Текст книги "Миклош Акли, или история королевского шута."

Автор книги: Кальман Миксат

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

– Раз... два.

В этот момент перегородка сдвинулась с места, и из-за нее вышел маленький, тощий, бледный, с узким продолговатым лицом и длинным носом и вытянутым в длину лбом господин в темно-синем сюртуке и белой жилетке.

– Император! – пролепетал Иштван Сепеши и выронил из задрожавшей руки пистолет.

– Ну что? Я и есть, мой дорогой, опекун названной девушки, с легким упреком проговорил император Франц III. – Какой скандал учиняете вы в моем доме? Разве так принято просить руки девушки? Стыдитесь, милейший.

– Помилуйте, ваше величество! – пролепетал барон, с поклоном опускаясь на одно колено.

– Fbeat! – строго закончил государь. – Et expectet! [Удалитесь и ждите моих распоряжений (лат.)].

Сепеши, кусая губы, удалился, а император добродушно похлопал своего шута по плечу.

– Ну как, перепугались немножко? Ах вы бедный Акличка! Лицо бело как мел. Хоть на школьной доске им пиши. Ну, а как император? Ничего? Вот видите, и он тоже может быть полезен для каких-то дел? хотя разбойник с Корсики сказал однажды русскому царю, что мне нужно ходить в юбке. Ничего, он еще пожалеет о своих словах. Император Франц не из трусов, не правда ли, Акли.

– В вашей груди бьется сердце льва, ваше величество.

Император радовался как ребенок, что на этот раз он спас Акли. Ведь если бы не он, то сумасбродный барон продырявил бы ему голову пулей.

Акли поднял валявшийся на полу пистолет и оживленно вскричал.

– О, негодяй, оружие даже не было заряжено.

Император сам осмотрел пистолет и огорченно заметил.

– Какой же вы дурак, Акли! Так испортить императору его маленькую радость.

– Но от этого смелость вашего величества не уменьшается.

– Верно, верно. Однако что же нам делать с этим разбойником.

– Я как раз хотел спросить вас об этом.

Император принялся шагать по комнате взад и вперед, потом, достав табакерку, решил спросить у ее совета.

– Мне, конечно не нравится этот тип. Более того, скажу, что он просто мне неприятен. Думаю, что если бы жив был полковник Ковач, он тоже не пришел бы в восторг от него. Однако, насколько мне известно, Сепеши – человек богатый. А для счастливого брака нужны и полные кладовые. В конце– концов поцелуй – это еще не все. И если девушка любит его, я не возражаю.

– Ну что вы? Чтобы она его любила?! – вскричал Акли.

– Ну-ну! Все в мире возможно, мой друг. Особенно различными бывают вкусы. Несколько лет тому назад женился мой камердинер, француз, некто Баптист. Я спросил его, хороша ли собой его избранница.

– О, сир, – отвечал он, – она такая очаровательная: у нее такие маленькие глазки, такой большой красный рот, что смотреть на них одно удовольствие. Так что первейшая наша задача это навестить малышку и с ней прояснить все это дело. Сегодня же после полудня отправляйтесь к ней! Кстати, отвезите ей одну гроздь винограда нового урожая. Скажите, что ее посылает в подарок император.

– Все это хорошо, но дадут ли мне эту гроздь? Мартинец как раз перепланирует парк в Ишле, и его жена, оставшись здесь, строже смотрит за виноградником, чем в свое время Аргус за колхидским золотым руном.

В то время в оранжерее при Бурге священнодействовал главный императорский садовник, знаменитый Мартинец, который на нескольких лозах уже в начале мая ухитрялся получать зрелый виноград. Но это было в диковинку и считалось великой честью для гостя, если у императорского стола его потчевали майским виноградом.

– Вы правы, теперь за оранжереями присматривает жена главного садовника, – подтвердил император, – Скажите ей, что я распорядился.

– Так она мне и поверила.

Императора засмеялся.

– Вот как? Вы так полагаете, что жена главного садовника вам не поверит? Может вы однажды уже обманули ее? Ведь вы великий искуситель, Акли, и частенько заглядываете в сад, а садовничиха – красивая женщина. Ну ладно, раз уж так обстоят дела, я на сей раз выручу вас и попробую реабилитировать в ее глазах ( он весело погрозил пальцем, на котором сверкнуло кольцо с печаткой). Но смотрите: не воспользуйтесь моим доверием во зло.

И с известной филистерской любовью к каламбурам сел к столу Миклоша и набросал записку в несколько слов:

"Хотя звучит невероятно, на сей раз Акли правду говорит. Император Франц".

– Ну если вам не лень, и до сих пор вы не обманывали бедную женщину, покажите ей вот эту записку.

Глава IV.

Институт благородных девиц госпожи Сильваши и нарушенная идиллия.

Акли приятно было слышать поддразнивания и намеки императора. Отправившись в оранжерею, он раздобыл там гроздь винограда, разумеется без помощи императорской записки, которую он спрятал к себе в бумажник, на память. Потому что нимб императорского всемогущества – единственная среди прочих человеческих слабостей, что не теряет своего воздействия на людей даже и в непосредственной близости.

Затем Акли сел в экипаж и поехал на улицу Унгаргассе, в институт благородных девиц госпожи Сильваши. Небо показалось ему сумрачным, затянутым тучами хотя на самом деле на нем сияло солнце.

В другую пору он катил этой дорогой всегда веселый, в хорошем расположении духа. Четверги, проведенные ранее с этой девочкой, казались теперь ему далекими и уже почти полузабытыми, как сладкие сновидения. И только теперь она начинал понимать, как дороги они ему. Обычно девочка уже ждала его приезда издали заслышав стук экипажа, и пока он добирался до общего зала ожидания она уже надевала соломенную шляпку на каштановую корону своих волос. Затем они шли гулять на лоно природы, играли в мяч, ловли сачком бабочек (это еще в первый год ее пребывания здесь), а то отправлялись в "Сосисочный Пратер"¹⁸, обходили один за другим шатры комедиантов, цирк, манеж, катались на карусели, где даже и сам Клипа восседал на деревянной лошадке или на козе. Клипой звала его Илонка, объединив для краткости два слова: «Акли-папа». Это было в первый год. А во второй он получил имя «Клипи», затем – «Липи». Они подружились, стали приятелями. Девочка быстро подрастала, словно пальмочка, а Клипи уже больше не рос, зато постепенно прирос к ней – сердцем. Изменились и их развлечения по четвергам. На следующем этапе это уже были прогулки по Грабену, разглядывание магазинных витрин, полных безделушек, кукол, игрушек, Клипа водил девочку по городу, взяв ее за руку (на самом деле ее рука лежала в его ладони так уютно, уютно, будто в теплом птичьем гнездышке) и с наслаждением слушал, как убыстряется биение горячих жилок в ее пальчиках, когда она замечала что-нибудь интересное. Тогда он входил в лавку и покупал понравившуюся ей вещицу.

Потом однажды наступили совсем знаменательные перемены: Илушке купили длинную юбку и прокололи уши для сережек. Конечно, это была уже не прежняя девчурка Илонка.

В экипаже они выезжали далеко за город, в широкие поля и луга, гуляли среди высоких трав, разглядывали прыгающих кузнечиков, слушали кваканье лягушек на болотах, собирали цветы. А их обувь, а то и батистовая юбочка, делались мокрыми от росы. Ой, что скажет на это мадам?! Да ладно, пусть говорит что хочет, важно, что им было хорошо, и этого никто не мог у них отобрать.

Только однажды какой-то крестьянин или полевой сторож грубо окликнул их и заругался, что они топчут его траву и по обыкновению хотел взять у них что-нибудь в залог будущего штрафа. Но в это время сторожу как раз принесла обед его жена. Услышав, как ее муж ругался, она уговорила старика.

– Ну что ты к ним пристал? Не видишь что ли: влюбленная парочка. Ну и пусть бедненькие немного повеселятся. Услышав ее слова, Илонка вся зарделась. Акли тоже смутился. Девушка стыдливо потупила головку, Акли же сделался вдруг молчаливым, неловким, даже каким-то глупым. А как весело и беззаботно, блестяще мог говорить он еще минуту перед этим! Может быть жена полевого сторожа была колдунья, если смогла одним неосторожным словом отпугнуть прочь их веселую беззаботность, желание непринужденно болтать? А тут куда все вдруг подевалось. Они силились вновь вернуть прежний бездумный тон, но сколько ни пытались, это им так и не удалось.

И пока он ехал сейчас в экипаже, думая о прошлом, на ум приходили все время эти веселые пустяки, беззаботные шутки и выходки, словно ароматные листочки засушенной лаванды, заложенные когда-то между листками молитвенника. Ах, сколько сладких часов! А в общем-то, что ж было в них такого уж сладкого? Бог весть! Катился, катился, постукивая колесами по брусчатке, фиакр, мимо мелькали новые дома, новые лица, суетилось, толкалось людское многолюдье, и все это было теперь чужим, и, пожалуй, невыносимым зрелищем для Акли. И он подумал, что в этой огромной Вене нет абсолютно ничего принадлежащего ему, а он, тем не менее почему-то торопится, спешит, и серые лошади извозчика кажется ползут как две запряженные в фиакр черепахи. Но куда же он спешит? Чему навстречу?

Ах, глупости все это, глупости! И чтобы больше ни о чем не думать, он принялся читать названия лавок по обеим сторонам улицы: Мюллер, Майер, Прохаска, Водка... Но и это не помогло. Мысли его никак не хотели уцепиться хотя бы за одно из этих имен. Больше того, вот он увидел туфельки на витрине, и ему сразу же вспомнились маленькие ножки Илонки. И он уже мысленно примерял на них эти туфельки, что на витрине. Или вот из-за стекла выглянули дамские шляпки с множеством цветов на них, и фантазия Акли уже приставляла к каждой шляпке красивое лицо девушки.

В третьем месте на витрине замелькали кухонные принадлежности: медные кастрюли, котлы, а у него сразу же до боли сжалось сердце, и воображение его нарисовало деревенскую усадьбу у дороги, а в ней– большую кухню, поваров и поварят, что суетились стряпали, а из дверей гостиной на кухню вышла хозяйка – маленькая баронесса – в хрустящем белом переднике об руку со свои мужем. Вышла отведать, что за обед готовят на кухне. А муж ее не кто иной, как циничный наглец, барон Иштван Сепеши...

Пансион благородных девиц мадам Сильваши был одним из наиболее хорошо организованных учреждений этого рода, хотя в ту пору в Вене их было так много, как нынче кафе. Власти не только охотно разрешали открывать все новые и новые пансионы, но даже создавали им всякого рода благоприятные условия. Император Иосиф II однажды сказал своим министрам: "Воспитаем венгерских барышень немками. Вот рычаг, с помощью которого, если это нам удастся сделать, через сто лет на сегедских хуторах дети будут говорить по немецки!

И это стало своего рода его завещанием. Новые государи поддерживали его идею. Что же касается самих венгерок, то их совсем не трудно было на это подбить. Кроме немецкого образования в ту пору иного и не было. Немецкая литература беспрепятственно охватывала, оплетала, овладевала и чувствами и сердцем венгерских женщин. Злой старый паук один был во всех огромной степи, и всякая пролетающая мошка оказывалась в его тенетах. На сегедских хуторах даже и сегодня, то есть сто лет спустя, не говорят по-немецки. Однако состоятельные венгерские фамилии воспитывали своих дочерей в венских пансионах; они-то и завезли в Венгрию Немецкую Сентиментальность. Правда, цена ей та же, что и привозному воздуху из Бад-Ишля. Дома, в Венгрии, она быстро испарялась и теряла силу.

Между тем пансион госпожи Сильваши как раз не занимался германизацией венгерских барышень. Бравая женщина втайне, в неофициальной части своей воспитательной работы взращивала в венгерских девочках семена национальных чувств и в свободные часы заучивала с ними переведенное на немецкий язык "Маленькое тройное зерцало"¹⁹

Pressburger Comitat mit der Stadt von Pressburg,

Welche seit beruhmt ist nach der Konigskronung

Beruhmt war auch Tyrnau mit der schonen Schule

Lebt Basin und Modor mit Freiheit in Ruhe.

[

Город Пожонь – сердце пожоньской земли,

Здесь короновались венгерские короли.

Другие города также находятся тут:

Тырново, Бадин и Тодор здесь мирно цветут (нем.).

]

О бедный, добрый дядюшка, первый венгерский учебник словесности, именовавшийся «Тройным зерцалом», – ты, ходивший прежде в венгерской бекеше и сапогах, до чего ж необычным казался ты теперь маленьким венгерочкам в этом своем новом, немецком одеянии, и как странно звучал твой наивный язык неприхотливых виршей на алых губках маленьких венгерских красавиц!

И тем не менее пансион мадам Сильваши был по-настоящему либеральным учебным заведением, намного превосходящим нынешние. Хотя и в наши дни в школах есть определенная тенденция обеспечить равенство их воспитанников и все они должны носить одинаковую школьную форму. Да что толку, что одинаковы шляпки, если в кармашке у той или другой воспитанницы лежат свернутые батистовые платочки с вышитыми на них баронскими и графскими коронами – о девяти или о семи зубцах – и именуют девочек княжнами или баронессами, а все остальные носят серые бюргерские фамилии? А вот у мадам Сильваши родовые имена, – а следовательно и ранги – были отменены. Слишком близка и памятна еще была французская революция, и нож гильотины сверкал ослепительнее, чем дворянские гербы.

Маленькие воспитанницы, переступая порог пансионат Сильваши, временно расставались со своими фамилиями. Была конечно "Книга", куда они заносились, но она хранилась в секретном архиве, за семью замками, и ее содержание было известно только хозяйке пансиона. А для всех остальных и друг для друга девочки числились лишь как Маришки, Каталины, Эржики и Корнелии. Привилегии, связанные с родовым именем, в пансионе госпожи Сильваши были запрещены. Ну, разумеется, тайна эта была такой же призрачной, как вуалька на личике, когда действительность заменена лишь намеком, догадкой, потому что так она еще больше дразни. Маленькие девчушки уже тогда не умели хранить тайн. Под строжайшей клятвой они выбалтывали, кто они и откуда. Но зато можно было и немного присочинить, приврать: проверить-то трудно. И при этой легкой таинственности не было и высоких стен разграничения, когда все обо всех официально объявлено. Самый красивый бриллиант в перстне не вызывает столько зависти и вожделения, если он скрыт под перчаткой. Все это, разумеется, происходило из высоких педагогически побуждений. И бедняга Иоган Генрих Песталоцци не перевернулся бы при этом возмущенно в гробу, потому что тогда он еще не умер.

Но соревнование – родная мать находчивости. Появилось столько всяких пансионов, что если они хотели уцелеть, хозяйкам их приходилось прибегать ко всяким такого рода выдумкам. Безымянные девушки! Что ж, интересно! Подобно рекруту, сбрасывающему с себя одежду, в которой он прибыл в казарму и взамен ее получает со склада казенную шинель, девочки тоже получали новые имена – в зависимости от их успехов, прилежания, способностей и поведения. Имена эти заимствовались из трех сфер: наиболее выдающимся давались имена из сферы небесной: Мари Венера, Магдолина Сатурн, Нина Юпитер. Рангом меньше шли имена из сферы ботаники, но и здесь было много степеней, в зависимости от красоты и редкости цветка: Мальвина Акация, Агнеш Тюльпан, Матильда Фиалка. Ну, а уж если кто-то становился Розвитой, Агавой или Юдитой Пальмой! На третьем месте находились имена птиц и зверей: Мици Уточка (если бедную Мици хотели отучить от ее походки вперевалку), Юлика Сорока (если мадам не нравилась склонность Юлишки к болтовне), Барабала Лисичка (такая она хитренькая), Верона Медведь (любительница поспать!), София Кошечка (если той нравилось румянить себе личико). Словом, все это было здорово придумано. С известным тактом: потому что наиболее употребляемые оскорбительные названия животных, такие как осел, скотина, глупая гусыня, слепая курица – здесь были не в ходу. И правильно.

В полном соответствии с бытовавшими тогда воззрениями о переселении душ маленькие девочки переселялись из одного имени в другое, более красивое, если оно становилось вакантным и если мадам после месяцев, проведенных девочкой в пансионе, считала ее достойной. Действительно, интересно было наблюдать как эти невинные создания с таким тщеславным рвением, задыхаясь от ажиотажа, карабкались все выше и выше – к звездам. И не было среди них ни одной Уточки или Мотылька, которые не мечтали бы однажды проснуться Юпитером, Марсом ил на худой конец – Гладиолусом.

И в общем-то это было не совсем шуткой, потому что с этим были связаны определенные привилегии: у обитательниц небесной сферы было по два увольнения в неделю – для визитов к родственникам, или встречи с ними в пансионе, у "цветочков" – один раз в неделю, а "зверюшки" те могли отправиться в гости лишь два раза в месяц.

Был изумительный солнечный майский день. Среда. В послеполуденный час девочки из всех трех "сфер" играли на лужайке просторного красивого сада, кто – в мяч, кто – в жмурки, иные качались на качелях, другие – гонялись в салочки, третьи, словно мальчишки, – боролись. Такие дни в пансионе носили название "спартанских". Вот уж на что стоило полюбоваться мужскому оку – одно загляденье! Но так уж дурно устроен мир: все на свете было в этом саду, а вот мужского ока не было. Среды после полудня – святая святых внутренние дела пансиона, празднество развивающегося женского тела, приумножение его очарования, разрядка скопившейся жизненной энергии, озорства, предохранительный клапан для выпуска лишнего пара. А для этого человеку нужно быть наедине с собой.

В пансионе всегда пропускали посетителей по срочному делу, но только не после полудня в среду.

Так что нетерпеливый звонок у ворот был тем более неожиданным. Все здание пансиона было со всех сторон – словно монастырь – обнесено высокой каменной стеной, через которую ни перелезть ни словом перекинуться. Только в маленькой дубовой калитке была оставлена узенькая щель – через нее можно было и вовнутрь заглянуть и переговорить.

Сегодня старый привратник Димитрий заболел и лежал в постели, вместо него службу несла его дражайшая половина – Фракати (фрау Кати). Она-то и явилась, шаркая мужниными тапочками, доложить госпоже Сильваши:

– Какой-то молодой человек хочет с вами, барышня, поговорить:

Молодой человек? Ого! Эта новость, передаваемая из уст в уста, с быстротой молнии распространилась по пансиону, и подобно тому как в минуту опасности каждый солдат первым делом хватается за оружие, все девочки принялись приводить в порядок свои туалеты.

– Это невозможно! Тем более – молодой человек!

Почему вы ему не сказали, что это невозможно? – напустилась на дворничиху мадам Сильваши.

– Я ему говорила, а он настаивает! хочу с госпожой директрисой говорить и все тут.

Мадам задумалась. Бывали и прежде случаи, что либо отец, либо мать какой-то воспитанницы тяжело заболеет, а то и при смерти лежит. Тогда девочку спешно везут домой.

– А он не сказал, что ему угодно?

– Не сказал. Но по всему видать, какой-то важный господин.

– Почему вы так думаете? – с любопытством спросила Сильваши.

– Потому что обещал дать мне две пощечины, если я не впущу его. Одну он обещал дать сам, а другую, говорит, я получу от вас, барыня.

– Ну что касается моей, то я тебе прощаю, фрау Кати, – улыбнувшись сказала хозяйка пансиона, – потому что ты действовала в соответствии с правилами. Что же касается второй, то мы еще посмотрим,

И с достоинство королевы она поднялась из кресла, установленного посредине лужайки словно трон, она была высокая, худощавая, с горделивой осанкой и умным лицом с резкими чертами, которое обрамляли седые волосы, уложенные с простотой, достойной величественной матроны.

Мадам быстрым шагом направилась к воротам и выглянула через смотровое окошечко, однако, как видно, не узнала гостя.

– Кто там?

– Миклош Акли.

– Это вы, сударь? Но может быть вы спутали день? У барышни завтра будет выходной.

– Но мне нужно было бы переговорить с ней сегодня.

– Сегодня нельзя, – перебила его госпожа Сильваши. – Правила запрещают.

– Я пришел сюда по чьему-то поручению Мадам, – снова послышалось из-за двери. – Не хочу называть его по имени, но вы знаете лучше меня, о ком идет речь.

– О, конечно, конечно, – поспешила подтвердить мадам. – Перед Ним я склоняюсь. Однако время, право же, не подходящее. Девочки сейчас в саду, они прогуливаются, играют, туалеты в беспорядке. Вы же знаете, сударь.

– Я зажмурюсь, мадам, пока буду идти через двор и сад.

– А может быть лучше, если вы увезете с собой барышню?

– В самом деле – лучше?

Мадам подозвала к себе воспитательницу – маленькую, в очках, с коклюшками в руке.

– Пришлите, пожалуйста, ко мне Незабудку!

– Незабудка, Незабудка! – понеслись минуту спустя по всему саду голоса: – Незабудка, тебя ищут.

А Незабудка в этот миг раскачивалась на ветке дерева, на которую она взобралась, чтобы взглянуть на птичье гнездышко. Незабудка вообще была ловкой и непоседливой, будто белочка. А тут они заключили пари с Лавандой (Кларой Сепеши), что за одного кузнечика для коллекции (у Клары их было два) она доберется до птичьего гнезда, что примостилось там на ветке, и заглянет в него. И Незабудка взобралась на дерево, подоткнув белую батистовую юбку в цветочках, чтобы та не мешала ей в ее спортивных упражнениях, а туфельки сбросила наземь и так, в чулках, принялась карабкаться вверх по стволу, до самого гнезда, где – представьте себе – нашла пять маленьких яичек. Ой, какие они славненькие! Какие пестренькие! Ну тут под деревом начались визг, беготня. Сбежались подружки – человек шесть – и, заслышав, что Незабудка нашла птичье гнездо с яичками, стали умолять ее:

– Нашла? Покажи. А?

Всем тоже захотелось взглянуть на такое чуда.

– Сбрось нам хоть одно, а, Незабудка!!

– А мадам разрешит?

– Мадам нет. Ее к воротам вызвали.

– А вот разреши ли яичкина мама? Ну, птичка, чье гнездышко...

– Ох, до чего же ты глупенькая! Ее же и нет здесь. Кто знает, где она там порхает. Может быть, где-то в Венгрии. И потом у яичек нет матери. У яичек только хозяйка бывает. Яичко это еще не птенец, да будет тебе известно!

А Незабудка раскраснелась вся от лазания на дерево и от восторга, что ей посчастливилось найти это гнездышко. Личико ее было сейчас розовое как яблоневый цвет, а волосы, зацепившись за какую-то ветку, рассыпались по плечам, засверкали под водопадом солнечных лучей, будто золотой сноп – среди яркой зелени листвы.

– Ладно, сказала она тяжело дыша, – так и быть спущу я вам одно яичко. Только вдруг ему больно будет?

Подружки посмеялись над ее заботой и натянули внизу под деревом вчетвером один большой головной платок, чтобы Незабудка в него сбросила одно птичье яичко из гнезда. Шлеп! Упало яичко, но не разбилось. Тут снова такой визг поднялся, даже легкая перебранка. Смотрите, не разбилось! Мое, мое! Нет – мое! Кто поймал, того и будет. Бросай сюда и остальные тоже!

Но в это время по саду уже начались поиски Незабудки.

– Незабудка! Где ты? Скорей, тебя мадам к себе вызывает. Кто-то в гости пришел к тебе! Спускайся вниз поскорее.

Спуститься – для Незабудки минутное дело. Миг, и она уже на земле. Одернула, расправила юбочку, привела в порядок прическу и вприпрыжку, как разыгравшийся ягненок, помчалась к мадам.

– Душечка моя, Незабудка, – сказала та. – Пойди к себе в комнату, приведи в порядок свой туалет, потому что а тобой приехал господин Акли. У него к тебе какой-то разговор.

– Господин Акли здесь? – обрадовано воскликнула Незабудка. – Где он?

– Ждет за воротами.

Девочка помчалась в свою комнату, но уже со ступенек лестницы в коридоре покричала Миклошу:

– Я мигом иду, Клипи-Липи. Потерпите одну минуточку.

Незабудка быстро переоделась, одежды ее буквально сами собой вспархивали на нее и когда приникали к телу – к плечам, к бедром – казалось, что они всегда были на этих местах, будто оперение птицы. Тогда как раз вошла в моду та сумасбродная юбка, у которой талия начиналась уже под мышками. Но все равно и в ней наша Незабудка была так хороша. Затем она надела на голову шляпку, украшенную бутонами роз и, заглянув в зеркало, спросила у него: Ну как? И зеркало ответило: ты хороша, Незабудка, можно выходить!

Незабудка провела пальчиками еще разок по бровям, набросила на плечи кружевную мантилью и веселыми шажками, словно в менуэте, выпорхнула во двор, где Фраками уже отпирала для нее калитку.

– Ну вот я и здесь, Липи-Клипи! Что вам угодно? – И она игриво сделала глубокий поклон.

Задорный тон и ее естественная, веселая и чуточку шутливая фамильярность обычно до краев переполняла чаровским теплом всю душу Акли. Но не на этот раз. Видно уже коснулся его души суровый холод, потому что он даже не улыбнулся в ответ на ее веселую увертюру.

– У меня к вам, барышня, небольшой серьезный разговор.

– Серьезный разговор? Вы шутите. Да разве можно со мной серьезно говорить? Ой, как интересно. Ну что ж, начинайте!

– Как только доберемся до подходящего места. Здесь, на улице, это невозможно. Так куда же мы направляемся?

– Вы же сами сказали, искать подходящее место.

– Какое место вы считаете подходящим?

– Такое, где есть мороженое.

– А я – где нет людей.

– Одно исключает другое. Там где нет людей там нет и мороженого.

– Вы неисправимое взрослое дитя. Садитесь.

Они уселись в экипаж, и Акли приказал кучеру: Городской парк.

Ослепительно сияло солнце. Прямо обжигало. Но все равно в эту пору оно еще не утомляет, потому что природа еще молода. В те времена этот парк на окраине Вены был очень заброшенным. Кое-где даже квакали лягушки в лужах, образовавшихся после недавно прошедших дождей. И дорожки тогда не были посыпаны гравием и песком, как ныне. Песок наши предки использовали исключительно для того, чтобы промокать чернила на письмах и документах.

Там и сам образовалась небольшая грязь, и стройной девочке пришлось приподнять подол юбочки с двух сторон, чтобы она не запачкалась. А в наиболее опасных местах, где в грязи можно было оставить и туфельки, либо нужно было прыгать, либо – и тогдашний этикет даже требовал этого, – кавалер без долгих разговоров подхватывал свою даму за талию и на руках переносил через лужи. Тогда никто не считал это ни прегрешением против скромности, ни бесстыдным приставанием. Старый честный мир судил о вещах не так, как мир наш, нынешний. Хотя люди тогда ходили совсем рядом с запретным, но не воровали. Тогда видимость была обманчива, а ныне уже и отсутствие видимости подозрительно.

И Акли перенес девочку через две-три лужи, пока, наконец, они не добрались до первой одинокой скамейки под огромным платаном, чья крона заботливо склонялась над скамейкой, на которой было вырезано столько имен и инициалов, что не было им числа. И хотя рунические письмена Амура самые простые на свете, и все видят их и всякий может прочесть на скамейках, на зарубцевавшихся ранах на коре деревьев – все же каждая буква этих надписей– тайна.

– Вот здесь нам никто не помешает поговорить, – сказал Акли. – Люди здесь почти не ходят.

Они рядышком сели на скамейку.

– Смотрите, смотрите! – вдруг восторженно вскричала девушка, увидев белку, карабкавшуюся на дерево напротив. Однако Миклоша в этот момент ни капельки не интересовала проворная белка. Он серьезным, пожалуй, даже печальным взглядом посмотрел в глаза Илоны Ковач.

– Давайте оставим на время эти пустяки, Илушка. Вы стали уже взрослой девушкой, пора вам подумать и о женихе. Вы стоите на пороге очень важного решения, поэтому сделайтесь серьезной и слушайте меня внимательно.

– Уже, слушаю вас внимательно! Вот посмотрите сами на меня!

С этими словами она насупила брови, наморщила лобик, вытаращила глазки и опустила вниз уголки рта, точь-в-точь изображая хозяйку пансиона. Она была так прелестная в этой своей игре, что Акли пришлось поспешно отвести от нее взгляд.

– Я хотел бы от вас, – сказал он, – прежде всего искренности. Пообещайте, что все так и будет!

– Обещаю, – отвечала девушка, в точности подражая голосу мадам Сильваши.

– У вас есть одна тайна, барышня. – Он украдкой, но испытующе посмотрел на нее. Девушка вздрогнула, с лица сбежало все напускное, и оно густо покраснело, а головка стыдливо поникла.

– Откуда вы об этом знаете? – пролепетала она едва слышно.

– Значит – правда? – с болью в голосе вскричал Акли. – Вы любите его?

– Чуточку, – призналась Илонка, – пожала плечами. – А что, это такой великий грех? Упрямо переспросила она. Акли не отвечал, в глазах у него все помутилось, деревья заплясали в странном хороводе, и даже крыши домов, стоявших по-за деревьями парка, пустились в пляс вместе с дымящимися печными трубами, норовя наскочить друг на друга, словно бодающиеся быки. В висках у Акли застучали молоточки, а голова закружилась.

– Это мне как раз и было важно знать, – пролепетал он невнятно, весь бледный. – Только это... Больше ничего!..

Он умолк, глядя перед собой в одну точку, тупо, ничего не выражающим взглядом. Перепугавшись, не выдал ли он того, что кипело у него в груди, он поспешил взять себя в руки и с напускным безразличием спросил:

– И когда это произошло?

– Прошлой зимой.

– При посредничестве мадемуазель Сепеши?

– Да. Она знает об этом. Но виновна во всем только я одна.

Акли подавил готовый вырваться из груди вздох, а затем, словно врач к болезненной операции, приступил к исполнению своего служебного долга.

– Я уполномочен, барышня, известить вас, что предмет нашей с вами беседы был сегодня в Бурге.

– Кто? Какой предмет? Клара Сепеши?

– Нет, не Клара. А он сам, собственной персоной.

– Он? Как это? Как это?

– Да, да – он! Ваш любимец, предмет вашего обожания. Явился и во всем признался. В присутствии его императорского величества.

Тут девушка не выдержала и, звонко рассмеявшись, вскочила.

– Ой, да перестаньте же вы, Клипи-Липи! Так перепугать меня! Вы – злой человек! С вашими дурными шуточками. Только теперь я вижу, что вы меня разыгрываете.

– Клянусь вам, что он действительно был там.

– Но кто мог доставить его туда?

– Сам явился и устроил грандиозный скандал!

– Кто? Бидон с вареньем?

– Какой еще бидон? Какое варенье?

– Варенье? То самое, о котором я вам все время твержу.

– Ничего не понимаю, – снова забормотал Акли смущенно.

– И я тоже. О чем, собственно, мы с вами говорим? Разве не о нем?

– Нет, конечно!

– Но вы же спросили меня о моей тайне? А у меня только эта тайна и есть. Значит вы ничего о ней не знали? А какой же вы нехороший! Так обмануть меня. А я, глупышка, все вам разболтала.

Она и смеялась и сердилась, надув губки и гневно грозя кулачком.

– Ну погодите, отольются кошке мышкины слезки!

Акли же так обрадовался столь неожиданному обороту дела, что даже облизнулся. Будто ему самому мазнули медом по губам.

– И никакая вы не глупышка! А настоящий маленький мудрец. Совершенно точно. Я тоже заметил, что вроде мы о двух разных вещах говорим. Ну ничего, мало-помалу разобрались. Однако давайте рассмотрим поближе сначала одну из этих двух вещей. Так что же там было с этим вашим бидоном варенья?