Текст книги "Громов. Хозяин теней. 7 (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 6
Глава 6
Также из достоверных источников стало известно, что парфюмерная фирма «Брокар» собирается повторить «Фонтан аромата», снискавший немалый успех на прошлой выставке. Фонтан с ароматной водой вновь будет установлен близ фирменного павильона. Однако на сей раз вниманию публики будет представлен не уже известный и полюбившийся многим одеколон «Цветочный», а новинка, о которой известно лишь название…
«Модистка»
– Сав, что думаешь? – поинтересовался Орлов после ужина.
Сперва, конечно, предложил прогуляться к нашей беседке, а уже, как догуляли, то и поинтересовался.
– Думаю, провокация у них дюже жирная выходит, – буркнул я, озираясь. Тьма, приставленная к Ворону – а вдруг опять куда-нибудь сходит или скажет чего-нибудь интересного, передавала скучные учительские будни в виде горы тетрадей. Проверял их Ворон весьма тщательно.
Правда время от времени всё же отвлекался, чтобы поскрести себе шею и матюкнуться. То ли содержимое не вдохновляло, то ли в целом работа.
– Ты о чём? – уточнил Орлов. – Какая провокация?
Ну да, придётся объяснять.
– Ну… смотри. Сама эта выставка. Куча народу в одном месте. Все, как понимаю, более-менее значимые аристократы попрутся на других смотреть и себя показывать. Так?
– Так, – согласился Орлов. – Там много полезного увидеть можно. И мастера выставляют, иногда бывает, что вроде и одиночка, а идея отличная. Плюс можно присмотреться к тому, кто и чем занимается. Новые направления, интересы. Возможности. К выставке ведь задолго готовятся. И в тайне.
А тут завесу тайн приоткроют.
– Да и в целом, новые знакомства, связи. Приличное общество, в котором не грех показаться… и присмотреться.
– К чему?
– К чему ещё Орлов может присматриваться, – Шувалов сел в самом тёмном углу. – К девицам, конечно.
– Отец говорит, что я единственный наследник, поэтому нужно искать невесту, – энтузиазма в голосе не слышалось.
– На научно-технической выставке?
– Можно, конечно, и на балу. Но я пару раз был… они такие дуры! – сказано было весьма эмоционально. Хотя Орлов тотчас уточнил. – Однако порой красивые. Но всё равно редкостные. Ты им слово, а они глазками хлоп-хлоп, потупятся и только вздыхают томно.
– И ты надеешься, что на выставку придут те, кто поумней? – спросил я.
– Скорее, полагаю, Никита пытается сказать, что на балы выводят девиц, получающих, как правило, домашнее воспитание, – пояснил Шувалов. – А оно традиционно несколько ограничено. Тогда как на выставке явно будут и курсистки, и институтки.
Прозвучало как-то не слишком. Но вряд ли Шувалов имел в виду то самое, невольно рифмующееся.
– Да и прочих хватит, – согласился Орлов. – Тем более там вполне прилично говорить не только во время танца. Но прогуляться, обсудить то да сё. Никто дурного не подумает.
С этой точки зрения я как-то научно-техническую выставку не рассматривал.
Но, пожалуй, что да.
– Ты ж служить собрался, куда тебе жениться? – Шувалов явно был удивлён.
– Ну, ещё не факт, что пойду… – Орлов вытянул длиннющие ноги и уставился на них. Ступни разъехались в стороны, потом сомкнулись и нервно задёргались, будто он барабанную дробь отбивал. – Так-то я не против, наоборот даже, но батюшка как раз поэтому и не хочет, что тогда жениться нельзя будет. А я один наследник.
– Так и женился бы, – проблема была мне категорически непонятна. – В процессе службы. Не?
– Офицерам нельзя, – пояснил Метелька. – Сав, ты чего? Все ж знают, что офицерам и студентам жениться нельзя.
Да? А я вот впервые слышу.
– Совсем⁈
А как тогда Карп Евстратович? Или жандармы – это не совсем, чтобы офицеры? А Слышнёв, он же… или он тогда в отставку подал? И опять же, по жандармской линии. Хотя… у Сереги ж отец точно офицер. И женился. Без женитьбы ему б не позволили.
– Студентам – совсем. А офицерам – по-всякому, – у Орлова ноги продолжали жить собственной жизнью, то вычерчивая на пыльном полу узоры, то выстукивая какой-то одному ему понятный ритм. – Одно время до двадцати трёх нельзя было, а после можно, но с разрешения командования и если содержание жене положить. А потом опять до двадцати восьми вовсе запретили, но теперь вроде как снова можно, только содержание изменили.[1] Так что…
Ноги опять дёрнулись.
– Как бы отец может получить высочайшее дозволение ввиду особого положения, но…
Он не горит желанием рисковать единственным сыном.
И я вполне его понимаю.
– Раньше и мысли не было, что я куда-то пойду, чтоб не на военную службу. А теперь вдруг заговорил, что в университете много иных полезных специальностей. И теперь не надо саблей махать, чтобы доказать свою полезность трону. А ещё в университете дозволение на брак проще получить, если через попечителя…[2]
– А ты?
– А что я? Я вообще жениться не хочу, – Орлов снова помотал ногами. – Я только жить начал! А они сразу долг исполнять… вот Шувалову хорошо. Его никто не заставляет!
– Хочешь силой поменяться? – усмехнулся Шувалов. – И стать некромантом, от которого все шарахаются. А девиц маменьки не тащат, как к тебе, а наоборот, прячут, чтоб не сглазил ненароком. Если ж какую и ведут знакомиться, то стало быть или бесприданница, или вообще дальняя родственница, которой вроде как и не жаль. А сами девицы на тебя глядят так, будто ждут, что ты прямо посеред бальной залы жертвоприношение устроишь. И от этого всё только усложняется. Когда тебя боятся… в общем, дар сложнее контролировать. Он откликается и на страх, и на отвращение. Им становится хуже. Мне тоже… сложно всё. Поэтому, если у Германа получится наладить отношения с невестой, все будут рады.
Даже так?
– То есть он ещё считает её невестой?
– О помолвке не объявляли, но договор был подписан. А после Герман не стал его расторгать. И сейчас твоя сестра… она помогает с письмами.
А мне не сказала.
– Это проще, чем передавать через тебя, – сказал Дмитрий, явно извиняясь.
– Да я не против. Действительно, проще… а репутация не пугает? Слухи ж пойдут. Всякие. А если выплывет, что она среди революционеров жила… сам знаешь, что об их нравах говорят.
А выплывет обязательно, потому что дерьмо. И всякое дерьмо имеет обыкновение выплывать. Особенно, когда кому-то оно надо. Врагов же, чуется, у Шуваловых хватает. И не упустят они случая репутации подгадить.
– Тю… напугал ежа голым задом, – фыркнул Никита. – Когда это Шуваловы на репутацию внимание обращали? Его дед вон у цыганского барона жену украл!
– Прадед. И не жену, а дочь, – поправил Шувалов. – Младшую.
– Но украл же…
То есть, это у них в крови? Баб воровать? Или от того самого прадеда и пошло? А потом передалось потомкам, так сказать, закрепившись цыганской кровью.[3]
– А его сын уже боярыню со двора свёл! Замужнюю, между прочим, – продолжил Орлов.
– Только сговорённую, венчания не было.
– Ну да. Он на него гостем прибыл и всё. Мне отец ещё когда сказывал, что с Шуваловыми надо ухо востро держать… если чего, то я в деле!
– В каком?
– Ну, как определишься, кого красть станем, так и зови! Вместе всяко сподручнее!
Куда-то у нас не туда разговор ушёл, хотя, конечно, познавательно до крайности. А ещё понятно, почему вдруг сестрица к Одоецкой прониклась. Поняла, что её можно сбагрить в заботливые руки некроманта, а стало быть, подальше от Николя…
Женщины.
Но эти мысли я при себе оставил.
– Я пока не уверен, – Шувалов явно смутился.
– Вот как уверишься, так сразу зови! Украдём в лучшем виде! Можно прямо с выставки. Сав, или ты сам хотел? Но тебе вроде бы рано пока невесту красть.
Вот откуда, скажите на милость, у высшей аристократии уголовные замашки?
– У меня невеста имеется, – проворчал я. – Так что никого красть не надо. Я о другом. Выставка эта. Куча аристократов. Взрослых. Молодых. Государь. И наследник. Сомневаюсь, что они в разные дни поедут.
Потому что организовать выезд первого лица – это та ещё головная боль для охраны. Не говоря уже о сопровождающих и встречающих, и участвующих во всяких-разных, протоколом положенных церемониях.
– В то же время для простого народа павильоны прикроют, чтобы не создавать столпотворение. И вот самое оно, по-моему, чтоб рвануть пару-другую бомб…
Причём я ведь уже говорил об этом, тогда, у Шуваловых. И потом не раз возвращался и к разговору, и к самому этому мероприятию, которое будто нарочно устроили, чтобы подразнить гусей. И к тому, что нарочность эта настолько очевидна, что… неужели Карп Евстратович бы не додумался? Или Слышнев? Или кто там ещё террористами занимается?
Додумались.
И не отменили. Ладно, не выставку, так хотя бы конкурсы эти. Или вот торжественную раздачу слонов Государем? Перепоручили бы высокую честь кому-нибудь из семейства. А нет.
Тогда почему?
Мало того, что не собираются ничего отменять или заменять, так ещё и конкурс этот объявили, с наследником в главной роли. А к нему, глядишь, и младший из братьев присоединится.
Государыня.
Всё семейство вместе, для пущей благости и удобства той стороны. И вот теперь это уже выглядит откровенной издёвкой. Только кого и над кем?
– Это ведь своего рода приглашение, – произнёс я. – Или вызов, если правильнее? Заявление, что их не боятся. Что вот они, Романовы, если уж так нужны. И место известно загодя. И время объявят. Прям… только открытки не хватает, такой, как на свадьбу шлют.
А значит, игра началась, та, которая про то, что мы знаем, что они знают и готовятся, а они догадываются, что мы знаем, но всё равно будут готовиться и придут, потому как не в силах устоять перед такой возможностью?
– В чём-то, несомненно, прав, – Шувалов задумался. – Это и вправду выглядит очень странно. Удобно, чтобы нанести удар. Но нанести его непросто. Если речь идёт о бомбах, то я о них думал.
– Не только ты, – согласился Орлов.
– Бомбы не так просто заложить.
– Павильоны проверяют. И охрана…
– В Зимнем тоже была охрана, – возразил я. – И проверяли его регулярно.
– Только не слишком тщательно, – завершил фразу Орлов. – Что? Я слышал… в общем, там на прислугу внимания не обращали совсем. Считалось, что все свои и своих устраивают. И не смотрели, ни кто приходит, ни для чего. А теперь всё много строже. Там даже сделали так, что дальше своего этажа не выйдешь и в целом-то…
Как всегда, превентивные меры, принятые постфактум. Но да, верю. А Орлов продолжил.
– Ещё детекторы сделали. На динамит реагируют. Их мало, большие, дорогие, но павильоны обходят каждый день. А перед приездом государя и вовсе трижды перетряхнут…
– Дело даже не в этом, – Шувалов позволил себе воспользоваться паузой. – Я допускаю, что взрывчатку протащить смогут. Другое дело – количество. Это ведь надо не пуд и не два.[4] Там расположение помещений другое. И пространство. В Зимнем был расчёт на довольно направленный удар, а здесь сложно предсказать, где именно будет стоять Государь. Как и куда он двинется. Часто это и свитские не знают. Поэтому для надёжности динамит надо закладывать везде. А это речь о десятках пудов…
Начинаю понимать.
Пару чемоданов протащить реально. А пару десятков чемоданов?
– Добавь взрыватели, причём довольно точные, поскольку не известно, в котором часу Государь прибудет и как надолго останется. То есть, химические не подойдут, как и механические. Остаётся электрический, который кто-то должен будет замкнуть. Смертника они отыщут, но вот сами провода, протянутые куда-то заметят…
– Если только там не будет сотни-другой иных проводов. Выставка-то научно-техническая, – Орлов задумался и тряхнул головой. – Нет… всё равно это сложно. Муторно. Кроме того, Сав, дело даже не в динамите. Дело в том, что там и вправду будет много одарённых, а их просто динамитом не взять.
Верно.
Помнится, Карп Евстратович бомбу щитом накрыл и всё.
Но…
Так, ладно, если не успеют, то будет взрыв…
– Многие носят артефакты, которые сработают сами собой. Особенно сейчас. В том же Зимнем, если вспомнить, пострадали большей частью нижние чины.
– И Воротынцев.
– И Воротынцев, – согласился Никита. – Он погиб, насколько знаю, не от взрыва. Просто надорвался, когда щит поставил. А ставил, чтобы стены удержать. Там они рушится начали, потолок и всё. Ну и… говорят, бомба была непростой.
Именно.
– А если… – мысли кипели, но всё одно не складывались.
Та дрянь, что уничтожила гостиницу?
– Если бомба будет не динамитная? А… скажем… такая, которая… – я запнулся. – Не так давно под Петербургом в гостинице одной прорыв случился. И живых не осталось. Твари кромешные всех высосали. А ещё мор. Или как в госпитале… там даже не бомба, там…
Там не динамит, но один человек, который вскроет себе горло, разбивая границу между мирами.
– Прорыв – это хуже динамита, – согласился Орлов. – С тварями сложно. Их не видно и вообще… дар против них не так, чтоб помогает. Мой во всяком случае. Но в свите есть Охотники.
– Больше для порядка, – Шувалов покачал головой. – Если прорыв где и случится, то не рядом с Романовыми. Само присутствие Государя защитит от кромешных тварей.
– А не от кромешных? – очень тихо спросил Метелька. – Если… если твари будут не оттуда?
Он указал на пол.
– А… – палец повернулся к небесам. – Там… тоже всякое ведь водится.
Вот-вот. И мне интересно.
А ещё… ещё почему-то подумалось, что у наследника, как и у Государя, свой целитель имеется. И как знать, сработает ли их чудесных дар, когда будет нужно.
[1] 3 декабря 1866 г. утверждены правила, по которым офицерам запрещалось жениться ранее достижения возраста 23 лет. До 28 лет офицеры могли жениться с разрешения своего начальства и только в случае предоставления ими имущественного обеспечения – реверса, принадлежащего офицеру, невесте или обоим. Обеспечение должно было приносить в год не менее 250 ₽ чистого дохода. Позднее эти правила были подтверждены и развиты. По-прежнему сохранялись названные возрастные ограничения и внесение реверса офицерами, получающими до 100 ₽ в месяц, а с 1901 г. и вообще всеми офицерами, получающими менее 1200 ₽ в год, независимо от возраста, а сумма реверса была к тому же повышена. Кроме того отдельно рассматривались вопросы «благопристойности» брака. У правила были свои исключения, а также оно не распространялось на военных чиновников или врачей.
[2] Студентам тоже запрещалось жениться, а женатым – учиться в университете. Женитьба в процессе учебы становилась возможна с разрешения ректора при условии, что студент имел отличные отметки и родители против женитьбы не возражали.
[3] Кстати, имелись исторические прецеденты, так Граф Федор Иванович Толстой-Американец выбрал в супруги Авдотью Максимовну Тугаеву, цыганку, с которой он уже несколько лет жил. На цыганке Александре Осиповне женился в 1866 году князь Сергей Михайлович Голицын. Правда, развёлся. Женились и на крепостных крестьянках. Или выходили замуж за крепостных же.
[4] Для взрыва в Зимнем использовали около 2 пудов взрывчатки. При этом расчёты показывали, что данного количества будет недостаточно. Однако Халтурин побоялся затягивать, поскольку обыски становились более частыми, а любой мало-мальски серьёзный осмотр мог выявить, что в сундуке, прямо в комнате, хранится динамит.
Глава 7
Глава 7
Санкт-Петербуржское ярмарочное общество взаимного страхования от огня открывает приём страхования товаров на грядущей выставке.
«Купец»
Учёба.
Заговоры заговорами, но и от занятий нас никто не освобождал. Так что учёба идёт своим чередом.
Понедельник. И мы с латынью мучаем друг друга, заставляя наставника кривиться, вздыхать и мученически прикладывать ко лбу бледную руку. Но в итоге не двойка, что уже радует.
Ворон бодр и весел, будто ничего-то этакого накануне не было.
А Яр так и не вернулся.
Вторник.
Георгий Константинович ещё раз долго и занудно рассказывает о том, как важно поддерживать добрые начинания, которые волей государевой и наследника дают стране и, конечно, нам, неразумным, шанс…
И Яра всё ещё нет.
Орлов нервозен. И нервозность эта передаётся Шувалову, прорываясь сгустками силы. Их, благо, подъедает Призрак.
Честно пытаемся перенаправить лишнюю дурь в творческое русло и создать хотя бы набросок проекта. Проектов, потому что Георгий Константинович преехидно осведомился, работаем ли мы.
Работаем.
Правда криво выходит. Нервы, они такие. И все идеи вязнут, даже не дотянув до воплощения на бумаге. Никита язвит. Шувалов огрызается. Тени довольны. Лишней силы им перепадает с избытком.
Среда.
И Эразм Иннокентьевич ко всеобщему тихому ликованию отменяет занудную лекцию, в которой, конечно, много полезного, но в такой форме, что нормальный среднестатистический мозг зависает. Вместо этого мы всем классом идём в лабораторию, где каждый, получив странную конструкцию в виде хрустального шара, пытается вызывать внутри оного движение.
Получается не у всех.
У меня вот не получается, хотя я честно сижу, вперившись в шар взглядом. Да что там, я чувствую, как камень нагревается под ним, но толку? Муть внутри остаётся неподвижной. Метелька смахивает пот со лба и косится на довольных одноклассников.
У Сереги в поредевшем тумане мечется бледная лиловая искра. Елизар и вовсе выписывает зеленые вензеля. Кто-то там, дальше, вызывает мигания и моргания, росчерки, вспышки… в общем, почувствуй себя отстающим.
– Важна не сила, – Эразм Иннокентьевич застывает за спиной, отчего легче не становится. – Важна концентрация. Силы у вас с избытком, и контроль в принципе неплох, если окружающие вас люди не ощущают негативного воздействия, однако, как вижу, дозировать её вы не умеете.
Я вообще, как понимаю, ни хренища не умею, если сам, без теней.
– Минутку… – один шар сменяется другим и мне позволяют его коснуться. Внутри моментально начинает клубиться чернота. – Вот видите? Это обычный измеритель уровня силы…
Голос Эразма Иннокентьевича заставляет остальных повернуться.
– Он реагирует просто на силовой поток, причём внешний эффект прямо пропорционален вашему воздействию, тогда как калибратор требует от вас умения выделить из потока нить, которую вы и должны протянуть к чувствительной поверхности, чтобы вызвать реакцию.
Ага.
Вот прям взял и всё понял. Но киваю на всякий случай.
– И при превышении установленного порога силы просто сработает предохранитель, который и отсечёт…
Просто.
И сложно. Нет, я понял, что от меня требуется, но понять – это полдела. А реализовать? Сила у меня была. Она даже текла туда, куда надобно. Вроде бы.
Но вот разделяться.
Отделяться.
Ужиматься. И вообще делать что-то иное она отказывалась. У меня аж спина вспотела, башка от натуги начала трещать, а оно никак.
– Что ж, – Эразм Иннокентьевич, обойдя всех по кругу, вернулся. И за спиною встал, вот как раз так, как я терпеть не могу. – Полагаю, случай сложный. Вам ведь доводилось силу применять?
– Да.
– И выплёскивали вы её щедро.
– Ну… как получалось.
– Пробовали формировать что-то?
– Так…
И что говорить? Правду и только правду? А можно ли? И нужно ли? И вообще стоит ли ему верить? Ладно, даже не ему, тут же любопытствующих целая лаборатория собралась. И все смотрят. Главное, понимаю, что им не столько мои потуги интересны, сколько факт, что у меня, такого наглого выскочки, ничего не получается.
Хоть ты тень прояви.
Нет, это не моё желание. Обычная подростковая придурь с надеждой хоть на минуту показать всем, какой ты крутой. И потому давлю её нещадно.
– Пробовали, – Эразм Иннокентьевич сделал свой вывод. – И не стоит стесняться, в конечном итоге рисунок вашего источника и степень развития каналов говорят сами за себя.
Ага, то есть та шаман-машина рассказала обо мне больше, чем я хотел бы выдавать.
– В конечном итоге для любого одаренного нормально изучать собственный дар. Точно так же, как новорожденное дитя изучает своё тело, размахивая конечностями или засовывая пальцы в рот.
Кто-то захихикал.
Так себе сравненьице.
– Одарённый, столкнувшись с естественными всплесками активности источника, поневоле учится контролировать собственную силу. Однако первые годы проблема спонтанных выбросов для многих актуальна.
А вот теперь не смеются.
– И само собой, что в какой-то момент появляется желание сформировать из рыхлой силы что-либо…
Он раскрыл ладонь и дунул. Крохотный вихрь заскакал на руке, наклоняясь то влево, то вправо. А потом, повинуясь воле Эразма Иннокентьевича, вытянулся, уплостился и изогнулся, превращаясь в серп.
– Этот момент крайне важен для обучения, поскольку выбросы силы и привычные методы её контроля напрямую связаны с формированием энергетического рисунка.
То есть, это не я тупой, это просто пробел обучения?
– Кто из вас способен показать воплощение? – Эразм Иннокентьевич обернулся. И Елизар, поднявшись с места, вытянул сложенные лодочкой ладони, над которыми появилась проекция сердца.
Подозреваю, что человеческого, но это не точно.
Серега встал рядом.
Ага. А у него шахматная ладья. И цвет знакомый такой, лиловатый. А я ведь, кстати, не спрашивал, что у него за дар. Хотя ладья и не чёткая, такая, у основания плотнее, а выше – размывается.
Огонёк свечи на кончиках пальцев.
И воздушный змей, что заплясал над головой Потоцкого, вызвав восторженный вопль. Красивый, зараза, получился!
Какой-то то ли шарик, то ли кубик грязного цвета и смущённое бормотание:
– Пока только так…
Искры разноцветные.
– Чудесно, – Эразм Иннокентьевич доволен. – Полагаю, сегодня вы все заслужили высший балл.
Радости стало больше.
– А теперь, Савелий, ваша очередь. Покажите, что ж такого вы воплощали, что теперь не способны оперировать малыми потоками.
Чтоб… и почему в этом вежливом вопросе чуется совсем невежливая подстава? Я переглянулся с Метелькой. Хотя… мы ж уже не прячемся, так? Нам уже прятаться поздно? Поэтому я медленно выпустил из ладони тьму, позволив силе воплотиться в явь. А потом на глазах у одноклассников – буду врать, что не доставило это удовольствия – сотворил саблю.
Махнул влево.
Вправо.
Неспешно так, красуясь, а потом крутанул, поднял над головой и опустил. Клинок с мягким сопротивлением прошёл сквозь дерево, и кусок стола с хрустом обвалился. Чтоб же ж!
– Интересно! – сказал Эразм Иннокентьевич тоном, который свидетельствовал, что ему действительно интересно. – И как долго способны держать?
– Ну… не знаю. Так-то я не замерял, – честно признался я.
– А когда впервые создали? – Эразм Иннокентьевич наклонился, чтобы поднять обрезок столешницы. Потрогал. Понюхал. Вот чуется, он был бы не против и лизнуть, но сдержался.
– Давно уже… ещё в детском доме. Там… тварюка такая. Сумеречник. В кухарку вселилась. И в ней пряталась. Вот… сожрать нас хотела.
– Ага, – добавил Метелька. – Так-то она хорошей тёткой была, ну и вообще… подкармливала ещё. Жалела. А потом из неё одного дня как полезло! И такое страхолюдство, что прям мамочки родныя! Я думал всё, отбегался. А Савка хвать эту штуковину и давай в тварюку тыкать…
– То есть воплощение произошло самопроизвольно в состоянии высокого эмоционального и, полагаю, физического напряжения? Едва ли не предельного? Верно?
– Пожалуй, – согласился я.
Напряжение было ещё тем. Даже сейчас вспоминать не хочется.
– Интересно… и потом?
– Ну… потом я её убил. И сам чуть не помер. Но откачали.
– Энергетическое истощение вполне логичный итог, – кивнул Эразм Иннокентьевич. – Однако этим случаем дело не ограничилось?
– Не ограничилось.
– И вам снова пришлось использовать этот клинок…
– Ну… почему этот? Так-то любой можно. Вот, – я сделал из сабли нож, а потом заставил его вырасти до размеров хорошего такого тесака. А прикольно. Это вам не линии в шарике гонять. Всё просто и понятно. – Главное, чтоб я знал, какое оно устроено. Как выглядит. Ну, точно знал.
– Верно. Чем лучше одарённый представляет себе какой-либо предмет, тем проще ему его воплотить. И да, поэтому неосознанно большинство начинает создавать именно те вещи, которые хорошо им известны или вызывают некий эмоциональный отклик. И да, снова, чем проще предмет, тем легче… следовательно, по внешнему виду можно многое сказать. Позвольте?
– Я не уверен, что могу отдать…
– Не можете, просто держите прямо. И прошу вас сотворить какую-нибудь стабильную форму. Хоть бы и нож.
Нож так нож.
– Отлично. Класс, подойдите сюда.
Подходили ко мне без особого энтузиазма, но и ослушаться Эразма Иннокентьевича не смели. В итоге одноклассники окружили нас, впрочем, не слишком напирая.
– Обратите внимание. На первый взгляд ничего необычного, но… смотрите, клинок имеет довольно сложную геометрию, – он провёл пальцем, впрочем, не касаясь моего творения. – Это не просто полоса сырой силы, имеющая некий усредненный облик. Отнюдь. Пропорции соблюдены весьма точно. Выражен обух, и даже скос есть.
Его палец двинулся вдоль ножа.
– Остриё не размыто, как часто бывает. Линия удивительно чёткая. То же касается лезвия. Именно острые углы при построении конструктов даются сложнее всего. За счёт столкновения силовых линий при недостаточной точности внутренний каркас дестабилизируется, что внешне проявляется в размытии черт.
Теперь за пальцем Эразма Иннокентьевича следили все.
– У Савелния же воплощены все элементы. И дол, и даже, если присмотреться, можно уловить отблеск рисунка…
Да? Я и сам не видел. А и вправду, будто чеканка проступает.
– Полагаю, рукоять выполнена не менее детально. И о чём это говорит?
– Ну… – промычал кто-то. – Он сильный дарник?
– Безусловно. Кто из вас смог бы продержать воплощённый конструкт стабильным так долго?
Тишина.
– Убирайте, – дозволили мне. И я поспешно развеял клинок, пока он в нём ещё чего-нибудь этакого не разглядел. – Так что сила Савелия безусловна. Как и то, что он привык использовать её одним, вполне логичным в условиях его жизни, как я понимаю, способом. В то же время… вы можете создать иглу?
Иглу?
– Или булавку? Скажем… вот, – Эразм Иннокентьевич вытащил из обшлага рукава булавку. – Вечно забываю вытащить. Попробуйте.
Булавку.
Я взял её в руку. Что сказать… булавка – это… это проще, чем нож. Кругляш. И длинная тонкая ножка. Остриё. Только… сила потянулась, задрожала.
И рассыпалась.
– Не выходит. Точнее… – получилось нечто похожее, но раза этак в три больше указанной булавки. А в мою голову пришло понимание. – То есть, я привык создавать ножи и шпаги, где надо много силы, а вот когда мало, то не получается.
– Верно.
– И надо тренироваться?
– Тоже верно, – Эразм Иннокентьевич склонил голову. – Хотя должен предупредить, что будет непросто. Изменить устоявшийся паттерн возможно, но не радикально.
– То есть, микроскоп я не создам…
– Если вас утешит, микроскоп никто не создаст. Чем сложнее устройство прибора, тем тяжелее его воспроизвести. Да и для чего?
На сей вопрос у меня ответа не было.
– Кроме того, полагаю, охотнику не так важна высокая точность и умение оперировать тончайшими потоками силы. Это скорее имеет значения для целителей, – Эразм Иннокентьевич поклонился Елизару. – И потому переживать не стоит, равно как и отвергать эту возможность развития.
Отвергать не собираюсь. И киваю.
– Так что будем работать. Для начала попробуем…
Он отошёл к преподавательскому столу, открыл ящик и долго в нём копался, что-то бормоча себе под нос.
– Вот… пожалуй, – из ящика появилась пара широких браслетов.
– Ограничители? – Серега сразу опознал.
– Именно.
– Но они же блокируют…
– Верно, – Эразм Иннокентьевич не стал спорить. – Ограничители как правило используются, чтобы блокировать выбросы силы тогда, когда человек сам не в состоянии проконтролировать их. Савелий?
Вот совершенно не хотелось экспериментировать, однако я протянул руки.
– Спокойно. Вам они не повредят. Более того, вы в любой момент сможете их снять, – Эразм Иннокентьевич протянул мне ограничитель и раскрыл его, а потом закрыл с тихим щелчком, показывая, что никаких замков тут нет. – Первые ощущения будут неприятны.
Мягко говоря.
Причём даже сравнить не с чем. Будто… будто пыльным мешком по башке шибанули. И зрение вдруг поблекло, мир выцвел, а лица одноклассников сперва подёрнулись пеленой, а потом и вовсе превратились в размытые пятна.
– Погодите, – Эразм Иннокентьевич перехватил руки, не позволяя скинуть браслеты. – Это надо перетерпеть. Кроме того обратитесь к своей силе.
Терплю. Тьма оживает внутри. Ей тоже не по вкусу это украшение. И Призрак, приглядывающий по привычке за Каравайцевым, нервничает.
Успокаиваю всех усилием воли.
В конце концов, не будут меня при всех убивать. Не должны во всяком случае.
– Ограничители блокируют силу, однако, как мы помним, одарённые бывают разными, что приводит к логичной мысли о том, что…
– И ограничители разные?
– Именно, Алексей, – Эразм Иннокентьевич кивнул однокласснику. – Уровень их различается в зависимости от силы дара. И что будет, если использовать слишком слабые?
– Они не заблокируют всю силу.
Если дышать глубоко, то становится легче. Хотя вот этот серо-белый мир несколько напрягает. Я успел отвыкнуть. И выходит, что не глаза у меня восстановились, а дар компенсировал проблемы? Или оно одно с другим связано? Глаза точно восстановились, потому что больше вроде никто не шарахался. Но вот про мозги так прямо и не скажешь.
– Именно. Сейчас мы просто отсечём часть потока, оставив малую толику исходного… попробуйте теперь поработать с концентратором.
Чтоб…
В этом был смысл. Определённо. Я всё-таки выдохнул и положил ладони на поверхность хрустального шара. Сила… да, теперь я ощущал её.
И стену, которая встала на пути.
И тонкие потоки, что умудрялись просочиться на ту сторону.
– Получилось! – радостный крик Сереги позволил выдохнуть. – Сав, у тебя получилось…
Внутри шара клубился дым, в котором вспыхивали и гасли искорки силы. А стоило потянуться к ним, как они склеились в одну нить. И пусть нить эта бултыхалась в дыму этаким червяком, но всё же она была.
– Отлично, – Эразм Иннокентьевич отступил. – Теперь понимаете?
– Да, – признался я. – Чувствую. Но я не уверен, что смогу повторить.
– С первого раза, несомненно, не сможете. Давайте так. Я оставлю вам ограничители и концентратор. Вы ведь проживаете при школе?
Я кивнул.
– Вот и отлично. Постарайтесь тренироваться каждый день минут по десять-пятнадцать. Хотя бы перед сном.
– Спасибо, – я оторвал руки от шара. – Я… буду.
– Только не переусердствуйте, – Эразм Иннокентьевич отступил. – Десять-пятнадцать минут и не более! И не вздумайте носить ограничители постоянно!
И не собирался.
Кто ж в здравом уме эти кандалы постоянно носить станет? Я снял их с облегчением и зажмурился, до того ярким показался вдруг окружающий мир. Сила, ощутив, что я избавился от ограничений, тоже рванулась, желая пообщаться с внешним миром. Но я её придавил.
Что не осталось незамеченным.
– И контроль, – предупреждение несколько запоздало, и вот снова в том привиделся подвох. – Не забывайте о контроле. В момент снятия ограничителей возможны инерционные выбросы силы.
