Текст книги "Громов. Хозяин теней 9 (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Тимоха скривился.
Мысль ему категорически не понравилась.
– Его бы допросить. Но допрашивать менталиста сложно.
– Синод пришлёт исповедника, – тихо произнёс Мишка. – И тот вывернет этого мозголома наизнанку, но…
– О том, что узнают, нам не скажут.
– Именно.
И доберутся ли до папеньки – большой вопрос.
– Вот поэтому я и его не трогал. А ещё проклятье… – я потёр грудь. – Не уверен, что оно на отца завязано. Вдруг да этот тоже может воспользоваться?
А большой вопрос, сумеет ли Синод правильно оценить риски. И станет ли вообще оценивать. Может, решит, что отдельно взятый менталист им важнее какого-то там пацана.
Не говоря уже о том, что вряд ли Евгений знает, где папенька прячется.
Связь через объявления – это… это конспирация.
– Сав, – Тимоха поглядел на Мишку, который продолжал ощупывать заплывший глаз. – Ты понимаешь, насколько это опасно? А если он действительно влезет тебе в голову? Если внушит, что…
– Что вы враги и завистники? Что только он меня понимает и ещё папочка?
Метелька фыркнул.
– Пупок развяжется. В ближайшие дни ему будет не до того. Большей частью, но…
План вырисовывался.
Кривоватый такой, но уж какой есть.
И смена отчества – отличный повод убедить Евгения, что всё в порядке. Что его установки работают.
– Только, – я щёлкнул Призрака по раззявленному клюву. – Надо что-то с Татьяной придумать… как-то объяснить, но…
– Рассказать всё, – Тимоха погладил Бучу, что свернулась у ног.
– А она… ну… одно дело, когда папенька умер. И совсем другое, когда он жив и хочет вернуться.
– Именно поэтому и рассказать.
Буча вытянула морду и приоткрыла пасть. Длинную морду её украшали усы, которые шевелились.
– А если она решит, что… что он имеет право? Вернуться там. Распоряжаться. Он, к слову, приказал помолвку разорвать. Как я понял, собирается Татьяну этому менталисту отдать.
Пасть Бучи захлопнулась, и чешуя на загривке встала дыбом, а из горла донёсся тихий угрожающий рокот. Кажется, кто-то категорически не был согласен с гениальной идеей.
– Поэтому и надо рассказать, – Тимохины пальцы скользнули по чешуе, серо-дымчатой с зеленоватым отливом. – Она имеет право знать.
Не знаю.
Как-то оно…
– Савелий, а если завтра она всё равно узнает? – спросил Мишка очень тихо. – И не от нас? А от какого-нибудь друга? Причём выставят так, что мы в её глазах станем лжецами? Я не говорю уже о воздействии…
– Воздействовать он не сможет, – я потянулся к Тьме, которая удобно расположилась под кроватью Евгения. Сдаётся, он не только не сможет воздействовать, он и встанет-то с трудом. – Не думаю, что у папеньки имеется запасной менталист.
– Воздействовать можно и без менталиста. Особенно, если подорвать доверие, – Тимоха уже принял решение. – А она нам нужна. Правда, ругаться будет…
Глава 7
Глава 7
В особенности большую пользу могла бы приносить фотография в осмотрах по делам об убийствах, виновные в которых еще не известны: здесь каждая мелочь имеет значение, а между тем часто при осмотре довольно трудно угадать, на какие именно мелочи следует обратить преимущественное внимание; фотография передаст все без упущений. Притом, как бы ни был добросовестен и тщателен осмотр, как бы он ни был ясно, последовательно, картинно и даже художественно изложен, описание никогда не может дать такого наглядного представления, как фотография.
«Практическое руководство для судебных следователей»[1]
Сестрица и вправду ругалась.
Матом.
Что сказать, истинные леди даже матерятся интеллигентно. И недолго. Потому что выругавшись, она выдохнула и жёстко произнесла:
– Нет. Он не может вернуться.
И добавила, словно пытаясь убедить себя:
– Не может. Просто вот взять и вернуться! И решать, что мне делать. Как он… почему…
– Тихо, – Тимоха надавил на плечи, заставив присесть. Посмотрел на Николая, который выглядел растерянным, но при этом сосредоточенным. Как человек, который мысленно перебирает способы решения проблемы. А поскольку вопрос затрагивал и его интересы, то мы решили, что ещё одна голова точно не будет лишней.
Мне, правда, было слегка неловко. Ну, за то, что сразу не рассказал, с кем встречался. Но, думаю, Николя поймёт.
– Решать, что нам делать, отец действительно не может. И вернуться. Ты же ему не сказал?
– О чём?
– Что мы заключили новый договор? С… Госпожой.
Тимоха произнёс это тихо. А я понял, что и вправду не сказал:
– Из головы как-то вылетело. И вообще, чем меньше он знает… кстати, с ней он, думаю, тоже рассчитывает договориться, но я пока не понимаю как.
Не взятку же предложит.
Или взятку?
Что вообще можно предложить богине… не что.
Кого.
Кого-то, кто её нужен сильнее, чем беглый Василий Громов.
– Тим, – я встал. – Нам надо ехать. К этому… к Бестюжину.
Если ещё не поздно.
Или уже…
Поздно.
Сколько времени прошло, пока я там в подвале валялся? А потом? Пока с Николя говорил. С Евгением этим. С…
– Тим, ты со мной. Миша… Тань, присмотришь за менталистом? Пусть спит. Тьма из него прилично сил выпила. Проспать в теории должен долго. И завтра проснётся не совсем здоровым.
– Совсем нездоровым, – поправил меня Николя и как-то так, что прямо не по себе стало. – Это госпиталь. Здесь всякое случается. Говорят, что в таких местах особенно легко подцепить заразу.
Ну да.
А уж когда руки тянешь к невесте главного целителя, так оно почти и неизбежно.
– Однако, – продолжил он тоном в высшей степени спокойным, – спешить вам некуда. После беседы с вами, Савелий, я связался с Алексеем Михайловичем. И узнал, что к преогромному огорчению последнего Игнат Илларионович Бестюжин скончался.
И почему я не удивлён?
Даже обидно как-то.
– Когда?
– Пока не скажу. Собственно, именно поэтому я и вернулся. Возникли некоторые вопросы… и не только относительно времени. Причину смерти тоже предстоит установить. Его везут сюда.
– Допрашивать?
– Боюсь, в том состоянии, в котором пребывает тело, сделать это будет затруднительно.
Прямо заинтриговали.
– А я… можно? Тоже? В смысле, побуду? На вскрытии? – я даже руку поднял. – Просто посмотрю⁈
– Савелий!
– Думаю, вреда не будет. К тому же, как показывает практика, порой ваше присутствие приносит несомненную пользу.
Это меня, похоже, похвалили?
Точно похвалили.
– Однако предупреждаю, что зрелище не самое приятное…
Мёртвое воплощение зла не впечатляло.
Точнее как сказать. Впечатляло, но не злом, а в целом… ну, топор, который по самый обух в череп вогнали, он всегда впечатляет. Этот топор до сих пор торчал из головы.
А из соседней глазницы – штырь.
И сдаётся мне, это всё не случайность.
– По-моему, кто-то очень не хотел, чтобы некроманты допрашивали Бестюжина, – заметил Мишка, глаз которого приоткрылся, а синяк вокруг приобрел приятный зеленоватый оттенок. – Ну не похоже это на случайность.
– Топор в голове – это действительно не похоже на случайность, – согласился Тимоха, разглядывая покойника.
И я поглядел.
И Метелька тоже. Он заявил, что выспался на год вперёд и один в палате точно не останется. Я подумал, что оно и вправду, когда вместе, тогда спокойней.
– Посмотрите, – Николай Степанович аккуратно повернул голову влево, продемонстрировав дыру в виске. – Я склонен согласиться. Кто-то проявил изрядную настойчивость, хотя… всё равно не понятно.
А сам покойный выглядел именно так, как должен выглядеть почтенный профессор. Седовлас, с аккуратной бородкой. Черты лица правильные. Он когда-то и красив был, да и сейчас тоже… нет, красивым его не назовёшь, но импозантным – вполне.
Кажется, это так правильно.
– Что именно не понятно? – я вытянул шею. По мне всё было понятно. Кто-то сильно постарался.
– Раны нанесли уже после смерти… Тимофей, вы не могли бы вытащить? – Николя указал на топор. – Только как можно аккуратней. Хотя нет, погодите. Его надо раздеть.
На профессоре был костюм светло-серого оттенка.
Штиблеты блестели. Из нагрудного кармана свисала тонкая цепочка часов. На пальце поблескивал перстень. И вообще, если бы не топор в голове, покойный выглядел бы на диво прилично.
– Погодите, – я удержал за рукав Мишку, который сунулся к покойнику. – Его бы сфотографировать. Ну и в целом, чтобы каждый этап. А то вдруг упустим что-то важное?
Нет, я не рвусь в специалисты, но в кино всегда и всё фиксируют. Тут же вон и за топор норовят схватиться голыми руками, наплевав на возможные отпечатки.[2]
– Пожалуй, мысль здравая, – Николя отступил.
А Мишка кивнул.
– Пойду. Может, у тех, кто его привёз, аппарат имеется.
– И это… – я проводил Мишку взглядом, перевёл на Тимоху. – Как-то… ну, не надо его руками трогать, что ли?
– А как? – удивился Николя.
– Перчатки. Потому что… вот мне проклятье прислали. На бумажке. А он ведь не бумажка. И как знать, чего они могли прицепить. К одежде там или под неё. Полезете раздевать, а под жилеткой бомба…
Николя отступил от стола и тоже поглядел на Тимоху.
– Не бомба, конечно, но да, Савелий прав, сюрпризы возможны, – произнёс тот. – Пусть сперва тени посмотрят.
Буча накрыла покойного мягким одеялом, расползлась, подгребая под себя тело, и откатилась, вернулась к хозяину.
– Заклятий нет. Проклятий нет. Силы посторонней нет, – произнёс Тимоха. И тут же добавил. – Во всяком случае такой, которая была бы ей знакома. Поэтому всё одно следует соблюдать аккуратность.
И инструкцию.
То есть сперва написать, подбросить Карпу Евстратовичу идею, чтоб место преступления и подозрительных покойников по инструкции осматривали, а потом заставить её соблюдать.
В общем, знаю, что нужно внедрять прогресс, но, похоже, мой будет только в бюрократизме.
– Вот, – Мишка вернулся с неприметным парнем, с плеча которого свисал довольно объёмный футляр. – Только пластин осталось немного, поэтому…
Я отступил к стене.
Тьму дёрнул, которая у стола крутилась, но тоже ничего-то этакого не чуяла.
– Что именно вам показалось странным, Николай Степанович? – переспросил я, благо, Николя встал рядом, чтобы не мешать работе специалистов.
Техника была… своеобразной.
Почему-то в памяти всплыл старый фотоаппарат, который держали чьи-то руки, хоть убей, не помню, чьи именно. Но они поворачивали его, что-то нажимали, щёлкали. И кажется, голос тоже был.
Чей?
Руки мужские. Старые… сосед? Какой-то дальний родственник матушки?
Какая разница? Просто вот вспомнилось. И нынешний аппарат на тот, из моей памяти, вовсе даже не похож. Он громоздкий, неудобный и с виду тяжёлый.
– Странным? – Николя отвлёкся на меня.
– Вы сказали, что не понятно, – пояснил Метелька. – А чего не понятно, когда всё понятно. Ему в башку топор всадили. Он и помер.
– Вывод очевидный, – Николай Степанович наблюдал за тем, как Мишка и Тимоха раздевают покойника. – Однако в корне неверный.
– Почему⁈ Топор же ж вон, торчит! – Метелька и рукой указал. Топор и вправду торчал. Его решили убрать уже позже.
– Его всадили уже после смерти. Причём спустя некоторое время.
– Но…
– Кровь, – я понял, о чём он. – Крови нет. Значит, он сперва умер, а потом кто-то вогнал в башку топор, пробил глаз штырём и проломил череп. Зачем?
– Николай, тут ещё… – Мишка махнул рукой, подзывая целителя. И я тоже приблизился.
Ещё одна рана.
Пулевая с виду, аккуратное такое отверстие с потемневшими краями.
– Стреляли с близкого расстояния. Приподними, – Николя не стал трогать покойного. – Да, выходного отверстия нет, значит, пуля внутри. Достану, можно будет сказать больше, но пока с виду что-то маленькое, может, дамский револьвер? Но опять же… крови нет. Рубашка!
Мишка послушно приподнял полу.
– И дырки нет, – заметил Николай Степанович.
– Как это? – Метелька высунулся из-за моего плеча. – Его что, из-под рубашкиной полы стрельнули?
– Нет, – у меня картина более-менее сложилась. – Его сперва убили, а потом переодели.
В костюмчик.
– Миш, а где его нашли? Как? Тебе не говорили?
– Григорьев?
– В кресле сидел, – отозвался парень, который что-то крутил в массивном коробе фотоаппарата. – Нас Карп Евстратович вызвал. Ну, уже потом. Но ничего не трогал. Я тоже вот снимал всё… снимки к утру будут. Мы вошли. Домина такая…
Парень поёжился.
– Здоровенная и пустая. Прям совсем пустая. Гулкая. Ни мебели, разве что шкафы остались, ни картин. Хотя прежде висели. На обоях остались следы… ковры тоже убрали. Вообще всё убрали.
Он поглядел на покойника.
– Только из кабинета не успели. Он в кабинете и сидел. В кресле. Пряменько так. И руки на подлокотниках. А напротив – череп человеческий. На макушке – свечка. Черепа. И камни в глазах. И книги тоже были, тетрадки всяко-разные… ну с ними Карп Евстратович разбираться станет. И Синод, наверное, тоже, но тут уж как договорятся.
Парень примолк, глянул на покойника и добавил:
– Не всё спалить успел. Небось, сбежать собирался, а свои и поняли, вот и…
Топором по темечку.
– Кресло надо будет осмотреть, – сказал Николя, разглядывая покойника, которого меж тем успели раздеть. А вот ещё одна рана, колотая, если я правильно помню, в печень.
И пара дырок с левой стороны темнеет.
– А с чего решили, что он палил что-то? – я поглядел на парня, а он на меня, с насмешкой, явно не понимая, что я вообще тут делаю. Однако ответил:
– Так это… камин там горел. Видать, тот, кто его того, следы заметать стал. Но тут наши приехали, вот он всё и бросил. А вам ещё много? У меня пластины только две остались.
– Сними его с лица и со спины, – постановил Мишка.
На спине я насчитал целую дюжину дырок разного размера и ширины.
– Интересно, – считал не только я. Николай Степанович обошёл тело. – Признаться, я такое вижу впервые… и да, его сперва убили, затем изуродовали тело. Переодели. Усадили в кресло. Вогнали в голову топор и штырь этот. Я, признаться, сперва решил, что эти повреждения сделаны чтобы затруднить работу Шуваловым или вовсе сделать невозможным посмертный допрос, но теперь… теперь не понимаю.
– А можно мне ближе глянуть?
Появилась у меня одна мыслишка.
– Руками только не трогай, – Николай Степанович отодвинулся в сторону. – Кстати, сомневаюсь, что камин использовали исключительно, чтобы сжечь бумаги…
Ну да. Я тоже сомневаюсь.
Муторно это.
Дом пустой. Дом чужой. Скинь бумаги в кучу, плесни водочки поверху и подпаливай, пусть себе горит ясно. А коли и пожар случится, так это, как говорится, не та проблема, на которой стоит заострять внимание.
В памяти всплыл эпизод из какого-то сериала.
– В жарко натопленном помещении тело будет остывать медленней, – произнёс я с расстановкой. – И сложнее будет установить время смерти… ну, мне так думается.
А то может, тут оно иначе устанавливается, не по температуре покойного, и я тут умничаю всем на смех. Но Николай Степанович смеяться не стал. Хмыкнул и, обойдя тело с другой стороны, коснулся кожи.
– Пожалуй… пожалуй, эта теория имеет право на жизнь. Чем выше температура, тем быстрее идут процессы разложения, следовательно… да, учитывать данный факт необходимо. И с точки зрения логики… тогда тот, кто это придумал, должен быть знаком с основами медицины. Хотя, о чём это я. Знакомых не только с основами в этом деле неприлично много.
Папенька?
Я почти не сомневался, что он приложил руки к этому вот покойнику. Подарил его Море в знак большой любви и раскаяния? Но…
Раны…
С виду они одинаковы. Как понять, которая? Так, с топором ясно.
– Но даже если так, то зачем это вот всё?.. – Мишка махнул рукой. – Ладно, могу понять, топор… или вот штырь. Или саблю там, пистолет… всё это понятно. По отдельности. А такое количество… и в целом? Зачем?
Я зажмурился и осторожно посмотрел на тело глазами Тьмы.
Нет.
Ничего…
А если… это смотрится почти извращением, но я понюхал. Да, запах лилий присутствует. И мыла.
– Его помыли, – сказал я, разгибаясь. – Его убили где-то совсем в другом месте, потом тщательно вымыли тело. Обрядили. Привезли в дом. И устроили представление.
Поэтому ни в книгах, ни в бумагах, ни во всём доме не найдётся ничего, что дало бы наводку на папеньку.
– И это вот тоже понятно, – сообщил Мишка презадумчиво. – Карп Евстратович давал мне читать некоторые… дела. Для понимания. Опыта у меня не хватает. Но преступник, если он умён, старается запутать следствие, создавая новые обстоятельства происшедшего. Однако сейчас какой смысл? Почему его было не оставить в своей одежде? Если всё равно отсутствие дыр на этой однозначно свидетельствует, что обрядили его после смерти?
Ну же.
Должен же быть признак.
Должен! Я просто упускаю его. Но он есть… и он нужен, потому что иначе не поверят.
– И эти раны…
– Не все смертельны, – заметил Николя.
Так.
Думай, Громов… с ранами понятно. Их нанесли, чтобы скрыть одну-единственную, которая и стала причиной смерти. И дело не в том, что смерть насильственная. Топор в голове изначально на это намекает.
Нет…
Так, если воспользоваться логикой. Одежда… одежда – это часть представления. Декорация, как кабинет, череп, книги и камин. Внешние элементы, призванные отвлечь внимание от другого.
Рана на ключице.
С виду неглубокая. Даже не рана, скорее уж царапина, будто кто-то ткнул, но уже притомившись.
– Николай Степанович, а вы не сможете понять, какая из них была нанесена первой?
– Боюсь, вот так сходу нет. И скорее всего нет, – он задумался. – Определённо, нет. Если тело свежее, то можно установить различия в скорости распада отдельных тканей, но в случае, когда прошло столько времени… Да и камин.
Ясно.
– Тогда… какие из них неглубокие?
– Мне будет проще понять, что искать, если вы объясните.
– Если я объясню, – я коснулся кончиками пальцев дыры в боку. Ничего. Прикасаться к покойнику неприятно, но я потерплю. – Боюсь, вы мне не поверите. Просто… понимаете… все эти топоры и гвозди, и прочее… они не для того, чтобы разрушить мозг.
– Возможно, это обряд? – предположил Мишка. – Скажем, его сочли предателем. В доме пусто, а значит, он готовился к отъезду.
Как и сказал папенька.
– Тогда почему ему дали подготовиться? Это ж времени требует. Дом прибрать, мебель вынести. Он мог бы просто сложить бриллианты в саквояж и всё.
– Какие бриллианты? – удивился Михаил. – Про бриллианты мне никто не говорил.
– Я образно. Не камни, но деньги там, чековую книжку. Ценное и лёгкое. Когда люди собираются бежать, они своё имущество переводят во что-то ценное и лёгкое, что можно сунуть в карман и утащить. А уж коврами и мебелью никто заниматься не станет. Если бы он подозревал, что ученики отъезд не одобрят, ушёл бы тихо. А он…
Он не ждал подвоха. Выражение лица спокойное. Умиротворённое даже. Мои пальцы скользят от раны к ране.
Печень.
И чуть выше… ничего. Я терпеть не мог вот это вот, когда приходится по ощущениям. Вот факты – дело иное.
– Он был уверен, что контролирует ситуацию…
До последнего.
А если…
– Миш, Тим, переверните его, пожалуйста.
Раны на животе пусты. В том смысле, что обыкновенны. Руки и ноги, покрытые мелкими порезами, точно зазубринами, я и смотреть не стал. К счастью, братья не стали уточнять и переспрашивать. Покойника споро повернули мордой вниз.
Вот она.
Я как-то сразу и понял, что это именно она. Пониже лопатки, почти у самого позвоночника. Небольшая. Аккуратная такая. Почти как от пули, только…
– Вот, – я коснулся и ощутил отток. – Тим, видишь?
– Ощущаю, – братец протянул пальцы. – Остаточную силу. И тёмную. Очень. Странно.
– Позвольте? – Николя потеснил нас и ткнул пальцами в рану. Хмыкнул. – Сама по себе она опасна, конечно… лёгкое пробито, но при наличии амулета можно дождаться помощи…
– Нет, – я покачал головой. – Амулет ему бы точно не помог. Его…
Говорить?
Вопросы возникнут.
Снова вопросы. Но и не сказать теперь нельзя. Думать надо было, Громов, что творишь.
– Его принесли в жертву, – произнёс я и выдохнул.
[1] П. В. Макалинский, «Практическое руководство для судебных следователей», 1901
[2] В нашей реальности отпечатки пальцев как доказательство в суде были впервые использованы в 1902 г в Великобритании. Метод начинает распространятся, получает популярность, но как часть доказательной базы официально он закрепляется только в 1922 г в СССР.
Глава 8
Глава 8
У многих инородцев, особенно живущих наособицу и в силу того свободных, как многие полагают, от тлетворного влияния цивилизации, весьма сильна вера в некие потусторонние силы, так называемых духов. Эти духи, по их утверждению, обитают в некоем третьем мире, промежуточном меж миром живых и мёртвых. И порой воплощаются в вещах или людях, влияя на их разум и поступки. Также другие люди, обладая тайным знанием, получают с ним и силу беседовать с духами, а порой и подчинять их собственной воле. Стоит ли говорить, сколь велика их власть над тёмными соплеменниками? Шаманы, не обладая даром, что было не единожды доказано, или обладая весьма посредственным, неразвитым, меж тем кривыми ужимками, плясками и прочими ритуалами, воздействуют на разум слабых и малых, пугая их неведомым…
Заметки путешественника
От признания этого небеса не разверзлись, молнии не громыхнули и только жирная мошка ударилась в тёмное стекло. Но для общей апокалиптичности картины мошки было как-то маловато.
Прям обидно даже.
Я тут сокровенным, можно сказать, делюсь, а ни воплей ужаса, ни отрицания.
– Да… пожалуй, это бы объяснило остальное, – произнёс Тимофей, склонив голову. – И в первую очередь прочие раны. Он спрятал одну среди многих.
Ну да, о чём и речь.
Как там по классике? Дерево в лесу, лист в кроне или дырку среди дыр.
– И наносил их разнообразно, именно, чтобы запутать, – Михаил основную мысль схватил на лету. – А топор и вовсе… эпатажно. Кстати, могло бы и получиться. Да, смерть выглядела бы странной, но мало ли странностей в этом деле.
Согласен. При прочих равных точно списали бы на коллективную казнь предателя высоких идеалов. Если так, то объяснение ничем не хуже прочих.
Но теперь у меня возник другой вопрос – кто это сделал.
И когда?
Евгений?
– А нашли его…
– На даче. За городом. Два часа езды.
То есть отлучиться из госпиталя Евгений мог бы. С его-то даром. Съездить туда, потом обратно… тем более не сегодня, а, скажем, вчера? Или позавчера? Или вообще… нет, покойник выглядит достаточно свежим.
С другой стороны, ткнуть в спину клинком ума не надо, но этого для жертвоприношения мало. Я обозначал, что это жертва, и меня слышали. Но я в целом с Морой связан.
А Евгений?
С третьей, вдруг у него артефакт какой имелся? Если книгу Шуваловых они добыли, то… что ещё могли получить? А вот что угодно. Кроме Громовых и Шуваловых были старые рода. А уж что было у этих вот бывших старых родов в запасниках, одна Мора знает.
Но вряд ли знанием поделится.
С четвертой… ладно, добыл он древний артефакт, пырнул дорогого наставника, отправив его душу известным мне путём. Но зачтётся ли эта душа подарком от папеньки? Снова вопрос… логичнее уж тогда предположить, что сам папенька всё и сделал.
Тогда получается, что не так уж он и болен.
И Мора… подарок приняла, а одаряющего не стала трогать? Не сумела? Не поняла? Или… и ещё. Профессор знал, что папенька предатель. Так какого он спиной-то повернулся?
Не сходится.
– Если вы уверены, что его принесли в жертву, мы обязаны доложить Синоду, – Николай Степанович склонился к ране, потом аккуратно надавил на кожу вокруг. – Кстати, похоже, что эта была нанесена живому человеку… но ни одна экспертиза мои выводы не подтвердит. Это скорее личные ощущения.
Я не экспертиза. Мне и ощущений довольно.
– Алексею Михайловичу, – предложил я. – И Михаилу Ивановичу. А они пусть сами с Синодом дела утрясают. Да и вообще… сомневаюсь я.
– В чём?
– А во всём… вот, Миш, ты веришь? Погляди на этого человека. Он годами скрывался. Выстраивал своё тайное общество. Собирал людей. Плёл заговор… а потом взял и тихонечко умер именно тогда, когда на него вышли?
– Не факт, что тихонечко, – Михаил обошёл стол по кругу. – Но да, я понял… хотя, конечно, и не такое случается. Создал то, с чем сам не справился.
– Создал… или руководил? Или думал, что руководит? Просто… вот слишком уж своевременно. Его нам просто подбросили… как вот приманку.
Мертвец был тих и молчалив, не спешил ни подтвердить мою теорию, ни опровергнуть её.
– Думаю, в кабинете найдётся много интересного, что подтвердит его причастность к незаконным опытам. Возможно, списки имён, лаборатории…
Чем больше я думал, тем яснее понимал, что так оно и будет. И Мишка кивнул.
– Уже, – сказал он. – Есть имена. И адреса… Карп Евстратович ближайшие дни будет очень занят. Или не дни. Недели, если всё сделаем быстро.
– А потом снова будет на сердце жаловаться, – проворчал Николай Степанович.
Мишка лишь руками развёл.
– Я настой сделаю. Укрепляющий. И проследите, чтобы принимал. И чтобы питался регулярно. Никому не станет легче, если он надорвётся или вовсе…
– Прослежу, – Мишка посмотрел. – Я тоже буду занят. И долго. Он просил вернуться, как что-то станет ясно. Сами понимаете, дело такое… и доверяет он не всем. Судя по некоторым именам, придётся… сложно. Понадобятся веские доказательства, да и то… не представляю, какими они должны быть, чтобы нам поверили. Государь лично контролирует это дело. И возможно, что до суда и вовсе не дойдёт. Ещё и Синод с его… в общем, сложно.
Сложно.
И главное, настолько, что ни на что другое сил не останется.
Не на это ли папенька рассчитывал? А что, план ведь хорош. И вообще, можно сказать, классика: убрать одного врага руками другого.
А значит, что?
Значит, возвращаемся к папеньке. Он, конечно, мудак и сволочь, но на что-то же рассчитывает… на что-то весьма глобальное. Надёжное. На что-то, что позволит ему вернуться в мир живых.
И не просто так, а победителем.
Спасителем?
И он отнюдь не мечтатель. Нет, план у него имеется. И надо понять, каким боком он нам выйдет.
– С одной стороны, мне хочется, чтобы ты ошибся, – сказал Мишка презадумчиво. – Но с другой, я отдаю себе отчёт, что, скорее всего, ты как раз прав. Вот только это снова всё усложняет. И там, наверху, найдутся те, кто решит, что слишком сложно – это не есть хорошо.
Не есть вообще плохо.
Но ладно.
– Вскрытие я всё-таки проведу, – проворчал Николай Степанович, сдерживая зевоту. – Потому как порядок должен быть.
– Будет, – сказал я. – И…
Я поглядел на стену.
– И надо допросить того, кого вы перевезли во флигель. Причём срочно. Он что-то знает. И что-то настолько важное, что они тратят время и силы, пытаясь добраться.
Поэтому он нам нужен. Причём чем раньше, тем лучше.
– Там сложно всё, – Николай Степанович потёр шею. – Его нам отдали неохотно. Если сперва сестра Еськова нисколько не возражала против обследования, то после резко изменила своё мнение. Причём высказалась весьма категорично. Мол, не желает, чтобы над братом ставили эксперименты. При этом даже переместила Леонида из старой клиники в новую. А та расположена на территории монастыря и весьма закрытого. Алексею Михайловичу пришлось вмешаться. И пациент находится в, мягко говоря, неудовлетворительном состоянии. За ним присматривали, но…
Не слишком себя утруждая.
Человек был худ.
Он и на человека-то походил весьма условно. Коричневая кожа, причём не от загара, а словно бы сама по себе, обтягивала кости. И плотно. Так, что каждая была видна отчётливо. Да что там кости, я швы на черепе разглядеть мог сквозь эту вот пергаментно-тонкую кожу.
– Его голодом морили, что ли? – тихо поинтересовался Мишка.
Мужчина, обряженный в рубаху, которая не прикрывала и колен, держал в руках кусок хлеба. И на Мишкин голос даже не обернулся. Он сидел, уставившись в одну точку, в стену палаты, и улыбался тихой улыбкой безумца.
– Скорее никто не давал себе труда напоминать ему, что надо есть, – Николай Степанович подошёл к пациенту и взял его за руку, ту, что сжимала хлеб. Руку он поднёс ко рту. И тогда ноздри непомерно огромного на этом узком лице носа дрогнули, и мужчина сам потянулся к еде.
Один укус.
Рука, которую Николай Степанович отпустил, падает. А пациент, проглотив кусок, целиком, даже не разжёвывая, снова замирает. И взгляд его устремляется к стене.
– Он не испытывает голода или жажды, однако всё одно тело нуждается и в еде, и в воде. Как понимаю, в прежней лечебнице за ним ухаживали не в пример лучше. Потому он и дожил до наших дней.
Человек не шевелился.
Он и моргал-то редко.
И как его допрашивать? Чтоб… но надо. Как-то вот надо…
– А вот в монастырской лечебнице больше уповали на милость Господа и молитвы, – Николя снова поднял руки. Широкие ладони казались несуразно огромными для иссохших рук. Но зеленоватая целительская сила окутала их, просачиваясь сквозь кожу. – И ему повезло. Еще несколько дней и даже я не помог бы…
Милость, значит…
– А она объяснила, почему перевела? – Мишка разглядывал Еськова пристально. – В монастырскую?
– Деньги. Лечебница стоила дорого. А женщина не так давно овдовела, вынуждена была съехать со съёмной квартиры. Наследство муж оставил скромное, а у неё дети… – сказал Николай Степанович. – Правда, сколь мне известно, дочь её получила наследство от дальней родственницы, весьма круглую сумму, которая составила недурное приданое. Да и сын не меньшую…
Ещё одно чудесное совпадение.
– Я разговаривал с ней. Пока она хотела говорить. Всё повторяла, что демоны забрали душу её брата, что она столько лет надеялась на помощь врачей, но они не помогали. А вот Господь всё видит и подарит ему успокоение.
– Что с ним? – шёпотом спросил Тимоха и поёжился.
Кажется, он увидел в этом безумце себя.
– Как ни странно, физически он вполне здоров. Истощён до крайности, само собой, но это поправимо. Уход. Забота. Занятия. Его нужно не только кормить и поить, но и выводить гулять, заставлять двигаться. Он не сопротивляется. Вообще по ощущениям он как бы и не здесь… кстати, повреждений мозга, как и следов их, я не обнаружил. Иногда случаются приступы, когда он кричит, но весьма краткие.
– Позволите? – Мишка шагнул вперёд. – Конечно, я ничего такого не пробовал, но…
Он вдруг издал низкий горловой звук, такой… неприятный до крайности. Настолько, что и Тьма зашипела.
И человек дёрнулся. Он повернулся резко так, и показалось, что в выпуклых, каких-то по-совиному округлых глазах его появилось осмысленное выражение.
Правда, тотчас исчезло. И он отвернулся.
– Что вы сделали? – спросил Николя.
– Позвал. Он не сошёл с ума, – Мишка присел перед безумцем. – Точнее это не то безумие, которое происходит от травмы головы. Просто его душа потерялась. Хотя и не утратила связь с телом полностью.
Безумец качнулся влево.
И вправо.
И губы его искривились, словно он того и гляди заплачет. Правда, длилось это всего мгновенье. И вот уже снова черты разгладились, вернув на лицо прежнюю безмятежность.
– Миш, а ты можешь её вернуть?
– Попытаться могу. Но… – Мишка не спешил подниматься, уже он взял руки, повернул ладонями вверх, разглядывая линии, точно пытаясь прочесть в них будущее. – Я получил знание. Много разного знания. Мои предки меня увидели. И она тоже… благословила. Если это можно так назвать. Но… понимаете, теория – это одно. А практика… это ж не дар, и не артефакторика. Это… это вообще странно всё! А у меня даже бубна нормального нет.
