю, на дуэль или просто мордобитие устроили. Да в конце концов, в тёмной подворотне встречу назначили бы, лома с макушкой. А они вот…

– Обычно я не откладывал работу, – он-таки дёрнул воротничок и тот растянулся, и вся фигура поплыла, но после вернула прежние очертания. – А доставку задержали. Треклятую доставку задержали… потерялась посылка.

– Он её что, почтой, отправил?

Колбу со смертельно опасной тварью отправили почтой?[1] Вот так просто взяли и… почтой?

– Умом он не отличался, пусть и считал себя гением.

Кто бы говорил. Ладно. Промолчу.

– Я получил посылку перед самым отъездом. Я вскрыл её. Проверил целостность контейнера. Он, конечно, отличался прочностью, однако всякое могло произойти.

И произошло.

– Дефектов контейнер не имел.

А заряд? Что тогда взорвалось? Что хлопнуло?

– И я счёл возможным оставить его до возвращения.

И это вновь же логично.

– Я понятия не имел, что этот идиот добавил во внешнюю оболочку малый заряд.

– Во внешнюю?

Чтоб, я ведь колбу и не разглядывал. И отец, глянув сверху вниз, всё же пояснил.

– Изначально контейнер представлял собой ёмкость с двойными стенками, пространство между которыми заполнялось изолирующим веществом, что помогало избавиться от утечки и внешних помех, которые могли проникнуть сквозь слой металла и нарушить работу поглощающего слоя. Но если колба определялась на хранение, то для безопасности контейнер помещали во внешнюю оболочку. Разъёмный, но весьма плотный, корпус, состоящий из нескольких слоёв. При смыкании рунный пояс работал, как дополнительный стабилизирующий элемент.

Киваю.

А папенька расходится. Вон и рукой размахивать начал. Левой.

– А этот идиот не только нарушил целостность рунного пояса, устроив разрыв по линии смыкания, но и внёс изменения во внешнюю оболочку. В итоге началось накопление энергии, скорость которого зависела от общей насыщенности в атмосфере, а в поместье она была весьма насыщенной. И при переполнении накопителей случилась детонация, что и привело…

Вот что меня всегда удивляло, так это то, до чего странно устроены люди. Вот взять Василия Громова. Умён ли он? Несомненно. Только ум этот какой-то однобокий, что ли.

В тварях разбирается.

В пространственных теориях.

В артефактах неимоверной сложности. Людей вон учил. Книжки писал. А с другой стороны – дурак дураком. И дело даже не в том, что семью свою просрал. Я, говоря по правде, раньше тоже не особо понимал, на кой она сдалась.

Нет.

В другом дело.

Он сейчас вот с пеной на губах рассказывает, как некто из завистников пытался убить его, несчастного, а вместо этого убил Громовых. И сам в этот рассказ верит. Вижу, что верит. В каждое слово. И фанатично так, когда и тень сомнения не допустима.

А ведь даже у меня эта теория о покушении кучу вопросов вызывает.

– Безусловно, когда я узнал о произошедшем, я едва не сошёл с ума.

Сошёл.

Только ещё раньше. И как часто с сумасшедшими бывает, сам того не заметил.

[1] Удивляться не стоит, поскольку в нашей истории одно время даже детей почтой отправляли. В 1913 году почта США приняла новые правила, которые позволили отправлять посылки весом до 5 килограмм. И люди воспользовались возможностью. Первыми послали своего ребенка по почте Джесси и Матильда Бигл из городка Глен-Эсте, штат Огайо. Они купили марок на 15 центов, после чего их новорождённый сын был доставлен бабушке. А миссис Стэйли из Стратфорда, штат Оклахома, выслала своего двухлетнего внука его тёте в Веллингтон, штат Канзас, уплатив 18 центов. Дети не упаковывались в какие-либо коробки или ящики, просто на одежду наклеивались марки, после чего малыши передавались почтальону. Нельзя сказать, что происходило это повсеместно, но случалось, пока в 1920 г не вышло отдельное постановление, запрещающее почтальонам принимать к отправке детей.

Глава 2

Глава 2

Господь дал человеку душу и вложил в неё искру силы своей, дабы помогала она отличать доброе от дурного, и первое творить, а второго избегать.

Из проповеди

Сумасшествие – это же не всегда дикие крики и слюни изо рта, смрад или ужас. У отца оно иное. Тихое. Приправленное пылью высоких идей и осознанием собственного величия. Оно, это осознание, однажды упало на глаза шорами, отсекая возможность видеть что-то, кроме прочерченного другими пути. А он и поверил. В ум свой великий. В избранность. В то, что эта избранность даёт ему право решать за других. И вовсе распоряжаться этими другими.

Только говорить бесполезно.

Сумасшедшим нет смысла рассказывать об их безумии, всё равно не поверят. И поэтому я просто спросил:

– И тогда ушёл из рода? Бросил всех?

– Да, не самый умный поступок. Признаю, – неожиданно согласился отец. – Я позволил эмоциям взять верх, что нехорошо. Но ситуация в некоторой мере меня оправдывала. Порой самый совершенный разум вынужден уступить низменным чувствам. Я испытал шок. И страх. И гнев в том числе. С другой стороны, оно и к лучшему. Я не был готов взять на себя дела рода, как того потребовал бы отец. Это бы означало крест на моей работе. А я не мог позволить себе прерваться. Но я оставил ему наследников, чтобы род не прервался…

Оставил.

Как котят в коробке у двери. Ладно, пусть очень породистых котят, но всё же.

– А ещё я желал разобраться с тем, что произошло.

– Разобрался?

– Виновный мёртв.

Не сомневаюсь. Или виновный, или того, кого назначили виновным.

– В тот момент я опасался, что, если останусь, всё может повториться. Я знал, что именно я являюсь целью покушения.

Само собой. Кто ж ещё.

Он ведь настолько зациклен на себе, что не допускает и мысли, что убирали не его.

– Расследование заняло время. И разбирательство. И суд… и когда всё закончилось, я понял, что не хочу возвращаться. Зачем? Опустевший дом. Старые порядки. Постоянное давление отца. Назойливое любопытство Варфоломея, который вечно лез туда, куда не должно. Вопросы задавал. Выискивал. Требовал. Жена с её коровьими печальными глазами и вечными страданиями…

Он скривился.

– В конечном итоге я давно уже существовал сам по себе. Громовы… достойные люди.

Это он явно произнёс нехотя.

– Однако они давно уже часть прошлого. И то, что произошло в тот день, в конечном итоге всё равно бы случилось. Рано или поздно…

Ещё одно оправдание, за которое папенька радостно ухватился.

– Старые рода, старые порядки… всё это тормозит прогресс. Замедляет развитие мира и общества. Впрочем, это вновь же слишком сложные материи. Сейчас не время и не место.

Вода ласкала руки.

Теперь я способен был ощутить её тяжесть. И силу поглощал кожей.

– А где место? И когда? – поинтересовался я, раз уж беседа складывалась.

– Позже. Если ты покажешь себя достойным сыном.

И снова взглядом буравит. Надеется, что я запрыгаю, убеждая, что всенепременно покажу? Но я стою. Смотрю. Жду продолжения.

А Тьма и Призрак подбирают капли силы.

Деваться мне всё одно некуда, спешить – тоже. Я понятия не имею, как выбраться с этой изнанки миров. А вот отец знает. И чую, физически он находится в совсем ином месте.

Убить его?

А дальше?

И главное, смогу ли я? Не стоит обманываться. Вовсе он не слабосилок. А о месте, где мы находимся, знает не в пример больше моего. Не говоря уже о прочем.

– Упёртый. В Громовых. Громовы всегда отличались абсолютно бессмысленным упрямством и полным отсутствием гибкости…

Честно, прозвучало комплиментом.

– Ты ещё юн, поэтому меня не покидает надежда, что я сумею достучаться до твоего разума, но…

– А ты жив? – я воспользовался паузой. – Имею в виду, не здесь, в запределье…

– Как ты сказал?

– Запределье. За пределом миров, следовательно, запределье. А что?

– Абстрактность мышления и способность подбирать ассоциации возможны при достижении определенной ступени развития. Следовательно, моя кровь всё-таки взяла верх, хотя я и не надеялся.

А то. Всё хорошее – его заслуга. Как иначе-то.

– Так жив или нет?

Он не хочет отвечать на этот вопрос.

Морщится.

Кривится. И всё-таки отвечает:

– Жив. Разум, к сожалению, не способен существовать в чистой форме, пусть даже тело зачастую становится обременением… – Василий Громов поднял руку, посмотрел на неё и опустил.

Но я тоже увидел – черные пятна-язвы, которые появились на коже. Они украсили ладонь этакой плесенью, выбравшись из рукава и протянув дорожки к пальцам.

– Мне пришлось рискнуть. И этот мир взял свою цену. Но я выжил. Меня ведь считают мёртвым?

– Считают, – не стал отнекиваться я. – И твои дружки, полагаю, в том числе. Ты ведь внёс изменения в ту штуку? Так? Они надеялись… на что, к слову, надеялись? Что она будет выкачивать силу из тварей, этакий небольшой завод по выработке мёртвой воды? Концентрированной энергии? А ты подправил и… завод замкнуло? А силу выкачало не только из тех созданий, которые вы к стеле прикрутили? Но вообще из всех?

Папенька изобразил улыбку. Именно, что изобразил, сразу видно, что при жизни он улыбался редко, и потому гримаса вышла уродливой.

– Пробой пространства требует энергии. Я уже не говорю об разнице энергетических потенциалов, которая и создала своего рода воронку за счёт силового перепада.

Точно, колобок…

Шизанутый, но очень умный колобок. Этакого не всякая лиса одолеет.

– Но получилось неплохо, – произнёс это папенька так, что стало ясно – собственным подвигом он всецело доволен.

– Они умерли.

– Кто?

– Да все. Сперва Глыба и его сын. Отмороженная дочурка тоже. Там, в подвале.

– Мастера жаль. Редкий талант. Он мог бы принести немало пользы.

– Ты поэтому пытался спасти его?

– Хорошим инструментом не разбрасываются.

Цинично. Но верно. И в портрет вписывается.

– Но он всё равно умер. Как и существа, которых вы отловили. Потом мама… к ней пришли, потому что ты сказал, что прячешь книгу в доме. Для кого ты её оставлял?

– Для друга. Только он не успел.

– Не больно-то он и спешил.

Это папенька не про Евгения? Сомневаюсь, что у него так уж много друзей.

– Он был в отъезде, – отец вновь поморщился. – А когда вернулся, то ни тебя, ни твоей матери не было. Дом также опустел. И за ним приглядывали.

– Люди Профессора?

– Кого-кого?

– Гранд-Мастера вашего. Профессора…

– Да, – отец кивнул. – Мой друг проверил тайник, но ничего не обнаружил. И пришёл к выводу, что книга потеряна.

А главное, спокойно так говорит.

– И не стал искать? Ни маму, ни меня?

– Я оставил этой идиотке достаточно средств на безбедную жизнь, но она умудрилась…

– Хватит, – я оборвал его резко.

Ну да, она виновата.

Виновата, что связалась с самовлюблённым кретином. Возможно, влюбилась. И поверила ему. Что родила ребенка. Что пыталась быть хорошей матерью, как это понимала.

И точно виновата, что спасала Савку.

– Из-за тебя к ней пришли. Твои друзья.

– Не друзья.

– Как пришли когда-то к Громовым. Или они тоже сами виноваты?

О, его выражение лица сложно было описать. И головой дёрнул, и сухо оборвал:

– Это больше не важно.

– Почему? Ах да, они все умерли, а идеи остались…

– В этой жизни постоянно кто-то умирает, – отец пожал плечами. – Смерть – процесс естественный. А перемены невозможны без разрушений. Но, повторюсь, это долгая и совершенно бессмысленная в данном случае дискуссия. Ты слишком мал и глуп, чтобы понять.

Куда уж нам, убогим.

– А имя назовёшь?

– Чьё?

– Гранд-Мастера. Профессора. Того, кто когда-то собрал ваш кружок. Того, кто направил тебя и Воротынцева на Север. Кто превратил кружок в тайное общество… Философы, да? почему Философы?

– Потому что, если бы ты был более образован, то знал бы, что философия – это «любовь к мудрости». Мы полагали себя мудрецами… – а вот теперь он на мгновенье сбросил маску. И я увидел человека бесконечно уставшего. Измождённого. Больного? Похоже на то. Значит, язвами дело не ограничилось. – Мы хотели изменить мир к лучшему. Мир ведь всегда только так и меняют, к лучшему. И никто никогда не задумывается о цене… имя? Для твоих знакомых из Охранки? Что ж… вряд ли они смогут хоть что-то, но почему бы и нет. Бестюжин. Игнат Илларионович Бестюжин.

Чтоб… а это вообще кто?

Ну, помимо того, что наше мировое зло?

И папенька охотно пояснил.

– Лейб-целитель из свиты Её Императорского Величества. Бывший уже. С позапрошлого года в отставке. Милейший человек. Начитан. Образован. Интеллигент. Сколь знаю, давно собирается переехать за границу. У него много друзей… но, может, ещё и успеете.

Так, имя есть.

Но стоит ли верить тому, кто его назвал?

– Он большой друг нынешнего ректора, который тогда ректором не был. Как и Игнат Илларионович не был лейб-целителем. Хотя и подавал надежды, но… впрочем, о том самого и спросите. Если возьмёте живым. Мы познакомились в университете. Он приезжал по приглашению студенческого научного общества. Принимал участие в дебатах, рассказывал о последних достижениях науки. Он часто бывал в Европе, вот и привозил оттуда, что журналы, что новости. Мы много говорили.

– О Вольных каменщиках?

– И о них в том числе. Задумка ведь отличная. Общество, в котором сословность не изживается, что невозможно, но переходит в другую плоскость. В котором важна не вереница благородных предков, старшинство рождения, что смешно вовсе… не личная сила, но лишь разум и польза, приносимая обществу отдельным индивидом. Торжество науки и научного взгляда…

Отец сунул палец под воротничок и поправил.

– Если возьмёте живым, передавайте привет. Скажите, идеи, как и сама природа, не стационарны. Они живут и развиваются, преобразуясь в нечто новое. И что я не держу на него зла. Первые всегда ложатся в могилу, но в этой мы будем не одни…

Как-то всё размыто.

Но имя – это хорошо.

Очень хорошо.

– Я исполнил твою просьбу?

– Да, – ответил я, глядя на отца, а ведь чёрные пятна появились и на шее его. Они выглядывали из-под ворота рубашки, поднимаясь выше. Правда, пока лицо не затрагивали.

– Тогда, надеюсь, ты исполнишь и мою.

Просьбу?

Похоже, мы добрались до сути.

– Постараюсь, – я не стал давать обещаний. – Смотря в чём она заключается.

– Поверь, ничего сложного. Сколь я знаю, ты собираешься представлять проект на выставке, – это было утверждением.

– Не только я.

– Это мелочи, – отмахнулся папенька. – Главное, что ты там будешь.

Не хотел бы, но придётся. Я кивнул.

– Отлично. Следовательно, тебе не составит труда взять кое-что с собой. Накануне мой друг передаст тебе одну вещь. Небольшую… примерно… – отец вытащил из кармана нечто.

Узкое.

Белое.

Четырёхгранное. Я даже не понял, что вижу.

Стела? Точнее копия её.

– Это… что?

– Небольшой подарок моим прежним соратникам, – отец убрал стелу в карман. – А заодно – мой шанс вернуться.

А вот это меня совсем не обрадовало.

Вернуться?

Вот на кой ему возвращаться? Заскучал в подполье?

– Надеюсь, мы договорились? – улыбка папеньки была широка и зубаста, как у крокодила. – А если тебе вздумается шалить…

Лёгкое движение пальцами. И кольцо вокруг сердца стянулось. Эхо боли прокатилось по телу, колени подогнулись и на ногах я удержался только чудом.

– Мы поняли друг друга?

Он отпустил поводок, позволяя мне вдохнуть. А я кивнул, надеясь, что выгляжу в достаточной мере напуганным. Впрочем, я и вправду испугался.

И разозлился.

Но второе – излишне.

– И если надеешься на своего приятеля, то разочарую, – а вот отец наблюдал за мной с интересом, таким, характерным весьма. – Шуваловы тебе не помогут. Ещё один прекрасный пример глупости и косности. Столько лет владеть сокровищем, азбукой иного мира, иного языка. И что? А ничего! Они молились на буквы, но не пытались составить из них даже слова, не говоря уже о предложениях или связном тексте…

Он взмахнул рукой, и проклятье разжалось, почти исчезло.

– Шуваловы не помогут тебе, Савелий. А вот я…

Передо мной появился разлом.

– Я многое могу сделать для своего сына. Если он меня не разочарует.

Да пошёл ты…

Благодетель.

– Да, отец, – я заставил себя склонить голову. – Я… постараюсь.

– Умница.