Текст книги "Громов. Хозяин теней. 7 (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 4
Глава 4
Придя в школу, я, как научили меня дома крёстная и маменька, поклонился учителю в ноги, а крёстная поклонилась ему в пояс и, вручив в подарок принесенные крендели, просила его не оставить меня своею заботливостью, а главное – не дать в обиду моим товарищам. В первый же день меня поставили к так называемому форшту с буквами, довольно большого размера, наклеенными на палке, и я начал выкрикивать вместе с другими стоящими тут мальчиками; а, бе, ве и т.д. В первом приходском классе учение наше ограничивалось только букварём, начатками православного учения и писанием палок. Об учении и вовсе помню мало, зато хорошо помню, что розги у нас в то время очень часто пускались в ход, и ученики друг дружку пороли с каким-то удовольствием.
Воспоминания о школе [1]
– Вы делаете успехи, – Ворон вымученно улыбнулся. Надо же, какой-то он весь мятый, невыспавшийся. Мы-то – понятно. Пока облеглись.
Пока наговорились.
И пусть спать нам дозволили аж до девяти часов и пропустить заутреню, но и этого было маловато. А потому Метелька то и дело позёвывал в рукав, и я, глядя на него, чувствовал, как начинает корёжить от желания тоже зевнуть, но держался из последних сил. Орлов вот не держался, но как-то так выворачивал голову, что его зевание заметно не было.
Но это мы. А Ворон-то с чего?
Или уходил из гимназии?
– Я стараюсь, – ответил я.
– И это похвально… весьма похвально…
Ощущение, что мыслями он далёк и от нас с грамматикой, и от латыни. Вон, то и дело взгляд к окну поворачивается.
А Демидов в гимназию так и не вернулся.
И это тоже вызывало беспокойство. Причём не у меня одного.
Но сижу. Пялюсь в книгу. Пишу чего-то, старательно выводя закорючечки букв. Рядом пыхтит Метелька. Орлов в дальнем углу грызёт перо, раздумывая над сочинением, которое ему Ворон задал. А вот Димка малых сопровождать отправился, в клуб артефакторный. И снова вот это ощущение мирной окружающей бытовухи. Липкое. Обволакивающее. Убаюкивающее. Так и тянет поверить, что на самом деле всё-то хорошо. А мои фантазии – фантазии и есть.
– Что ж, думаю, на сегодня хватит, – Ворон не выдержал первым, встрепенулся, мотнул головой и, сняв очки, протёр их. – Прошу меня простить…
– Что-то случилось? – поинтересовался Метелька. – Может, вам помочь чем?
– Чем? – Ворон усмехнулся.
– Ну… не знаю… можем стулья поносить. Или столы.
– Куда?
– А куда скажете! Ещё книги! Книги мы хорошо носим, правда, Сав?
– Ага, – я подтвердил. – Вон, давече, помогали этому… инспектору… как его? Он нас с собою взял! Ездили в министерство. И после на типографию ещё!
Надеюсь, прозвучало в достаточной мере хвастливо.
– Пару часов проторчали! – пожаловался Метелька. – Чегой-то у них там то ли не готово было, то ли ещё не совсем, чтобы готово, то ли готово, но потеряли… а он нам опосля пирогов купил!
– После, – Ворон вяло улыбнулся. – Да, с инспектором нам повезло…
Как-то весьма двусмысленно это прозвучало.
– Ага. Хороший дядька. Только водить не умеет! Едет и молится! Прям в голос! – Метелька подул на тетрадный лист, чтоб чернила быстрей высыхали. – А так-то ничего… так что подумайте, ежели вдруг, то зовите! Мы скоренько сделаем!
– Всенепременно воспользуюсь, – пообещал Ворон и, словно спохватившись. – Георгий Константинович сказал, что вы будете принимать участие в работе дискуссионного клуба? Мы как раз начинаем сегодня. Поэтому, собственно, я несколько и не в форме. Готовился…
Ага. Всю ночь над тезисами корпел.
Ну-ну… чтоб тебя. Не нужно было уезжать. С другой стороны, если б не уехал, что бы с Демидовским дядькой стало? Вот то-то же. Хоть ты и вправду разорвись, а?
Или…
Или нужен кто-то, кто будет приглядывать за Вороном издали. Ну, на случай моего отсутствия.
– Какой-то он странный, – заметил Орлов, когда Ворон, откланявшись, вышел. – Точно пришибленный…
– Слушай… а твой папенька может сюда Еремея пристроить? – поинтересовался я. И Никита вздрогнул и проснулся.
– Серьёзно? – уточнил он осторожно. – Тебе учёбы мало?
Не мало. Но Танька права. Нельзя объять необъятное. И, конечно, Орлов с компанией – это сила, но сила молодая, дурноватая и склонная к глупым подвигам.
По себе сужу.
А вот Еремей сумеет приглядеть, оставаясь в тени.
Минус…
Минус, что Еремей уже пытался с борцами за всеобщее благо контакт наладить. И чем это чревато? Думалось с недосыпу тяжко. Итак, сам Ворон с Еремеем не встречался, насколько помню. А вот наблюдатели, которые Светочку пасли, его должны были бы видеть. Донесли? Доложили? Кому? Ворону или ещё кому-то? И во втором случае связался ли этот кто-то с Вороном? Хотя… он и в госпитале был. И Светочкин условно-покойный приятель опять же. Нет, связь Еремея с нами – давно не секрет. Но секрета мы и не делаем.
Военное прошлое – тоже.
А вот пристроить грамотного наставника к чадушкам, изнывающим от условного безделья – это вполне в духе местной аристократии.
Тьма, которая выскользнула за Вороном, показала, как он нервно расхаживает вдоль ограды. Вот перебросился парой слов с охранником. Угостил того сигареткой. Надо же, а сам ведь не курит. Что-то добавил, шутку, похоже, если охранник расхохотался. Тьме я велел не приближаться, потому что… неспокойно как-то.
Вот охранник рукой махнул, выпуская.
Ну да, гимназия – это ведь не тюрьма, тем паче Ворон – наставник. Школяра бы задержали, а наставника-то зачем? Правда, далеко он не ушёл…
Я озвучил свои мысли Орлову.
– Пожалуй, – Никита умел быть серьёзным, хотя и не любил. – Ну да… тем более у меня нет возможности заниматься дома, а Орловы всегда служили… и весьма важно сохранять хорошую физическую форму. Я сегодня передам.
Хорошо.
И даже отлично. Даже если не пустят на постоянной основе, то заниматься в том же зале разрешат. Должны. А уж это даст повод появляться на территории школы.
Ворон нервно прошёлся к дороге и остановился, скрестив руки за спиной. Во всей фигуре его ощущалось какое-то нервное напряжение. Будто он того и гляди плюнет на всё и бросится бежать.
Куда?
Или откуда?
Вот он вытащил часы, откинул крышку. Постучал, потом поднёс к уху, прошептав что-то этакое. Убрал. Перекатился с пяток на носки и обратно. Оглянулся, убеждаясь, что один, и медленно двинулся вдоль улицы. Время близилось к полудню.
– Так… мне надо пройти… а то поводок…
И так пришлось удлинить, но если Ворон пойдёт и дальше, я его упущу.
– Сав… – Орлов щёлкнул перед носом пальцами. – Если надо выбраться, тут в одном месте дыра имеется.
– Далеко?
Ворон снова остановился. Он как будто размышлял, не способный решить, куда ему идти и стоит ли ждать.
– Нет, тут рядом как раз. За кустами вот.
За кустами? Это хорошо, что за кустами.
– Давай, – согласился я.
Успел.
Бежали.
И Орлов сам раздвинул тяжёлые ветви чего-то зеленого и колючего с виду. Главное, что ветви эти, пробиваясь сквозь чугунную решётку, прятали дыру в оной. Не сказать, чтобы большую, но хватило протиснуться.
– Ты надолго? – уточнил он.
– Думаю, что нет. Если вдруг кто искать станет…
– Придумаю чего-нибудь.
– Метелька, тут останься. Мне одному проще
– Тогда мы в лабораторию, – сказал Орлов. – Раз уж на выставку собрались, то надо не с пустыми руками.
И верно.
Ворона я не упустил. Он прогуливался по проспекту, неспешно, как и подобает приличному человеку. Время от времени он оборачивался.
И снова доставал часы.
Смотрел в них. Потом на небо, которое ныне посерело, намекая, что дождь-таки будет. И снова на часы. А затем и дальше шёл.
Добравшись до перекрёстка, Ворон остановился. Покрутил головой и столь же неспешно двинулся обратно. Правда, теперь он останавливался у каждого магазинчика, то ли содержимым витрин любуясь, то ли своим в них отражением.
А вот мальчишку, вынырнувшего из подворотни, Тьма заметила первой. Тот, поднявши камушек, кинул в Ворона.
Попал.
И свистнув, помахал рукой.
– Ах ты! – наиграно возмутился Ворон, и бросился за мальчонкой.
Чтоб вас… улица прямая, широкая. И просматривается отлично. В тень я нырну, но время сейчас не лучшее, да и…
Ладно, близко я подходить не собираюсь, тем паче, что мальчишка перестал убегать, а Ворон догонять. В какой-то подъезд нырнули оба. И там затаились. Ну а я в соседний закоулок нырнул и в тени спрятался.
– Ты где был? – тихий голос Ворона был полон ярости.
– Ша. Руки убери, – а вот голос у мальчишки оказался совершенно не детским. – Хде и был, так там таперича и нету.
И не мальчишка.
Карлик? Нет, карлики – это другое. Это просто парень, мелкий, тощий, но отнюдь не детских лет. Тьма подобралась ближе, благо, в подъезде сумрачно, есть где скрыться.
– Тебе передать просили, чтоб тихо сидел, – парень сплюнул под ноги.
– И?
– И передаю! – это было сказано с откровенною насмешкой.
– Ещё что? – голос Ворона был ледяным.
– А чего ещё? Аль думаешь, Касимка по тебе соскучился? Сидит и рыдает, сопли на кулак мотая, испереживавшись за дружка сваво милага?
– Прекрати юродствовать. Где Агнесса?
– Тю… вспомнили раки про дедовы сраки…
Удар Ворона был быстрым, и парень согнулся пополам, хватая губами воздух. А Ворон молча стиснул глотку, дёрнул, заставляя распрямиться.
– Забываешься, – сказал он ледяным тоном.
– Ты… т-тварюга…
– Агнесса почему не пришла? – Ворон повторил вопрос и горло сжал.
Для убедительности, наверное. По себе знаю, что если человека за глотку хорошо взять, он становится куда более расположен к доверительной беседе.
– От… опт-с-ти… – впрочем, парень не испугался, он дёрнулся, выворачиваясь из захвата, и ударил Ворона. В воздухе запахло кровью.
– Дерьмец, – Ворон пальцы разжал и встряхнул кистью, на которой появился глубокий порез.
– Сам такой! Ты… – парень отскочил и шею потёр. – Я Касимке расскажу…
– Я ведь тоже многое рассказать могу… – Ворон осклабился и подался вперёд резким текучим движением. У него ножа не было, но зато на пальцах вытянулись звериные когти, которые и задели мальчишку.
Раз и три глубоких царапины прочертили шею.
– Ты чего творишь! – вопль перешёл на визг. А Ворон поднёс когти к носу, втянул запах и, высунув какой-то чересчур уж длинный язык, облизал их. И лицо его вдруг поплыло, словно изнутри воском поплавило.
– Ты первый начал. Скажи, а Касим знает, к примеру, о том, что ты его бабу имеешь? – низким грудным голосом поинтересовался он.
– Ты… – а вот теперь парнишку проняло. – Ты… ты…
– И что подворовываешь. Даже интересно, что его больше разозлит, а?
Мать моя женщина! Это что за жуть мне в прямом эфире показывают?
Кожа на лице Ворона поднималась пузырями и опадало, и плоть шевелилась, будто под ней завелись черви. Иногда кожа лопалась, но трещины тотчас зарастали.
А лицо менялось.
– Хватит! – парень зажал рот руками. Понимаю. Меня и на расстоянии замутило. Зато очевидно, что дар Ворона не ограничивается одной внешностью. – Хватит. Я понял! Я… прошу прощения, что вёл себя неуважительно. Я… я не буду! Честно!
Движение плоти замедлилось.
– Я… она… твоя девчонка не пришла! Баронесса её до самого вечера прождала! А она просто вот… и послали к дому, но там вроде как тихо. По слухам, старику ночью поплохело, и его увезли.
Какому старику? И Агнесса… уж не та ли Агнесса, которую Демидовы под другим именем знали? Нет, может статься, что старик совсем другой и в принципе всё другое, но не верю я в такие вот совпадения.
– Куда?
– Не знаю! Кто ж нам докладывает!
– И твои люди ничего не узнали?
– Касимка отправил мальчишек, чтоб покрутились окрест, да… там публика чистая, дворник их враз заприметил. А там и вовсе… из наших никого. Сами знаете, нас там не привечают, но так-то…
Лицо застывало.
Нет, жуть же.
Реальная.
Не лицо, а лишь намёк на него. Будто сумасшедший скульптор взялся лепить, глину помял, ткнул две дырки на месте глаз, кое-как пришпандолил шматок теста будущим носом и всё. Не понять даже, как этот гомункул оживший разговаривает.
А нет. Плоть его расходится и голос вырывается из трещины.
– Узнайте.
– Узнаем. Чай, не дурнее тебя люди… может, запалилась на чём. Про Демидовых всякое бают. Нюх у них звериный. И сами они…
Белая плоть втягивалась, возвращая утраченный было облик.
Интересно, он такой фокус с любым человеком провернуть способен?
– … в медведей…
– Байки.
– Не. У меня дружочек из тамошних, зауральских… так сказывал, что Демидовы-то с местными давно роднятся. А те вовсе не люди даже. И они тепериче не люди. И нюхло у них звериное, а значится, всё… каюк Агнесске твоей…
Пощёчина заставила парня заткнуться.
– Добавить? – сухо поинтересовался Ворон.
– Н-не… я… извини… ну, понимаю, дела сердечные и всё такое. Я… найду… у меня там есть знакомая, которая не у Демидовых, но рядом, кухаркою. Чужим ничего не скажут, а промеж собой прислуга треплется. Вот поспрошаю, чего там… для тебя… дружескою услугой. Идёт?
– Идёт, – Ворон и руку подал, которую, впрочем, парень пожал очень аккуратно. – И передай Касиму, что я хочу видеть Гераклита.
– Чего?
– Имя. Просто запомни и передай. На это ты способен. Я, во всяком случае надеюсь, что способен. А про Демидовых забудь. В медведей они не обращаются, это точно. Но нюх у них хороший.
– Ага… – руку парень убрал поспешно. – А… как… ну…
Он замялся.
– Я буду молчать про твои делишки, – милостиво согласился Ворон. – А ты постараешься больше не раздражать меня. Хорошо?
[1] На основе цитаты из «Воспоминания пропащего человека» А. В. Свешникова
Глава 5
Глава 5
На модели представлены штиблеты для велосипедного костюма. Их застегивают на левом боку маленькими пряжками из резины одного цвета со штиблетами и пуговках и делают из войлочной материи коричневого цвета. Полуботинку, изображенную в группе внизу, делают из кожи с коричневыми и зелеными клетками и обшивают черной лакированной кожей. Рекомендуется в качестве применения для велосипедного костюма.
Модистка [1]
К началу дискуссии Ворон вернулся. И вид у него был обыкновенный, в смысле, что человеческий совершенно. Вот если б своими глазами не видел, как у него морда лица плывёт, в жизни не поверил бы.
Как он это делает?
И вообще, что это за способность? Взять и забрать… лицо? Всё обличье? Нет, не только его. Он ведь вытянул из парня информацию. Подозреваю, что только ту, которая лежала на поверхности, но тем не менее это впечатляло.
Охренеть как впечатляло.
И… что делать?
Если он на такое способен, то… то что мешает ему завтра притвориться Карпом Евстратовичем? Или Мишкой? Или…
Так, Громов, спокойно. Сидим, внимательно слушаем ораторов и пытаемся не впасть в параноидальную истерию.
Чтоб…
Но как?
И Гераклит. Такое имечко знакомое. Нет, не по последним делам, но в принципе. Как там Танька говорила? Сократ, вроде. Платон… чую, Гераклит из той же оперы.
– Никит, – я пихнул Орлова в спину. – А Гераклита знаешь?
– Не лично, – шёпотом отозвался Орлов. – Если лично, то это тебе к Шуваловым надо. И то вряд ли, слишком уж давно…
– Не лично.
– Тогда знаю.
Оратор рассказывал, как славно живётся народу под рукой государя и верных слуг его, которые поставлены не столько, чтоб народ угнетать, но скорее, чтобы оградить его от неразумных поступков, потому как люди простые в простоте своей не способны отличить зло от добра.
И дай им свободу, сопьются и в конец изворуются.
И наступят кругом разруха вкупе с массовым падением нравов.
Нет, говорилось всё красиво и с вдохновением, но как по мне смысл примерно такой.
– И?
– Сав, вот с какого тебя заинтересовал вдруг древнегреческий философ? – Орлов даже повернулся.
– Не то, чтобы философ… скажи, вот Платон и Сократ из той же банды?
– Интересное обобщение. Но, пожалуй, что можно и так выразиться?
Значит, Гераклит.
И… и мне повезло?
Или рано надеяться? Я, конечно, знал, что Ворон, может, и не мелочь, но далеко и не самая важная шишка. А Гераклит…
Совпадение?
В жизни каких только совпадений не бывает.
Второй оратор, откашлявшись, начал речь о важности сохранения традиций, которые как-то вообще не в тему. Но слушали его превнимательно, вон, Георгий Константинович и кивал с предовольным видом.
Мол, на традициях всё и держится.
А реформы традиции рушат, позволяют вольнодумству проникать в головы и тем самым развращать слабые умы. И потому от них вред сплошной и духовный упадок.
Главное, и Ворон же этому бреду высокопарному внемлет. Того и гляди, встретит аплодисментами. Чтоб… какие тут дискуссии? Сплошное занудство и восхваление. И потому оратору, который своевременно завершил выступление, выразив надежду, что традиции будут крепнуть на радость отечеству, лично я аплодировал от всей души. Ибо сил не было дальше слушать.
Нет, точно ж…
– Возможно, – Ворон поднялся с места. – Кто-то пожелает возразить?
Тишина.
Такая вот напрочь верноподданическая, не допускающая и намёка на инакомыслие. И главное, меня прямо распирает от желания встать и сказать что-то этакое. Наперекор. Сугубо из принципа.
Но я держался.
Я.
– Это… – Метелька встал и огляделся. – Так… если послушать, то выходит, что ни рабочие, ни крестьяне сами думать не способны. Что, если им не говорить, чего и как делать, то они и не догадаются.
– Прошу вас выйти, – Георгий Константинович указал на трибуну, поставленную специально для ораторов.
– Метелька… – я дёрнул его за штанину. – Чего ты творишь?
– Да ничего. Тут же дискуссия. Вот я и это… как его?
– Дискутируешь? – поинтересовался Орлов.
– Во-во…
К трибуне он вышел и оглядел притихших гимназистов, Георгия Константиновича, чьё выражение лица было по-прежнему спокойным и выражало исключительно внимание.
Нахохлившегося Ворона.
А про него надо предупредить. И не только парней, но и… интересно, как его дар работает? Кровь нужна, это я понял. А дальше?
Ладно, если внешность. Тут можно худо-бедно ДНК приплести, соединив с магией, логично выходит. А остальное? Знания эти? Память чужая? И как глубоко он способен в память нырнуть?
– Я не против Государя, – заверил Метелька, обведя всех взглядом. – Напротив. Государь – это… это Государь. На нём держава и держится. Только я хочу сказать не про него, а про другое. Про людей. Что, мол, они не понимают, что обмануть их легко. Правда. Их и обманывают. Каждый день. Обманывают хозяева фабрик, обещая одни деньги, а после высчитывая и за то, и за это. Обманывают, когда выдают на руки билеты или расписки, которые можно обменять только в заводской лавке. Да только там товар самый дрянной и втридорога. Обманывают, обещая страховку, а потом находя повод её не платить. Обманывают, когда клянутся, что фабрики защищены, да только там из защиты – купленные с рук иконки, от которых толку никакого…
Он выдохнул.
– И думаете, они не понимают этого вот обмана? Да всё прекрасно понимают! Только деваться некуда. Правды искать? Но где и как? Те, что грамоте хоть как-то обучены, жалобы пишут. Но хозяевам плевать на жалобы. Им дешевле фабричному инспектору заплатить, чем порядок навести. В суд? Так известно, на чью тот сторону станет. Вы говорите, что свобода породила вольнодумство, а оно обернулось бедою. Только… не свобода виновата в этой беде. А жадность одних и отчаяние других.
Метелька снова выдохнул и вдохнул.
– В деревне не легче. Земля кормит? Кормит. Только работать на ней надо от рассвета до заката, и всем, что малым, что старым. Она силы тянет, эта земля. А родит едва-едва. И вот у тебя есть зерно, да приезжает скупщик и начинает толковать, что, мол, ныне год урожайный больно, и пшеница копейку стоит, не говоря уже про рожь или там овёс. И ставит шкалик, а с ним бумаги. Подмахнёшь? И всё, продал. Только с этой, отсрочкой. Зерно отдашь сейчас, а деньгу получишь когда-нибудь потом. Они ж зерно припрячут и будут держать, пока цена впятеро не подымется, а то и вдесятеро. Или и вовсе за границу продадут. И плевать на недород[2]. А тот, кто поставлен над землями за порядком следить, от жалобщиков только отмахнётся. Да и то, не его это дело, споры крестьян с купцами разбирать. Хотя и своё, на него положенное, он не исполнит. Прорывы? Твари? Зараза кромешная? Выкосит деревеньку-другую? Разве что попечалится, что подати теперь не с кого собирать станет… а люди? Это ж мужики сиволапые. Сами чего-то утворили, по дури своей урождённой.
А крепко его задело.
– Вот как-то так… – Метелька огляделся и плечами повёл.
И тишина была ему ответом.
А ещё такой вот презадумчивый взгляд Ворона.
– Что ж, – Георгий Константинович поднялся. – Это весьма и весьма эмоционально. И разумно. Вот только как вы полагаете исправить ситуацию? Дать рабочим право самим управлять фабриками? Так они им не принадлежат.
– Не самим. Но закон принять, чтоб и фабрикант, и рабочий ему подчинялись. Как и крестьянин с купцом или барином. Все мы обязаны подчиняться закону. И Государю. Вот…
– Чудесно.
А вот Ворон смотрит на Метельку пристально. Кстати, только сейчас в мою голову пришла прелюбопытная мысль, хотя бы тем, что она была проста и многое объясняла. Но при всем этом я только сейчас понял.
Ворон узнал нас. Наверняка.
Но в теории мы не могли его узнать! Никак. Он ведь являлся совсем в ином обличье, которое благополучно сменил. А причин заподозрить в милейшем Каравайцеве Ворона у нас не должно было быть. И значит… что это значит?
Что с его точки зрения разумно было бы держаться в стороне от нас. На всякий случай. Если, конечно, целью изначально были не мы с Метелькой.
– Вывод меня радует, – Георгий Константинович даже поаплодировал. – Как и ваша способность мыслить. А вот над речью стоит поработать. И да, вы правы, молодой человек… кое в чём определённо правы.
Интересно. С чего это вдруг?
И подозрительно.
Нет, с подозрительностью надо что-то делать.
Георгий Константинович прошёлся по аудитории.
– Похвально слышать, что вы в вашем юном возрасте осознаёте важность сохранения традиций. Слышать выступления предыдущих ораторов было приятно. Более того, до недавнего времени я бы согласился с каждым сказанным здесь словом…
Он сделал паузу.
Так, у кого-то ещё выходные прошли интересно и познавательно?
– Однако с прискорбием вынужден признать, что и в словах тех, кто ратует за перемены, есть своя правда, – он не дошёл до трибуны, показав, что не намерен выступать. – Ибо нынешнее положение дел таково, что перемены неизбежны. И вопрос лишь в том, кем они будут совершены. И как…
Снова пауза.
Ворон и тот слушает превнимательно. А ещё следит за Георгием Константиновичем, и взгляд нехороший, с прищуром, будто примеряется он, как половчее ударить.
– И второе, что хотелось сказать… я надеялся услышать обсуждение проекта, подготовленного юным дарованием, – а вот лёгкая насмешка прям мёдом по сердцу, подтверждением, что дражайшего Георгия Константиновича не подменили.
Хотя…
Нет, таких, как Ворон, не будет много. Иначе революция давно бы свершилась. Вот что ему мешает принять обличье какого-нибудь генерала из свиты Государя?
Кстати…
А ведь мешает.
Зачем бомбы, когда в теории есть возможность просто подойти на расстояние удара. И дело не в страхе. Ворон, как я понял, из идейных. А эти не боятся ни тюрьмы, ни смерти. Стало быть, другое что-то.
С даром связанное.
Ограничение?
– … но вместо этого, что у одной стороны, что у другой взгляды, оказывается, сходны. И в отношении к власти, что, безусловно, заслуживает самой высочайшей похвалы, и в отношении проекта. А это уже печалит.
Ворон нервно дёрнул плечом. И жест этот вдруг показался мне неправильным, несоответствующим образу. Как фальшивая нота.
– А вы, Георгий Константинович, – крикнули с заднего ряда. – Вы согласны? С проектом?
– Не со всем. Далеко не со всем. Некоторые моменты мне кажутся сомнительными, другие – вовсе нереализуемыми, но в то же время проект заслуживает изучения. Именно потому я, посоветовавшись с директором и нашим любезным инспектором, которые не усмотрели в проекте никакой крамолы, взял на себя смелость выдвинуть его в число работ, достойных быть представленными, на выставке.
Последние слова прозвучали в гулкой тишине.
– А… разве… разве это… ну… – нарушил её голос.
– Выражайтесь яснее, Василевский. И встаньте. Или вы собираетесь сказать что-то стыдное?
– Отнюдь, – Василевский из числа старших гимназистов поднялся. – Прошу прощения. Просто было несколько неожиданно услышать подобное. И я хотел спросить, что возможно ли выдвинуть такой сугубо теоретический прожект на выставку научную? Техническую? Ведь по правилам участники должны предоставить не только прожект и чертежи оного, но и модель, пусть даже малую. Или, как вариант, отдельные узлы, которые могут быть рассмотрены комиссией.
– Вот теперь я слышу речь не мальчика, но мужа, – Георгий Константинович не удержался от укола, и Василевский порозовел. – Ясную и внятную. И да, вы, Пётр Александрович, безусловно правы. Были бы правы ещё несколько дней тому. Однако новый министерский рескрипт…
А вот яд в голосе он не пытается скрыть, явно показывая, что думает по отношению ко всяким там рескриптам, которые приходят и нарушают порядок учебного процесса.
– … настоятельно рекомендует училищам и гимназиям принять участие в конкурсе, организованном Его императорским высочеством.
Высочеством?
– Высочеством? – не удержался кто-то. – А…
– Бэ, – передразнил его Георгий Константинович. – Питюжин, вот от вас, как победителя Петербуржского ежегодного имени графа Толстого состязания чтецов, я как ни от кого другого ожидаю толкового изложения собственных мыслей.
– Прошу прощения. Правильно ли я понял, что в нынешнем году наследник престола примет участие в выставке?
– Нет, принимать участия он не будет, – Георгий Константинович ответил с обычной своею ехидностью. – Он, как я уже упомянул, будет выступать судьёй на конкурсе ученических проектов, посвящённых теме благоустройства Отечества.
Социалка, стало быть.
Нет, разумно, конечно. Наука и техника – это сложно, тут быстро не подготовишься. Да и Государь тему за собой застолбил. А вот социалка – вещь такая.
Сел.
Подумал.
Изложил мысли и подал, бантиком перевязавши.
– Сколь я понял, наследник, осознавая всю тяжесть бремени, что лежит на плечах Государя, долгие годы ему, – Георгий Константинович осенил себя крестным знамением. – Желает облегчить ея. А тако же предоставить возможность иным отрокам разумным изложить своё видение будущего…
И тем самым, возможно, отвлечь их от весёлой игры в революцию.
Пусть лучше в специально оборудованной песочнице играют, реформы устраивая и обсуждая, чем делают бомбы. Глядишь, может, и вправду до чего хорошего додумаются.
Вот только Ворону идея не понравилась. Вот голову склонил. И снова дёрнул плечом, будто вдруг стал тесен ему однажды надетый костюм.
Кстати… а откуда у него кровь настоящего Егора Мстиславовича? Или тот вспомнил не всё? Или удалось, как я и предполагал, получить заранее?
А ему кровь на каждый оборот нужна? Вряд ли. Тогда бы пришлось запасы делать. Да и вопрос сохранности встал бы. Нет, скорее всего он запоминает как-то.
Надолго?
И сколько масок-лиц он хранит в своей памяти?
Вопросы, вопросы…
– И вы полагаете, что этот проект подойдёт? – с места поднялся тощий парень, взгляд которого выражал категорическое несогласие с позицией преподавателя.
– Я полагаю, что проект в достаточной мере интересен, чтобы с ним работать. Безусловно, работать придётся, – Георгий Константинович отыскал меня взглядом. – Савелий!
Я поспешно вскочил.
– Свою способность работать вы уже доказали. А потому доверяю вам собрать группу… единомышленников…
Взмахом руки он показывал, где именно искать этих единомышленников.
– … и доработать. Подумайте. Возможно, вы будете готовы предоставить проект договора между фабрикантами и рабочими. Или конкретную модель того, как по-вашему, должен быть устроено идеальное производство. И заодно уж, будьте так любезны, рассчитать, во что обойдутся затраты и насколько это удорожит конечный продукт.
– Какой продукт?
– Какой-нибудь, – Георгий Константинович развёл руками. – Придумаете сами. Или вот… вдруг да найдёте кого-то, кто пожелает провести эксперимент на своём предприятии. Хотя, конечно, времени маловато, посему в этом году достанет и теоретических изысканий. Просто помните, что одних фантазий будет недостаточно. Вы должны написать не только ваш взгляд на проблему и её решение, но и то, каким образом это решение должно быть воплощено в жизнь. Какие из ныне существующих министерств и комитетов должны будут участвовать в вашей реформе, откуда планируете брать на неё деньги, и сколько их понадобится на каждом этапе. Каких результатов надеетесь достичь и чем это будет полезно…
Я тихо застонал.
Кажется, даже вслух.
– Если сумеете создать хотя бы подобие бюджета, это будет отдельным плюсом. Все прочие условия будут вывешены завтра на доске объявлений. И конечно, рекомендую обращаться за помощью к наставникам ли, к вашим ли классным руководителям…
Он указал на Ворона, мрачное выражение лица которого явно демонстрировала, что этакий поворот сюжета его не слишком радует.
– … или к любым иным, чьи компетенции покажутся вам подходящими. В любом случае, предварительную оценку проекта, даже на уровне идеи, будет проводить школьная комиссия.
Ага. Это чтоб ненароком не допустить крамолы.
– Но это шанс для каждого предстать пред будущим Государем…
Щека у Ворона дёрнулась.
– … и сделать наше дорого Отечество лучше!
Хлопали ему громко и даже с виду искренне. Ворон и вовсе поднялся, наверное, чтоб пример подать. Ну да, ну да…
[1] Модистка. 1898. № 1, раздел «Одежда для спорта»
[2] Продажа зерна традиционно приносила доход. Но следует отметить, что в 1891–1892 гг, когда стало понятно, что из-за погодных условий страну ждёт голод, экспорт зерна был запрещён (С 15 августа 1891 года был запрещён экспорт ржи, ржаной муки и отрубей; 16 октября – и всех остальных хлебов и продуктов из них, кроме пшеницы; 3 ноября был запрещён также и экспорт пшеницы и продуктов из неё). Запреты продержались почти год, до выравнивания ситуации.
