Текст книги "Громов. Хозяин теней. 7 (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Для появления новой элиты? – Ворон резко поднялся. – С рождения разделить людей на тех, кто может учиться и тех, на кого не след тратить ресурсы? Верно? А среди тех, кто учится, снова разделить всех по… уму? Дару? Как?
– Пока не знаю, – Эразма Иннокентьевича этот выпад нисколько не задел. – Но скажите, неужели вы в своей жизни никогда не задумывались, что, возможно, власть стоит отдать не тем, кто родовит, и не тем, кто просто вышел из народа, но тем, кто умнее прочих? Тем, кто сумеет распорядиться этой властью на благо всему обществу?
Оба-на, какая новая идея.
Прям до оскомины новая.
– Вопрос лишь в том, кто будет решать, что есть благо? – хмыкнул Ворон, которого подобный подход тоже не впечатлил.
– Да. Кто не жаждет славы военной или равнодушен к блеску золота, кто понимает, что успех государства зависит от того, как живут все его граждане, а не только избранные. И кто…
– Сдаётся, – Ворон позволил себе перебить коллегу. – Что ещё немного и эти ваши речи можно будет счесть крамольными.
– Увы… беда мира отнюдь не в том, что власть сосредоточена в руках родовитого меньшинства, – Эразм Иннокентьевич не испугался. – Беда в том, что большая часть этого меньшинства – идиоты. Или возразите?
– Боюсь, я пока не настолько близко знаком с кем-либо из власть имущих, чтобы делать выводы.
– Они вечно спорят. Грызутся. Противостоят друг другу и тратят время и силы на интриги, порой совершенно нелепые. Они воруют. А наворованное спускают за карточными столами. Они не думают о будущем. О народе. О державе. И при этом гордятся заслугами давних предков.
Нет, это не школа, а какой-то рассадник вольнодумства.
– А думаете, что будет иначе? Просто спускать деньги станут не на карты, а на лаборатории? Изыскания?
– Что плохого в изысканиях?
– Это смотря, что изыскивать. Вы там говорили про идею, которую можно извратить. Так вот… её извратят. Самым уродливым образом извратят.
Ворон потянулся и ткань пиджака затрещала.
Эразм Иннокентьевич молчал.
– Изыскания… изыскания ради изысканий. Разум, который поставит во главу угла целесообразность. А она бывает весьма далёкой от человечности. Знаете, было время, когда я считал, что душа – это выдумка попов. И вечная жизнь, и всё-то прочее – это лишь слова. Способ накинуть на шею вольного человека петлю. Как это… могу ли я, имею ли право встать над всеми.
– И?
– И дураком был. Признаю. Только голову потерявши по волосам не плачут.
Ворон коротко поклонился.
– Извините. Но я не буду принимать участие в вашей работе. Ничего личного, но ваши идеи мне не близки. Прошу понять правильно.
Понять его поняли.
Но правильно ли?
[1] Петербургский листок, январь 1915 г
Глава 12
Глава 12
Пятая категория – доктринеры, конспираторы и революционеры в праздно-глаголющих кружках и на бумаге. Их надо беспрестанно толкать и тянуть вперед, в практичные головоломныя заявления, результатом которых будет бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка немногих. [1]
Прокламация
Пятница.
Хороший день хотя бы потому, что впереди суббота. И Ворон ожил. Я видел, как накануне он допоздна метался по комнате, то подходил к двери, будто пытаясь решиться, распахнуть и сбежать. Ну или выйти, что глупо, потому что не так тут и высоко. Он даже руку вот как-то протянул, но убрал. Спрятал руки за спину, попятившись к двери. Потом рванул к окну, распахнул его и, высунувшись, лёг на подоконник. И дышал, сипло, натужно, будто мало ему было воздуха.
А к завтраку вышел бодр и свеж.
И с виду доволен жизнью.
Я, конечно, догадывался, что причиной тому – две капли, которые он дрожащей рукой вытряхнул на серебряную ложечку, и серебряной же булавкой смешал. А потом слизал и застыл так, с ложкой во рту, закрытыми глазами.
Посидел.
Разделся. Обтёр полотенчиком пот, который проступил по коже и так прилично выступил. Однозначно, зелье было не без побочки. Но помогло.
Ворон вон теперь улыбается, раскланивается. И Эразму Иннокентьевичу руку пожал, как будто и не было разговора накануне. Тот вот слегка нахмурился, явно не очень понимая, как перемену этакую расценивать. Но отказываться не стал.
А там и вовсе не до политесов стало.
Уроки никто не отменял. Пока.
– … и потому все, кто планирует принимать участие в выставке могут временно, с согласия классного руководителя, сиречь меня, – Ворон чуть наклонился, будто здесь были варианты. – Получить разрешение на учебу по индивидуальному плану.
Это я что сейчас пропустил?
– Безусловно, вы обязаны будете самостоятельно разобрать темы, хотя по просьбе Евгения Васильевича расписание было пересмотрено с тем, чтобы временно уменьшить нагрузку…
Это я едва важное не пропустил!
– … однако следует помнить, что наставник в праве потребовать ответа по любой пропущенной вами теме или же выдать индивидуальное задание.
То есть, нам можно не ходить? На учёбу?
– Егор Мстиславович! – Потоцкий вытянул руку. – А если раньше не собирался, а теперь собрался? Чего надо?
– Вы, как понимаю, про участие в выставке? У вас имеется идея?
– Ага.
– И какая же?
– Ну, – Потоцкий поднялся и огляделся. – Какая-нибудь…
– Что ж, похвально. В таком случае для начала вам необходимо оформить вашу какую-нибудь идею таким образом, чтобы я и Георгий Константинович могли составить о ней мнение. Не обязательно расписывать подробно, достаточно краткого вольного изложения. Тезисно. Но так, чтобы тезисы хотя бы приблизительно отражали вашу мысль.
– А… ага. А… ну… как бы… вот чего подумал… только не смейтесь, – Потоцкий нервно огляделся и вид у него был взъерошенный.
– Никто и не собирается.
Я точно не собирался. Я раздумывал, как бы воспользоваться лестным предложением.
– Я даже не уверен, что так оно вот надо, но… просто… так вот подумалось… такое…
Всё же Ворон терпелив. И Потоцкого не торопит. А тот всё мнётся.
– Чтоб бабские школы открыть… вот… нет, я знаю, что они есть! Знаю… но я не те, которые есть. Я про другие…
Кто-то всё-таки хихикнул.
– Не вижу ничего смешного, – сухо произнёс Ворон.
– Потоцкий будет баб учить!
– Не думаю, что он обладает для этого достаточной квалификацией, однако она и не требуется. Требуется умение увидеть проблему и предложить путь её решения. У вас есть конкретная идея, верно?
– Д-да…
Потоцкий густо покраснел.
– Понимаете… у нас так-то… в общем, имение… и люди… раньше наши были, а потом вольную… ну, как право отменили. Крепостное. Ну, мы-то сами служим. Вот… и… как бы… – он выдохнул. – В общем, мой дед – он предводитель губернского дворянства. Не тут, само собой, а… не важно.
Потоцкий махнул рукой.
– И он вот он занимается, что школами, что медициной. С медициной матушка ему и помогает. Он и добился, чтоб больницу построили, и врачей нанимали. Но с ними сложно. Получается, что мало их совсем. Раньше, правда, и вовсе не было так-то. Из целителей кто поедет свищи вскрывать?
Речь его изменилась, сделавшись уверенней.
– Нанимать дорого приходилось. У земства нет таких денег. Да и многие против-то были, чтоб те, которые есть, попусту тратить. А теперь лекари-то есть, присылают по государевому указу. Нет, так-то им платят, само собой. Тут строго. И жильё дают, и развоз земство держит.[2]
– Но их всё равно мало.
– Да… так вот, матушка говорит, что тяжелей всего, когда на роды зовут. Они и долгие, и тяжкие. А бабы порой и не хотят врача, мол, не мужское это дело. Иные сбегают и вовсе прячутся. По старому обычаю зовут повитух. А там всякие попадаются[3]. Есть те, которые грамотные, но…
– Такие предпочитают работать в городах.
– Точно. А те, что у нас… матушка очень ругается, что порой мрак и дикость. Что порой от них больше вреда. И что школы нужны. Но не городские, а так, чтоб можно было на месте учить, коротко…[4]
– Курсы, – вырвалось у меня.
– Чего? – Потоцкий повернулся и нахмурился.
– Прошу простить, что перебил, – я решил проявить вежливость. Пусть отношения у нас с Потоцким не самые лучшие, но идея толковая. Полезная. – Как я понял, вы предлагаете открыть короткие курсы. Прямо на месте. Скажем, чтобы приезжал приглашённый доктор из серьёзных, на месяц там или два, по приглашению от земства. Читал лекции о том, что правильно, что нет… практика, думаю, у них там у всех имеется. И чтобы принимал экзамен. И сертификат давал. Бумагу.
– Ну… вроде… не знаю. Наверное… матушка говорит, что надо как-то искоренять и среди баб. Что… ну… дичь там такая, что мрак просто. И мёдом мажут иные места…
Класс ответил слаженным гоготом, отчего Потоцкий густо покраснел.
– И соль на раны сыпют, и младенчиков над огнём носют, а то и в воду ледяную окунают, чтоб покрепче были. А про докторов говорят, что они из младенчиков кровь крадут, чтоб продать. Другие – что подменить могут, здорового забрать, а больного подсунуть. Или вовсе сказать, что помер. А младенчика продать барыне. А сами хлеб пихают, особенно, когда молока нет. Пожуют и в рот. И повитухи, и бабы. Порой в жир ещё макнут, чтоб вкусней. И что так тоже нельзя. А они давятся, и зараза всякая от того приключается[5]. Маются потом животами. Ну и так-то.
– Тут надо разделять по-хорошему, – сказал я. – Одно дело – для повитух школа, но при ней можно и для матерей. Чтоб объясняли, чего можно, а чего нельзя. Только… тут тогда надо плакаты рисовать. Ну там всякие. С рекламой, только не духов, а того, чем младенцев кормить можно и нельзя.
– Ага…
– Ясно, – Ворон прервал дискуссию. – Тема действительно сложная. И идея неплохая, думаю, вас стоит подумать и попытаться изложить сказанное. А там уже и решим, в какую сторону двигаться.
И руками хлопнул, давая понять, что дискуссия окончена.
– Пока же, коль уж мы разобрались с делами текущими, предлагаю вернуться к теме прошлого урока. Кто готов выйти к доске?
Сразу стало тихо и мертво.
Потоцкий перехватил меня у выхода из класса.
– Погоди, – он и за рукав взял, но тотчас поднял руки. – Я так… спасибо сказать.
– Пожалуйста.
– Думаешь, бред?
– Думаю, что ничего не потеряешь, если попробуешь.
– Ну да… отец так же говорит… мол, если пробовать, то кто-нибудь да заметит. А будешь молчать да бояться, то никто и не заметит. Только боюсь, что толком не успею.
– Выставка ж не последняя. А если уж начали конкурс, то и дальше повторят, – я отошёл в сторону, поглядев, как бодрым шагом удаляется Ворон. – Так что считай, этот год – пробный. Понять, что да как, какие требования, как спрашивать станут, что предъявлять надо… ну и вообще. Не побьют же тебя в конце концов.
– Пожалуй.
– Если же крамола какая, поверь, за пределы школы не выпустят. Так что риска по сути никакого.
– Да…
Метелька встал у другой стены, чуть в стороночке, не подслушивая, но давая понять, что без меня не уйдёт. И Серега с Елизаром задержались.
– Я это… по другому. В общем… тут о тебе спрашивали.
– У тебя?
– Нет. У Ефросиньи Путятичны.
А вот это уже интересно.
– Я не подслушивал. Случайно вышло. Ко мне маменька приехала, – Потоцкий порозовел и глянул исподлобья.
– Повезло. Пошли в класс, по дороге расскажешь.
– С чего повезло?
– Что есть кому приезжать. Моя вон давно уже… и Метелькина тоже. Так что завидую.
– Ну… да. Она в кондитерскую и повела. А нам же нельзя. Вот… она и говорит, чтоб я форму снял.
– А ты?
– Снял, конечно. Кто ж откажется в «Безе» сходить.
Видел я эту кондитерскую. Модное местечко.
– Она домашнюю одежду дала. И повела. Тишком. Это её подруги заведение. Вот. И провели нас чёрной лестницей. И там есть такие местечки, что со стороны не особо и видать. Перегородки, а по ним растения всякие. Не закрыто, как кабинет, но если вдруг кто посидеть хочет, внимания не привлекая, то самое оно.
Места для парочек?
В ресторацию здесь девиц не принято водить. А вот в кондитерскую – можно, это вполне себе прилично.
– Мы и сидели. Говорили. Она как раз и жаловалась, что хотела нормальных акушерок найти, но кому надо из Петербурга в нашу-то глухомань ехать. И всякое-такое… а потом её подруга позвала. Она и ушла. Я же дальше сидел. Шоколад пил. Там шоколад отличный.
Верю.
Надо будет с Татьяной сходить. Ну, когда разрешат гимназистам посещать столь ужасные аморальные места, как кондитерская.
– А там рядом, слышу, пришли. Сперва думал, что так просто. Кто-то. Ну, мало ли. Да?
– Да, – подтвердил я, с трудом сдерживаясь, чтобы не поторопить Потоцкого.
– Вот… а он такой, мол, сколько лет прошло, Евдокиюшка, а ты только хорошеешь. И как-то так сказал. Ну, нехорошо совсем.
– А она?
– А ничего. Я ж не знал, кто она. Так… мало ли Евдокий?
Действительно.
– А он вроде как и дальше. Не скучаешь по старым друзьям? О тебе вон вспоминали. А ты взяла и забыла. Вроде как это… с глаз долой, из сердца вон. И что нехорошо это. Не как же он сказал… а! Не по-товарищески. А она тогда и сказала, что втягивать её в ту историю тоже было не по-товарищески. Что ей одно говорили, а сделали другое. Мне тогда ещё голос ну таким, знакомым показался…
Шёл Потоцкий, как и говорил, неспешно, будто издеваясь. Этак и перерыв закончится, а я ничего не узнаю.
– А он смеётся. И отвечает, что на войне – как на войне. И что иных колеблющихся не грех и подтолкнуть.
Ага. В спину. И хорошо, если рукой, а не клинком.
– Она тогда так сухо, мол, что ему надобно на самом деле, потому что дальше эти глупости она выслушивать не намерена и вовсе полицию кликнет. А он тогда ответил, что если она вздумает дурить, то ей же будет хуже. Что мало ли, чего он полиции может рассказать. Но потом засмеялся, а там и кашлять стал. Громко так. Как чахоточный. У них кашель особый такой. А она велела сидеть смирно. И наверное, сделала чего-то, раз он замолчал. Даже просипел, что, мол, спасибо. Вот. А она ему, что болезнь запущенная и надо было раньше показаться целителю. Ну а он ей, что там, где он был, целителей нет. А если и есть, то не для таких, как он. Ну и так спасибо, что живой. Остальные давно уже в земле. Вот… а потом сказал, чтоб не тряслась, что ничего-то ему от неё не надо, разве что малую малость.
Крошечную услугу в память о славном совместном прошлом. Верю.
– А она спросила, какую? А он сказал, что информацию и только. Про дарников. А она ответила, что ничего знать не знает и узнавать не станет, и детей в эти дела втягивать. И звякнуло, как кружка о блюдце. Зашелестело. Я сразу подумал, что похоже, как будто кто встаёт, уходит. А он тогда заговорил быстро так, небось, испугался, что взаправду уйдёт. Ну и типа, что ему не нужны прямо все, а только один. И даже не информация, а так… что когда она в детском доме директорствовала, то там нашла бастарда Громовых.
Вот и имя прозвучало. Это было неизбежно, однако неприятно.
– И что про него писала Громовым же. А потом и вовсе к ним отправила.
– Громовы погибли.
– Ага. Она точно так же сказала, – Потоцкий остановился у двери перед классом. До начала урока словесности оставалось всего ничего. Но словесник частенько опаздывал, да и коридор неплохо просматривался, так что вполне можно и договорить. – Только он сказал, что эта сказка для дураков. И что она вроде как прекрасно знает, о ком речь. И что не так много в гимназии охотников, а уж таких, которые одарены сверх меры, тем паче.
– А она?
– А она ничего не сказала. Он тогда добавил, что пусть она подумает. Что в любом случае до тебя доберутся, но с ними у тебя хотя бы шанс будет.
На каторге оказаться?
– Всё?
– Ну… так-то да. Матушка пришла. И они замолчали.
Понятно, такие разговоры в присутствии посторонних не ведутся.
– Матушка меня забрала, но там был выход рядом, другой. Чёрный, – уточнил Потоцкий, чтоб я уж точно всё понял. – Поэтому они меня, если и видели, то со спины и то навряд ли. А с кухни мы к матушкиной машине пошли. И тут я их увидел, типа этого и Евдокию Путятичну. Тогда и понял, что это она говорила. Вот…
– Спасибо, – сказал я вполне искренне. – Только ты больше никому не рассказывай, ладно. Как он выглядел?
– Ну… такой, – Потоцкий нерешительно повёл плечами и нос сморщил. – Такой… ну… не понятно, как его в приличное место пустили. Хотя, может, решили, что Евдокии Путятичны родич какой. Вот! Точно! На бедного родича и похож. Сам бледный, аж серый прямо. И нос торчит. Костюм поношенный и по старой моде, но тоже чистый. Только всё одно странный тип. Не связывайся с ними.
Сказано это было серьёзно.
– Не буду.
– Ты и вправду… ну, из Громовых?
– А оно тебе надо?
– Ну да, – хмыкнул Потоцкий. – Мой дед говорит, что от иных знаний только голова трещать будет, а больше никакой пользы.
– Правильно говорит.
– Ты… в общем, не важно, кто, но главное, что скоро купцы по твою душу явятся.
– Какие?
Что-то я подзавис. Вот только купцов мне для полного комплекта действующих лиц и не хватает.
– Обыкновенные. Если уже слух пошёл, что кто-то тут из крепко одарённых и свободный, то ждать недолго, – Потоцкий замолчал, соображая, как выразиться, чтоб до меня дошло. – Договорщики. Ну те, которые будут предлагать службу и что устроят в хороший род.
– А… – я аж выдохнул. – Вербовщики.
– Точно! Вот… так-то они кого постарше обычно смотрят, с детьми тяжко, тут и опекун согласие дать должен, а его потом и оспорить можно, что, мол, договор подписан малолетним, который не понимал последствий своего поступка, а потому и свободен от ответственности.
А теперь речь его стала чистой.
– У меня брат законник, – пояснил Потоцкий. – Он говорил, что случались прецеденты. Вот… но у тебя дар редкий. И сила немалая. Так что рискнут. И хорошо, если прямо договариваться станут, а то ж могут… по-всякому.
И это стоило отдельной благодарности.
– Спасибо…
Где-то далеко лязгнула дверь.
– Не за что. Я… – Потоцкий помялся. – Я не буду лезть к тебе.
– Если вдруг помощь нужна, – я протянул руку, – обращайся.
[1] Катехизис революционера, Нечаев.
[2] На земства в своё время были возложены функции местного самоуправления, в числе прочих – организация обучения и медицинской помощи. Каждый уезд делился на участки, к которым прикреплялись врачи, приглашённые земством. Оно же и оплачивало работу. При этом амбулаторный приём, как и лечение, должны были быть бесплатными. Однако в реальности найти земского врача было непросто, участки огромные, на одного доктора приходилось 10–15 тыс. человек. И наперекор стереотипам болели тогда чаще: хроническое недоедание, дефицит витаминов, тяжелые условия труда и т.д. Поэтому попасть к врачу было очень и очень непросто.
[3] В 1904 году доктор медицинских наук Дмитрий Оскарович Отт заявлял: «98% населения в России остается без всякой акушерской помощи».
[4] Первые акушерские школы были открыты в России в 18 в. в Москве и Петербурге., позже появились повивальные институты, повивальные школы и даже школы сельских повивальных бабок. Проблема была в том, что зачастую последних учили грамоте и закону Божьему, а в последнюю очередь – анатомии. Позже были приняты определенные нормативы, но и они соблюдались не везде.
[5] Хлебные соски и вправду были серьёзной проблемой. Часто матери не имели возможности кормить детей, поскольку вынуждены были работать. Младенцам давали кусок хлеба, сунутый в платок или холстину. Часто пережёвывали, чтоб легче было. Ребенок сосал. В итоге и давился, и заражался инфекциями, что передавались от взрослых. Так, из 11786 детей, умерших в 1907 году в Петрограде, 36% умерло от желудочно-кишечных расстройств, 21% – от «врожденной слабости», 18% – от катарального воспаления легких и дыхательных путей, на долю инфекционных болезней приходилось 11%. В свое время при СССР была развёрнута настоящая компания по борьбе с хлебными сосками.
Глава 13
Глава 13
Владеешь нами двадцать лет,
Иль лучше, льешь на нас щедроты.
Монархиня, коль благ совет
Для Россов вышняя доброты!
Михаил Ломоносов, Ода Всепресветлейшей Державнейшей Великой Государыне Императрице Елисавете Петровне на пресветлый торжественный праздник Ея Величества восшествия на Всероссийский престол ноября 25 дня 1761 года.
А к вечеру объявился Еремей.
Тьма встрепенулась, ощутив его, и я едва не выронил треклятый шар, в котором пытался завернуть чёрную нитку силы кольцом. Нитка не поддавалась, шар теплел, руки чесались, а браслеты на них раскалялись. Но разве это могло остановить человека, жадного до учёбы?
Не могло.
А вот Еремей – вполне.
– Гости, – сказал я, аккуратно поставив шар подле кровати. Всё-таки портить школьное имущество не стоило.
– А? – Метелька пытался выучить наизусть адский стих на пару страниц, написанный классиком русской поэзии. Ну, так нам сказали. А ещё сказали, что выучить надо весь и читать с выражением. Так сказать, вдохновенно и с полною самоотдачей, чтобы в оной выразить и нашу любовь к литературе, и нашу любовь к монархии.
– Еремей, – я скинул браслеты и потёр запястья, на которых остались широкие алые полосы. – Пришёл. Идёт, то есть.
– Знаешь, – Метелька поднял книгу и поглядел на неё так, с отвращением, – а я вот даже рад… лучше Еремей, чем это вот! Ужасны хляби, стремнины, стоят против Петровой Дщери, и твердость тяжкия стены, и ввек заклепанные двери… я никогда это не запомню!
Я тоже.
Но я хотя бы могу в книгу подглядывать, через Тьму. Она, конечно, читать не умеет, но картинку даёт хорошую. Да уж… вот как это? Использовать древнюю могучую тварь, чтоб стих не учить? С другой стороны, а почему бы и нет? Не учить же его в самом-то деле.
– Доброго вечера, бездельники, – Еремей не стал утруждать себя вежливым стуком в дверь. – Валяетесь?
– Стих учим! – поспешно сказал Метелька, вскакивая, и книгу предъявил. – Эту… оду! Ломоносова! К государыне! Ну, не нынешней, а той, что прежде была. В общем, там дурь такая…
– Что, покрепче вашей?
– Ага. Прям язык в узел заворачивается!
Метелька не удержался и расплылся в улыбке. Да и я рад был. Честно, вот просто рад и всё.
– Всякая дурь, – Еремей произнёс это с откровенной насмешкой, – должна поступать в организм порционно, чтобы в оном не образовалось переизбытка. А потому объявляю перерыв. Переодевайтесь и жду вас во дворе. И да, прочих охламонов тоже гоните.
– … таким образом было принято решение, что все желающие могут посещать внеурочные занятия, – помимо Еремея в указанном дворе обнаружился и Георгий Константинович, который на Еремея поглядывал с откровенным недовольством. Даже морщился. То ли вид наставника ему не нравился, то ли сама ситуация, – по гимнастике и самообороне. Ведь развивая разум не стоит забывать и о теле.
Слушали его редкие ученики, которым не повезло находиться на улице. Причём слушая, поглядывали на двери за спиной Георгия Константиновича.
– Однако занятия сии – дело доброй воли, а потому…
Ходить не обязательно. Это читалось на лицах гимназистов, как и немалое облегчение. Всё-таки нагрузка в школе была приличной.
– Дядька Еремей! – Серега опрометью бросился, чтобы обнять Еремея. А тот хмыкнул и, подхватив Серегу, просто подбросил в воздух. Поймал, конечно.
А вот щека у Георгия Константиновича дёрнулась этакой вольности.
– Совсем выросли вы, барин, – засмеялся Еремей и, поставив Серегу на землю, щёлкнул по носу. – Гляжу, и соскучились по занятиям?
– Ну… так-то не очень, – Серега смутился. – А вы нас учить станете теперь?
– Стану.
– И меня?
– Коль захочешь. И тебя, и вон приятеля твоего скромного. И прочих бестолочей высокородных, а то говорят, что они у вас дюже неспокойные. И всё почему?
– Почему?
– Потому что силы много, а девать её некуда. Вот она в организме и преобразуется во всякого рода дурные мысли. А те и организму покоя не дают. Верно, Георгий Константинович?
Взгляд того потеплел и он важно кивнул:
– В ваших словах определённо есть смысл. Поэтому, не буду вам мешать.
– От и славно… чего стоим, глазами меня ковыряем? Не старайтесь, дырку всё одно не протрёте. Давайте, олухи царя небесного, вперёд и рысью… раз-два, раз-два…
– А куда бежать? – поинтересовался Орлов.
– А вот прямо давай, и потом дальше, и вокруг домика этого. Раза три для разминки хватит. Вам, мелким, можно и одного. Вперёд, вперёд, а то ж…
Чтоб.
Я скучал по нему?
Определённо, я скучал. И по нему, и по ворчанию, и по этому чувству, что ещё немного и меня размажут по лужайке.
– Это кто? – Ворон вышел, только когда мы за угол завернули. Мы завернули, а Призрак остался. И теперь, пристроившись в тени куста, приглядывал. Ему хорошо, ему бегать не обязательно.
– Это? Орловы прислали. Наставника. Дескать, мы мало внимания уделяем физической подготовке, а Орлову служба предстоит, – Георгий Константинович отёр пот со лба. – Вот забирали бы и уделяли, сколько заблагорассудится. Так нет же, что за манера, лезть в учебный процесс, чтобы установить собственные порядки!
Данное обстоятельство, кажется, возмущало его до глубины души.
– И что? Евгений Васильевич согласился? – спросил Ворон.
Что-то он радостным не выглядел, как и довольным.
– Сперва не хотел, но там и Шуваловы присоединились к просьбе, и сам Слышнёв изволил звонить.
Даже так?
Надо будет Сереге сказать. Ему будет приятно, что Слышнёву не всё равно. Или это он не о Серёге беспокоится? Хотя… какая разница. Звонил? Звонил.
– И ведь Евгений Васильевич хотел нанять кого-то, потому как и вправду надобно. Но он искал человека достойного, опытного, с хорошими рекомендациями. Чтобы знал и гимнастику, и английцкий бокс, а вместо этого…
Вместо этого нас сейчас просто будут валять. Негимнастично и местами совершенно неспортивно.
– И с виду – чистый разбойник. Прям озноб по коже. Хотя Евгений Васильевич говорил, что из гвардейцев, бывших. Георгиевский кавалер… но не похож. Вот честное слово, прямо сердце болит, – Георгий Константинович и за грудь схватился, но как-то слишком театрально. – А главное, покалечит детей, и кто будет виноват? Мы же, что допустили это чудовище…
Ну-ну.
Еремей чудовище? Это вы, Георгий Константинович, просто в чудовищах не разбираетесь.
– … и вот такое, – завершил я рассказ уже в потёмках. Еремей слушал молча, а по лицу его было не понять, что он по поводу этого вот всего думает. – И надо бы обсудить. С… прочими. Тут дыра есть в заборе одна. Я могу прогуляться и к утру назад.
– Вот вроде расти растёшь, а ума не прибавляется, – Еремей покачал головой, этак, с укоризной. – Передам. Татьяна Ивановна аккурат завтра собиралась вас, бестолочей, проведать.
– А сопровождать её станет…
– Жених. Кто ж ещё барышню сопроводить может?
– А Тимоха?
– За братцем вашим найдётся, кому приглядеть.
И видя моё недоверие, Еремей пояснил.
– Он там с Юркой Демидовым задружился. Точнее тварь его. Прям-таки не отходит.
– Доставили, значит? Демидова?
– Да.
– И… как? Танька смотрела?
– Татьяна Ивановна, – прилетело с затрещиной. Чтоб, а я уже как-то и поотвык от его методов воспитания, увернуться не успел, за что получил и вторую с раздражённым. – Расслабился ты, Савушка, как я погляжу.
– Это устал просто. Недосыпаю.
– Недоедаешь, – Еремей пресочувственно головой покачал. – И вирши недоучиваешь.
– Да ладно, я ж так. Смотрели?
– Смотрели.
– И?
– Вот тут тебе с ними надо бы, – Еремей вытащил из кармана жестянку с карамельками. – Что? Курить бросаю. Татьяна Ивановна сердится, что табаком от меня несёт. И в госпитале оно не полезно. Болящие вечно закурить просят, а Николай Степанович от этого в расстройство впадает. Да и так-то… вонючего человека издали почуять можно.
Я протянул руку, и Еремей, хмыкнувши, отсыпал конфет.
– И ты держи, бестолочь, – сказал он. – В общем, завтра всё и скажет. Она подумывала забрать вас, чтоб на обед. Аккурат и будет время.
– А если Ворона убрать попробуют?
– Могут, – подумав, согласился Еремей. – Вопрос, конечно, хороший. И сложный. Только не так это просто.
– Почему? Пошлют кого и…
– И что? – Еремей хитро прищурился. – Вот смотрит, случись твоему Ворону вдруг помереть, то что будет?
– Что?
– А вот тут зависит от того, как он помер. Коль у себя в постели тихонько, то доктора позовут, целителя, чтоб установил, что человек – покойник, а не спит глубоким сном.
– А! точно! – Метелька сидел рядом. – Мне бабка сказывала, что не у нас, а в соседней вёске, у дальней сродственницы её кумы невестка была, которая одного дня не проснулася. Вот прям раз и всё! Её и трясли, и водой колодезной поливали, и волос собачий перед носом палили.
– А волос зачем? – мне стало интересно.
Главное, как у него получается? О серьёзном деле говорим вроде бы, а тут он со своей бабкой. И я слушать готов.
– Так, первейшее дело, чтоб из этого… обморока! Вот. Но ничего. И решили, что помёрла. Молодая-то молодая, но оно ж по-всякому бывает, – сказал Метелька важно. – Значится, похороны готовить надо. Уж родня и расстаралась. И батюшку покликали, и плакальщиц. Небедные люди были. На поминки блинов напекли прям горы…
Еремей фыркнул, но перебивать не стал.
– После-то отпевания понесли её на кладбище и в могилу поклали. А время-то аккурат наперед зимы было. И землица подмёрзла, стало быть. Но положили, стали засыпать. А она как вскочит! Как завопит! Мол, что вы творите, ироды сущие!
– Тише, – попросил Еремей, потому что Метелька и вправду вскочил и заорал.
– А, да… звиняйте. Ну и живою оказалась. Её там прямо на месте вилами едва и не того… но батюшка не дозволил. Перекрестил, потом ещё молитву прочёл. Ну и ей велел, само собою. Она тоже, значит, прочла. А раз так, то и не нежить. Вот оно как бывает-то! Я после ещё долго спать боялся. Ну, вдруг да усну и похоронят так от? Если летом? Летом земля тёплая, закопают и не моргнут даже.
С его бабкой странно, что он только спать боялся.
– Вот поэтому и позовут целителя, который точно установит, что человек умер, – пояснил Еремей, потрепавши Метельку по макушке. – А если хороший целитель, то скажет и от чего умер. И что с ним не так.
По тому, что я видел, с Вороном многое было не так. Но заметит ли это целитель? Насколько его странная способность и тварь внутри изменили Ворона физически?
И знают ли те, кто это с ним сделал, об этих изменениях?
Нет, я бы на их месте не стал рисковать. Кроме того… допустим, уберут они Ворона, а тварь? Твари живучи. И мёртвое тело для них подходит не хуже живого. А ну как она натянет на себя человечью шкурку и пойдёт веселиться? А это точно ЧП, которое не обойдётся без пристального внимания и со стороны властей, и со стороны Синода.
– А если… скажем… несчастный случай какой-нибудь? Такой, чтоб от тела только кости и остались? – предположил я. – Хотя… такое тоже устроить непросто.
В голову ничего этакого не приходит.
Каравайцев шёл, споткнулся и упал в бак с кислотой, случайно закопанный на тропинке?
Опрокинул на себя канистру керосину и решил покурить?
Начал ваять в школьной лаборатории динамит да подорвался? Варианты один другого веселей… автокатастрофа? Он, если не дурак, за территорию школы носа не высунет. А здесь какие катастрофы?
Убийство? Скажем, какой-нибудь революционер-террорист объявит его врагом народа и приговорит? И расстреляет красиво на глазах шокированной публики? Заодно объявив, за что, чтоб вопросов не возникло.
