Текст книги "Громов. Хозяин теней 9 (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Глава 13
Глава 13
БИТТЕРФЕЛЬД. Аэроплан «Цеппелин III» поднялся в 7 ч. 30 м. утра и направился к Берлину.
БЕРЛИН. Ровно в 1 час 30 мин. дня «Цеппелин III» показался над площадью Tempelhoferfeld. Приветствуя императора, аэроплан несколько раз опускался к земле и снова поднимался вверх, а затем, при колокольном звоне церквей и восторженных кликах стотысячной толп, собравшейся на площади, прилегающих улицах и крышах домов, направился к Крейцбургу и, описав большой круг, возвратился к императорской ставке, где произвел различные маневры. В 1 ч. 50 м. «Цеппелин III» благополучно спустился на Тегельском стрельбище.
Вести
Живём. Как-то время остановилось.
Холод.
Дождь. Серый, тяжелый, бесконечный.
Он хлынул вечером, с той стороны, серою стеной, словно спеша отрезать нашу гимназию от прочего мира. И третий день кряду лил без передышки.
С дождём пришла сырость, а с ней и холод, от которого не спасали ни одеяла, ни повешенный Орловым огонёк. И сам Орлов то ли от дождя, то ли от происходящего вокруг, погас. Рыжина его точно бы поблекла, а маска веселого разгильдяя почти исчезла. Он и ёжился, точно позабыв, что огневикам не положено мёрзнуть, то и дело дул на пальцы, мотал головой и, кажется, матерился, но мысленно.
Шувалов всё ещё отсутствовал.
Хуже, что отсутствовал не только он. Школа вымирала.
Полупустые классы. И осипший латинянин, который старается вести урок, будто бы ничего не происходит, но всё одно сбивается. А ещё мёрзнет, что поневоле роднит его с нами. Он кутается в сизую шаль, прячет пальцы в подмышки и, устав от холода, машет рукой:
– Встаём! Приседаем и разминаем руки… давайте, господа гимназисты… Мens sana in corpore sano…
Понятия не имею, что это значит, но вскакиваю радостно. В холоде тело быстро немеет. А латинянин принимается махать руками и поднимать ноги. Зарядка, значит. И по классу, оживляя тишину, разносятся смешки. А он не злится, но тоже улыбается и подбадривает:
– Давайет, господа гимназисты. Присоединяйтес! Живее! Бодрее…
Хмурый Георгий Константинович, заглянувший в класс, ничего не говорит по поводу этакого безобразия. Он указывает на меня и бросает:
– Заберу. Будем готовиться к выставке.
Школьный конкурс по понятным причинам всё-таки отменили. Но Георгий Константинович полон решимости не ударить в грязь нашими лицами. А потому я в очередной раз переписываю несчастный доклад, дополняя его выжимками из данных, что передали Орловы и Демидовы.
Образцы фабричных уставов.
Правил.
Штрафные санкции, в которых основной упор сделан на брак, при том оговаривается процент допустимого. И в противовес – поощрения, премии за отсутствие брака и перевыполнения нормы. Расходы на содержание штатного целителя и школ, а рядом – снижение процента брака, вызванного появлением новых рабочих, которых надо обучать и воспитывать.
И другое.
Много чего другого.
Георгий Константинович тоже внёс свою лепту. Не знаю, где он взял информацию, но взял же.
Продолжительность рабочего дня. Количество малолетних, в том числе на местных, петербуржких фабриках. Цены рыночные и в заводских лавках. Штрафы… Это всё надо обобщить. Не противопоставить порядку, но вписать в него, чтобы, не приведи Боже, у тех, кто будет слушать, и мысли не возникло, что мы сочувствуем мятежникам.
А потому слова мы переводим в цифры. Ведомости.
О выплатах.
Об удержанных штрафах.
Расчёты о полученных на руки деньгах…
– Штрафы стоит распределить по категориям, – я говорю осторожно. – Связанные с браком на производстве, с нарушениями трудовой дисциплины и прочие…
– Пожалуй… так, надобно будет подготовить листы с рисунками, – против ожиданий, Георгий Константинович показывает себя очень толковым наставником.
Он отбрасывает и язвительность, и недоверие. Его замечания дельны. И делает их он крайне аккуратно, не желая задеть. И сам же садится рядом считать. А глядя на кривые мои буквы морщится, но молчит.
И мы работаем.
– Да, отлично получается… – похвала его скупа, но мне приятно. – Попробуем черновой вариант… Савелий, вам нужно будет потренировать и само выступление. Речь должна быть чёткой и ясной, не слишком громкой, чтобы не было ощущения, что вы кричите, но в то же время и не тихой. А вот доклад я передам машинисткам. Простите, Савелий, но почерк ваш слишком отвратителен, чтобы написанное вами от руки можно было кому-нибудь показывать.
Да я как-то и не претендую.
Да я как-то даже и рад.
– Над ним мы ещё поработаем, – и прозвучало это угрозой. – Но сейчас катастрофически не хватает времени. Да и напечатанный текст выглядит солиднее.
По сравнению тем, что написан мной, однозначно.
– Возможно, получится сделать в нескольких экземплярах, – Георгий Константинович явно размышлял вслух. – Чтобы передать доклад комиссии…
Колокольный звон перебил его. Далёкий, размытый дождём, он заставил Георгия Константиновича повернуться к окну. И я повернулся с ним. Ничего не видать, кроме капель по стеклу, будто небеса рыдают над нами, грешными.
Да ну… чтоб… лезут же мысли в голову. Прям жуть берет. И я усилием воли прогнал их, сказав:
– Тезисы.
– Что? – Георгий Константинович отвернулся от окна и повернулся ко мне. – Какие тезисы?
– Доклада. Я предлагаю не перепечатывать его целиком, а сделать краткий вариант. Там же времени будет не так и много. А тех, кто захочет доложиться, так наоборот. Вот и надобно не весь доклад с цифрами, а сделать… ну, чтоб кратко. Чтоб взял в руки и быстренько прочёл. А полный вариант уже для какой-нибудь высочайшей комиссии, чтоб она там отдельно читала. Все равно решение принимать будут не на месте.
– Отличная идея, Савелий… всё-таки порой вы умеете думать.
Нет, это он серьёзно? Или издевается?
И вообще как к такой похвале относиться?
– А теперь давайте пройдёмся с самого начала…
И потом снова.
И повторить, пока не надоест. И когда надоест, снова повторить…
Еремей вернулся на третий день, ближе к вечеру. Болезненно-бледный, с рукой на перевязи. Он и двигался осторожно, как человек, который бережёт своё тело.
И шинель пропала.
И почему-то без неё Еремей казался меньше.
Суше.
Старше? Или даже старее? Чтоб, он ведь совсем даже не молод, но раньше я этого не замечал.
– Дядька Еремей! – Метелька вскочил с кровати, выронив учебник по арифметике. – Живой!
– Куда ж я денусь… если помру, кто за вами, олухами, приглядывать станет.
Он пытался улыбаться, но выходило криво.
– Пойдём, прогуляемся куда, – он оглядел комнату и, кажется, доверия она ему не внушила.
– Там дождь, – заметил Метелька.
– Не сахарные, не растаете. Тут, недалече, до беседки вашей… приветы передавать буду. Велено наособицу, чтоб без чужих ушей. И остальных охламонов покличьте, если недалёко. Тех, которые постарше. А малые где?
– В столовой, – сказал я, потому что за Серегой и Елисеем приглядывал Призрак. Вот не было у меня уверенности, что в этой замечательной школе можно жить без присмотра. – С Воротынцевым сидят, наново артефакт свой чертят.
И снова спорят. Серега с Воротынцевым, тихо так, тыча в исписанные листы. Столы сдвинули, раскатали поверх огромное полотно бумаги, склеенное из отдельных листов, его и мучают. Елисей же сидит в сторонке с огромным талмудом, только время от времени голову поднимает и добавляет пару слов.
Иногда, как я понял, даже по делу.
– От и отлично, – кивнул Еремей. – Это хорошо, когда дети заняты. Хотя оно и взрослых касается. Метелька, давай, собирай остальных. Сав, ты… в общем, поглянь, чтоб за нами никто не увязался.
Дождь шёл.
Точнее он протянулся из прошлого в будущее одной неразрывной полосой, склеив меж собой дни, которые были, и которые будут. В беседке вода пробиралась сквозь стыки в крыше, капала с мерзким раздражающим звуком. Еремей, впрочем, будто и не замечал ни воды этой, ни холода…
Он вытащил портсигар, а из него сигарету.
Вздохнул.
– Виноват, – сказал он, явно через силу. – Привык, что один и… дурак.
Рукой махнул.
Здоровой.
Скривился.
– Может, вам ещё в больницу… – робко заметил Орлов, который на Еремея смотрел с восторгом и ужасом.
– Да не, что могли, то сделали. Амулетики зарядили, а так-то там лежать – никакого здоровья не хватит. Старею я, – произнёс Еремей, выпустив сизый дым. – В общем так, детишки. В субботу вас повезут к Демидовым, в мастерские. Все. Охрана совместная, потому что в городе ныне очень неспокойно.
– Стреляют? – не удержался я.
– И стреляют, и взрывают, – Еремей поглядел сверху вниз. – Ещё прорывы случаются… последний утром близ Красненького кладбища[1], которое и забеспокоилось.
Как-то это прямо нехорошо прозвучало.
– Сильно?
– А колоколов не слышали?
Чтоб… а ведь звенели днём. Точно. Я ещё отвлёкся…
– Я думал, это так…
– И так, и этак… кладбище тоже старое. И непростое. Лет тридцать тому наводнение случилось. Две деревни, почитай, затопило вместе с жителями. Вот их и схоронили. А ещё рабочих чугунного заводика. Тёмная история была. Сказывают, что приказчики ворота заперли и люди не смогли из цехов выбраться.
Еремей затянулся.
– Хотя, думаю, врут. Но народу тогда погибло прилично.[2] Ну и сами понимаете, хоронили их наскоро…
Понимаем.
Настолько, что поневоле я начал вслушиваться в тишину. И нет, колокола молчали.
– И… как? – тихо спросил Демидов.
– Ничего. Справились. Некроманты с Синодниками, может, дружат, как кошка с собакой, но работать работают. Так что ничего этакого там выползти не успело. Но в городе с сегодняшнего дня объявлен особый режим.
Разумно.
И повод веский.
– Во избежание, так сказать, беспорядков.
– Войска?
– И войска. Войска тут давно, но теперь уже и гвардию дворцовую вывели. Там тебе газеток Тимофей Аристархович передал. Почитаете… чай, не глупые, умеете читать правильно.
Хорошая оговорка.
И я знаю, на что стоит обращать внимание.
– А из того, о чём в газетах не напишут? – спросил Орлов, бросив на меня быстрый взгляд. Я кивнул. Читать будем вместе. Коллективно, так сказать, обозревать происходящее в мире.
– О чём не напишут… сложно сказать. Может, не напишут, что особняк один на Миллионной штурмом брать пришлось. Тот, который князя Бартемьева.
– Н-но…
Лицо Орлова вытянулось. Он поглядел на Яра, а тот лишь руками развёл. Еремей же сигаретку размял и продолжил:
– Говорят, князь умом повредился. Огонь по палатам пустил, люди пострадали, некоторые и вовсе погибли. И сам он помер. Расследование будет, конечно, но так, для приличия. Ещё не напишут, что генерал-майор Бикулин вдруг испугался обвинений в растрате и решил дело, как оно издревле было. Правда, обвинениями его давно пугали, но видать, испуг медленно доходил. Не напишут, что взбунтовались рабочие на текстильной фабрике Морозовых…[3] вчера о забастовке объявили, требовали поднять плату и запретить штрафы с отписками, а сегодня пошли громить фабрику. Кто-то пустил слух, что войска вводят, чтобы их расстрелять.
Чтоб…
– Кровь?
– Кровь, – кивнул Еремей. – Куда ж без неё-то, родимой… хуже, что кто-то подвёз им оружие.
Кто?
Хотя… чего это я глупыми вопросами задаюсь.
– Слух пролетел, что Охранка получила новые списки, что в них все имена, кто причастен хоть как-то. И что принято решение всех на каторгу сослать, без разбору. А следом кинули призыв выходить на улицы.
Вышли.
Тут и думать нечего.
Орлов побледнел. У него ведь не только кузен служит, но и отец, и в целом родня. И Демидов голову повесил. Демидовы, может, и не из военных, но в стороне не останутся.
– Так что, ребятушки, там, – Еремей указал на забор. – Такое варево закипает, что чертям в аду тошно.
– Но справятся? – тихо спросил Орлов.
– Справятся, чего уж тут… справляются. Вам же велено сидеть и не вляпываться.
– Но… – Орлов стиснул кулаки.
– Никит, твоё время ещё придёт. Каждого из вас. Но пока… там ничего хорошего нет, такого, что могло бы за подвиг сойти. Свои на своих, и против своих. И солдатики не больно желают кровь людскую проливать. Понимают, что не на пустом месте оно всё туточки занялось. Что хватает правды и с той стороны. Потому гвардию и вывели, что оружие-то, которое у солдат, вполне может и в другую сторону повернуться, если слабину дать.
Может.
В моём старом мире оно и повернулось.
– Дарники сила, но пушки – тоже сила… и как бы не пришлось выяснять, какой больше. А уж если кровь рекой польётся, то…
Граница мира не выдержит. Ну, папенька… хотя, справедливости ради, не он виноват. Точнее не только он.
– Всё плохо, значит, – Демидов сказал это тихо и задумчиво.
– Нехорошо – это уж точно. Но и не так плохо, как оно может быть… потому пушки и молчат. С пушками всяко быстрее вышло бы, но Государь не хочет крови. Оно и правильно, – Еремей вздохнул и добавил. – Не всякую пролитую отмолить выйдет…
И тихо стало.
И показалось, что дождь – он не просто так. Что там, на небесах, кто-то рыдает над нами, грешными. Причём мысль была такой яркой, что я сам удивился. А потом отряхнулся. Э нет, что за ерунда.
Я и головой потряс, избавляясь.
Крыша едет, от перенапряжения, не иначе.
– Так что город перекрыт. Жандармерия работает. Гвардия работает. И у ваших родных сейчас хватает проблем. У всех.
– И…
– Громовы всегда верно служили короне. А Тимофей ныне – сила. И Михаил сила. И эта сила нужна, потому как разрывы, даже закрытые – это твари и погань. Твой батюшка, Никита, с огнём подсобляет, потому как город то и дело норовит загореться.
– Не сам? – спросил Орлов.
– Когда как… бывает, что и сам, а бывает, что и помочь хотят. Когда пожары, это и страх, и суета, и люди, которые со страху да от отчаяния на многое пойдут.
– Я тоже могу! Почему я тут сижу…
– Можешь, – перебил Еремей. – А тут ты сидишь, потому что дело у тебя такое – сидеть тихо. Чтоб у родных ваших хотя бы за вас голова не болела. Ясно?
Демидов кивнул. И Орлова толкнул, заставляя согласиться, хотя согласен тот не был.
Категорически не был.
– То-то же… и за малышнёй приглядывать, потому что гвардия гвардией, но… как показывает практика, порой от неё толку нет. А вы сами по себе мишень.
И снова холодом повеяло. Правду ведь говорит. И ладно, мы с Метелькой, мы-то особо никому и не нужны. Но в школе остались ещё дети. А дети… хочется верить, что этот мир не дорос до такого, но вера – штука эфемерная.
– К тому же выставке этой готовиться надо…
– Да какая выставка⁈
– Обыкновенная, – оборвал Орлова Еремей и новую сигаретку достал. – Та, на которое все нынешние узлы развяжутся. Если так-то…
Он разминал сигарету, не спеша закуривать.
– Убрать бы вас отсюда…
Орлов с Демидовым нахохлились.
– Но не выйдет. Не нравится мне оно… категорически, – он покачал головой и вздохнул. – В общем… даже тут с оглядкою живите.
Хорошая идея, что сказать. И словно в подтверждение его слов нервно заворчала Тьма. А потом и я увидел фигуру, что показалась на дорожке.
Показалась и застыла.
– Орлов! – раздался раздражённый голос. – Демидов! Курите, небось?
– Как можно, Георгий Константинович! – Орлов высунулся из беседки. – Мы просто вот… погулять вышли…
– Это я курю, – Еремей выглянул. – Уж простите…
Георгий Константинович приблизился.
– Что вы тут вообще делаете?
– Да… вывел детишек свежим воздухом подышать, – сигаретку Еремей сунул в рот, но прикуривать не стал. – Читал, что зело оно пользительно для растущих организмов, свежим воздухом дышать. Особенно тех, кто над науками чахнет.
И ведь звучало на диво серьёзно, но я хорошо знал Еремея, чтобы поверить в эту серьёзность.
– Ночь на дворе! – возмутился Георгий Константинович.
– Ночью воздух даже чище.
– Дождь! Холод!
– Самое оно, чтобы закаляться!
– Всё равно это непорядок… возвращайтесь! – Георгий Константинович окинул Еремея взглядом. – А о вашем самоуправстве я доложу!
[1] Кладбище было основано в 1776 году (по другим данным в 1757 году) на берегу Красненькой речки по инициативе прихожан церкви св. Петра Митрополита, располагающейся в деревне Ульянке.
[2] 7 ноября 1824 года в Петербурге случилось наводнение, в результате которого были практически полностью разрушены деревни Автово и Емельяновка. Кроме того, от воды пострадали бараки, в которых проживали рабочие Чугунолитейного завода, в результате чего погибло 152 человека. Они все были похоронены в братской могиле на территории Красненького кладбища.
[3] В нашей реальности Морозовская стачка – одна из крупнейших организованных забастовок рабочих Российской империи. Произошла в Орехово-Зуево 7—17 января 1885 года на текстильной фабрике «Товарищества Никольской мануфактуры Саввы Морозова, сына и Ко». В стачке приняли участие более 8000 человек. Причина – резкое ухудшение положения рабочих. В частности, с 1882 по 1884 год пять раз снижалась заработная плата. Так, в 1881 году ткач зарабатывал 55 коп. в день, а в 1884 г.– 41 коп., что составляло в месяц 9 ₽ 60 к. Таким образом, заработок в течение четырех лет уменьшился на 25%. Пятую часть заработка рабочего поглощали штрафы, кроме этого производились вычеты за освещение, баню, уголь. В подавлении стачки участвовало 3 батальона солдат и 6 сотен казаков.
Глава 14
Глава 14
На этих днях из Саратова доставлен в Петербург выдающийся преступник – член боевой организации партии социалистов-революционеров Карп Слепухин При обыске у задержанного было найдено оружие, нелегальная литература, компрометирующие бумаги и проч.
В Петербург Слепухина доставили в отдельном вагоне. Всю дорогу его сопровождал специально назначенный конвой.
Ночные известия
– Дядька Еремей, а вы куда ездили? – Метелька вытянул шею, чтобы убедиться, что Георгий Константинович за нами не увязался. Тот стоял внизу, в холле, задравши голову, и смотрел, куда мы идём.
Идём.
Туда, куда должно – в комнаты. А что Еремей с нами, так ему по должности положено порядок проверять. Проводит и проверит. Главное, вижу, что Георгию Константиновичу очень хочется что-то сказать, но он молчит. Только взгляд очень уж выразительный.
Еремей вздохнул, потрепал Метельку по макушке и поморщился.
– Туда, куда надо было… дружок мой старый, из числа вольных охотников, прислал записочку, что Сургат поговорить желает.
– А это кто? – Орлов и не собирался нас оставлять. Он даже ожил будто.
– Потом объясню, – ответил я. – Если вкратце, то один человек из моего прошлого. Бандит. Это он вас?
– Если бы… нет больше Сургата, – Еремей сигаретку вытащил и в карман засунул. – Он же ж сумел подняться. Весь город, почитай, под себя подмял. Старых, кого поклониться заставил, а кто не захотел, того на покой препроводил со всем уважением.
Полагаю, что на вечный.
Еремей глянул на Орлова, который слушал, затаив дыхание.
– А тебе и вправду интересно?
– Ага, – Никита кивнул. – А вы с ним как познакомились?
– Да… как… обыкновенно… он меня убить попытался. Я его.
– А потом подружились?
Еремей, кажется, слюной подавился.
– Чтоб тебя… болтун рыжий!
– Да я так, спросить просто…
– С Сургатом дружить – что с крокодилом. Видал?
– Ага.
– А я вот нет. Говорят, здоровенная тварюга такая и с зубами…
– Точно. У него шкура с чешуёй, крепкая очень. И ценная. У отца есть портфель из крокодиловой кожи, – Орлов перегнулся через стропила, вглядываясь в сумрак коридора. Зря. Георгий Константинович ушёл. Недалеко, до столовой, где распекал повара за холодный ужин.
– Ишь ты, – подивился Еремей. – Значит, от крокодилов хотя бы польза имеется, на портфели пустить можно. А Сургат… гнилой человечишка. И расстались мы не добром, потому-то и удивился я. Но человечек тот, который весточку передал, он не просто так, он специально искал меня. По поручению, так сказать…
Я распахнул дверь в комнату. Раз на улице нельзя, то тут посидим. Правда, не скажу, что тут сильно теплее. На подоконнике вон лужа разлилась, от края до края, того и гляди на пол потечёт.
– И тот человечек сказал, что прижало Сургата крепко. Что-то он не поладил, и отнюдь не с разбойными людьми, а с теми, с которыми сам не справится. И что не я ему нужен, но те, кому я служу, чтоб защиту дали. И за это Сургат готов платить информацией. О том, кто ему дарников искать поручал, как оно шло и куда отправлялось. Многое он знал, а в доказательство, так сказать, намерений, в записочке той два имени черканул, и адресок, по которому нашли с полдюжины детишек. В общем, я и решился. Сургат поставил условием, что один я прийти должен. Что мне он верит, точнее не мне, а клятве нашей, а уж там – как пойдёт.
– И ты пошёл?
– Пошёл, а что делать. Подумал, авось и вправду… Сургат, может, и дерьмо редкостное, но умный, зараза… и связи имел. Если кто-то что-то и знал бы, то он… вот…
Еремей замолчал.
Взглянул тяжко.
И вздохнул.
– Мне уже Тимофей Аристархович высказался… так что да, дурак. Как есть дурак. Но привык я один. Вот и вляпался…
– Не встретил?
– Встретил. Отчего же… Сургат прятался. Хорошо. Платье бабское напялил, благо, ему не впервой. Белый. Худющий. И злой, как чёрт. Поговорить чутка успели. Сказал, что после смерти Воротынцева к нему явился человек, назвался большим другом Сергея. И предложил помощь. В обмен на работу. Мол, одна смерть не должна людям планы ломать.
Еремей подошёл к подоконнику и, ткнув пальцев в лужу, проворчал:
– Вот вроде школа хорошая, крепкая, а порядка всё одно нету… так вот, всё просто. Сургату подсобят с оружием. И не только оружием. Против него в городе Каюн выступил. Это вор из числа старых, уважаемых крепко. Он над всем обществом выбран был. Так-то сам в дела не лез, но если что рассудить надобно, к нему шли, кланялись. Справедливым был человеком…
Я ткнул в спину Орлова, глаза которого опасно заблестели.
– Не увлекайся. Там всё не так красиво, как они поют.
А то ещё наберется этой дури, лечи потом.
– И когда Сургат стал город под себя подминать, Каюн заявил, что оно не по праву, не по закону. Что не из тех Сургат людей, которых уважать можно. Много чего говорил… а главное, впервые отошёл от обычая своего, не вмешиваться. Клич кинул. И собрал вокруг себя недовольных. А таких нашлось изрядно. Но ещё больше было тех, кто молча в сторону отступил… вот… Сургат бы не справился, один против всех. А ещё слух пошёл, что Каюн старых дружков кликнул на помощь, ещё каторжных, которые должны были приехать на днях и город взять, порядок возвращая. Не успели.
– Помер? – угадал я.
– Точно.
– Прорыв?
– Он самый. И Каюн, и охрана его, и другие, кто рядом был. Там уж город добить получилось легко. А прибывшим Сургат поклонился, сказав, что всё разумеет и не собирается закон нарушать. Долю платить станет, порядок блюсти тоже. На место чужое не претендует и клянется уважать того, кого общество на место Каюна назначит, чтоб судил да рядил. Главное, чтоб этот человек в дела Сургата не лез.
– И согласились? – вот теперь Орлов был разочарован.
– А то, – хмыкнул Еремей. Кому война надобна? Ттем паче, когда увидели, что и за ним людишки стоят. Людей тех Сургату новые друзья дали, а у тех друзей – свои друзья, которые крепко проблем добавить способны.
Еремей стул подвинул и сел, тяжко, неловко. Но никто не дёрнулся помогать.
– На том война и закончилась. Сургат получил свой город, общество – деньги, которые и дальше шли на грев, а сам город – относительный порядок. Говорит, что эти… друзья… и помогали оный порядок поддерживать. Прижали чужаков, лиходеев и прочую шушеру, чтоб не портила отчётность. А ещё обучили других, как пользоваться артефактами, которые дар распознают…
Вот только Сургат быстро понял, чем оно чревато.
Его друзьям сам Сургат был не особо и нужен, во всяком случае, независимым.
– А потом то одно, то другое. И вот, уже не хозяин города, но не пойми кто. Сам он признался, что подмяли его те, кто именовал себя «Новым миром». И всё чаще дружеские их просьбы звучали, как приказы…
Это Сургату не нравилось.
Еремей же дотянулся до лужи, провёл пальцами, вычертив дорожку, которая тотчас исчезла. Следы на воде долго не живут.
– Сургат обладал отменным чутьём. Он не понял, что произошло, но его новые друзья определённо забеспокоились. Сперва они перестали забирать найденных дарников, велев держать до особого распоряжения. Потом стали исчезать сами. А распоряжения передавали по телефону. Следом начали умирать люди. Сургат не назвал имена, но сказал, что люди эти стояли высоко. И умирать им было незачем. А ещё, что некоторым людям по его поручению передавали подарки…
Взятки.
Ну да, куда ж без них.
– Имена назвал?
– Некоторые. И да, это уже не важно… главное, что рассказать он ничего толком и не успел. Так, по верхам, показывая, что знает изрядно, что есть ему, чем заплатить за ласку. Нас накрыли там, в подвале… в общем, очнулся я уже в другом месте. Честно, подумал, что на том всё, конец, но…
Выжил.
Это хорошо.
– Там меня Тимофей Аристархович и отыскал… благо, хватило ума уже из города Михаилу позвонить… – Еремей потёр бок и, поймав взгляд, покачал головой. – Это так… просто бока намяли, чтоб не дёргался. А толком-то поговорить они не успели. То ли сами не знали, о чём, то ли не велено было трогать. Потому и кости целые. И в принципе, неплохо…
– А кому тебя передать собирались?
– Скажем так… сдал Сургата тот, кто метил на его место. А уж кому он собирался меня передавать, о том ныне жандармерии рассказывает. Там… будут чистить город. Хорошо чистить.
За город остаётся только порадоваться.
– И думаю, что не только этот город… зараза успела расползтись. Вот и всё… идите-ка спать, детишки. А то время…
Время.
Тик-так.
Позднее.
И я проваливаюсь в сон, а потом просто проваливаюсь. Полёт, который длится и длится. И рывок. И чувство удара. Боль, кажущаяся фантомной, и раздражение.
Да сколько можно-то?
Нарисованное небо. Ненастоящая трава. И я лежу, раскинув руки, посреди этого великолепия.
– И долго собираешься валяться?
А вот и папенька.
– Не знаю. Сколько надо?
– Нисколько. Вставай. Изживай уже мещанские замашки.
Ну да, мы ж аристократы, нам на траве валяться невмочно. Послать бы его куда подальше, но нужен же.
– Извини, – я поспешно поднялся. – Я думал, это сон.
Папенька кивнул и снизошёл до пояснения:
– Явления схожие. Не зря древние полагали, что сон – это путешествие души по иным мирам и пространствам.
Папенька стоял, сцепив руки за спиной.
Интересно, а одежду он придумывает? Или я вижу его таким, какой он на самом деле? Я поднял руку. Надо же, я в ночной рубашке. Дурацкий наряд, если честно, но тут такое принято. А папенька вот в добротном костюме. Двубортный пиджак, жилет.
Из кармана цепочка часов выглядывает.
Костюм запоминаю, так, на всякий случай. И в лицо всматриваюсь пристально, но сейчас никаких пятен, никаких примет болезни.
– Таким образом, можно говорить о создании условий перехода сущности в энергетическую форму… – вопрос о путешествиях души, кажется, интересовал его куда больше моего самочувствия.
– А я не помру? – поинтересовался я капризно. – В прошлый раз едва не помер. Но там Николаша пришёл и вытянул. В гимназии ж целителей нет!
Папенька скривился и так… ну да, ты тут о космических кораблях рассуждаешь и просторах Вселенной, а тебя с какими-то пошлостями перебивают. Но до ответа он всё же снизошёл.
– Твое состояние было побочным эффектом воздействия препарата. Но без него ты не мог войти в нужное состояние, чтобы проложить тропу.
– Да…
– В настоящее время мы лишь воспользовались тропой. И твоему здоровью ничего не угрожает.
Отличное объяснение.
Сделаю вид, что поверил. Но сомнения на лице были, если отец нервно дёрнул головой и заявил:
– Ты должен мне верить!
Причём с наездом… нет, он, может, где-то там и гений, но в людях ни хрена не разбирается. Ему бы по-хорошему обнять сына, заверить, что он волновался, переживал и далее по списку. Вот у Евгения, даром, что менталист, подход отработан.
А тут… обидно даже.
Слегка.
– Я верю… а почему ты ушёл? – и в глаза заглянуть. Ресницами хлопнуть наивно-наивно.
– Так было нужно.
Удивительно универсальный ответ. А главное, ничего не объясняющий.
И судя по мрачному выражению папеньки, объяснять он ничего не собирается, а если я буду настаивать, разозлится. Надо иначе, чтобы у него не возникало сомнений, что Женечкины установки работают, как надо.
– Я по тебе скучал, – прозвучало, как по мне, фальшиво, но отец кивнул и ответил с вымученной улыбкой.
– Мужчина должен быть сильным.
– Я старался. Я… мало помню о том, как было раньше. Меня побили, а потом я заболел. Я думал умру, но мама…
Щека папеньки дёрнулась.
– Она была не слишком умной женщиной, – обрезал отец.
Ну да, это именно то, что хочет услышать каждый ребенок. Умная или нет, но Савку она любила и оберегала, как умела. И не её вина, что всё вышло именно так, как вышло.
– Но красивой, – заметил я упрямо.
– Да, этого не отнять, – голос его стал немного мягче. – В конце концов, от женщины большего и не нужно. Красота и способность родить здорового ребенка.
– Тимоха здоровый… вообще здоровый! Вот такой, – я развёл руками. Потом спохватился. Это уже совсем по-детски, а я не младенец. Но папенька и эту непосредственность скушал.
– У Громовых сильная кровь, хотя, конечно, моего ума ему не досталось.
Как и твоей совести, но это, скорее к счастью.
– Как его здоровье? – поинтересовался папенька. – Пройдёмся? Не люблю беседовать стоя, это сковывает. А движение дарит свободу.
И произнесено это было довольно странным тоном.
– Ага… а тут всё вот такое?
– Какое?
– Полустёртое. Как будто ненастоящее. Нарисованное, – как ему объяснить-то?
– На самом деле всё зависит от точки приложения. Ты здесь присутствуешь своего рода энергетическим сгустком личности. Ты нематериален для этого мира, отсюда и воспринимаешь его искажённо, как и он воспринимает тебя, – отец заложил руки за спину. – Если переместиться физически, то данный мир вполне материален, но… здесь, пожалуй, будет отчасти верна аналогия с тенями. Они не способны существовать в нашем мире без привязки к органическому носителю. Он разрушает их структуру. Так и этот мир будет разрушать нашу.
– Без привязки?
– Привязываться не пробовал, но даже краткое нахождение здесь во плоти имеет свои последствия.
– Ты болен⁈ – прозвучало, кажется, в достаточной мере взволнованно.
– Скорее правильно будет сказать ранен. Энергетика мира повлияла на меня.
– Но…
– Но не так сильно, чтобы стоило беспокоиться. Я восстанавливаюсь.
– И выздоровеешь?
А вот щека снова непроизвольно дёрнулась. Нервный тик, похоже?
– Непременно.
– Хорошо… – я позволил себе радостную улыбку. И папенька ответил на неё сдержанным кивком.
– Так что с Тимофеем? – поинтересовался он. – Евгений говорит, что он окончательно поправился.
– Да. И Буча растёт. Раньше была мелкой, а теперь больше и больше. С каждым днём!
– Тени… у тебя ведь тоже есть?
– Да.
– Как получилось?
– Ну… – врать нельзя. Вдруг он тоже способен чувствовать фальшь? Или в целом-то… значит, правда и ничего, кроме правды. – Вообще случайно, если так-то… я ещё не знал, что я Охотник. Болел, говорю же. Потом детдом этот. И в голове всё мутное, тяжёлое. Ещё глаза. Я тогда ослеп вообще. Но чуял неладное. Такое. Ну не такое. Неправильное. А потом тень увидел. Ничего не видел, а её увидел. Мне её подбросили. Убить пытались. Но эта другая тварюка, которая в приюте завелась.
