Текст книги "Миклош Акли, или история королевского шута."
Автор книги: Кальман Миксат
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
– Господи, боже милостивый! – не переставала ужасаться госпожа Сильваши, бледнея от одной мысли. – Возможно ли это?
– Еще как! Конечно возможно. Личная безопасность людей в Вене оставляет желать лучшего. А ополченцы – отпетые малые, прошли огонь и воду, и любят всякие проделки. Опасности. Это их стихия. Бразды же правления государством в слабых руках, это и козе видно, а человеку уж и подавно. Тем паче венгру...
И тут Акли рассказал обо всем: о плане похищения Илонки и о том, как в его руки волей провидения попали некоторые нити этого черного заговора.
Тем временем в комнате стемнело. В такое время, под рождество, ночь наступает не с достоинством, неторопливо, как летом, а просто спрыгивает откуда-то с чердака и говорит: "Тук-тук, я – тут. Я – темная ночь, светлый день гоню я прочь".
Папаша Димитрий явился с канделябром и двумя зажженными свечами. Затем, принеся несколько поленьев дров, положил их в камин. Языки пламени быстро, с жадностью сомкнулись над новой жертвой, принялись лизать поленья, шипеть, споря друг с другом, а женщины, замирая от страха, слушали историю, которую рассказывал Акли, как какую-то страшную сказку, и мадам едва успевала сопровождать его повествование возгласами "ах да ох" – в таких местах, когда, например, Рябина обогнал отряды Сепеши с письмом к Коловрату. И наоборот, возгласы госпожи Сильваши сменились вздохами облегчения и словами: "Ну, слава богу!", когда Акли нашел на повозке связного Рябину. В такие минуты у всех замирало сердце, а мороз продирал по коже.
Незабудка тоже натерпелась страху; слушая этот рассказ, она прижалась к госпоже Сильваши и спрятала голову в спустившейся с ее плеч большой шали. Маленькое ее сердечко отчаянно колотилось, мадам услышала его и, потрясенная привязанностью девушки, она взяла с письменного стола свою докладную и на клочки разорвала ее.
– Нет, дорогая Незабудка, – сказала она. – Не отпущу я тебя. Ни за что! Сумею и я защитить тебя, не бойся ничего.
– Да и не будет в этом необходимости, мадам. Мадемуазель Ковач больше не угрожает никакая опасность.
– Ой-ли? – по-прежнему озабоченно переспросила госпожа Сильваши.
– Нашел я аркан на злодея...
– Но, сударь, против злодейства нет никакого средства.
– А я вот изобрел! – торжествующе похвастал Акли. – Я ему такое сказал, что у него сразу пропало всякое желание похищать Незабудку. Так что он больше никогда сюда не вернется, уверяю вас.
Но, сказав так, он разбудил самого опасного из дьяволов, который обретается не в преисподней, а в женщинах и имя ему – любопытство.
– Как? Какой аркан? – накинулись они на него с двух сторон.
– Эге, это моя тайна.
– Но вы откроете ее нам?
– Ни за что на свете! – решительно отказался Акли. Илонка тут же изобразила на лице недовольство и отвернулась от Акли.
– Ну и ешьте вы ее, эту вашу тайну, господин фон Капли!
Мадам тоже обиделась, встала, холодно кивнула головой Миклошу и, удаляясь, пояснила:
– Поскольку у вас частный разговор, я вас покидаю. Но пришлю сюда мадемуазель Харди.
Мадемуазель Харди – пожилая женщина с благородными манерами – по тогдашнему обыкновению являлась неизменным предметом пансионской утвари, как, скажем, глобус, школьная классная доска или губка для стирания мела с доски. Словом, она относилась тоже к разряду учебных пособий. В том смысле, что мадемуазель Харди была совершенно глухой. Но именно эта особенность и делала ее незаменимой для столь важной должности, и этим она зарабатывала свой хлеб. В комнате для свиданий воспитанниц с членами семьи и родственниками, куда часто приходили их кузены и дядюшки, мадемуазель Харди сидела постоянно и что-то вязала. Разговоры с глазу на глаз были разрешены только с членными семей – женщинами. А вот разговоры между четырьмя ушами позволялись и девочкам воспитанницам и с родственниками – мужчинами, и только потому, что при этом глаза мадемуазель Харди были всегда начеку. Два маленьких, всевидящих детектива!
Мадемуазель Харди ничего не слышал, но зато очень хорошо видела, когда кузен обнимал или целовал кузину. Одним словом. Мыслям в пансионе предоставлялась полная свобода, а вот рукам – нет. И достижимо это было только с помощью старой девы. Держали таких дам владельцы и других пансионов, но мадемуазель Харди превосходила их во всех отношениях, потому что она была еще и источником полной осведомленности мадам Сильваши. Более посвященные поговаривали, будто старая мадемуазель Харди знала все языки и, ничего не слыша, могла читать слова по движению губ. Зная, о чем говорили. Будто в книге читала.
Не прошло и минуты, как мадемуазель Харди уже появилась с корзинкой вязанья в одной руке и обычной черной табличкой в другой, к которой на шнурочке был привешен грифель – знак ее глухоты. Молча кивнув головой, она поприветствовала Акли, затем села в самый темный угол комнаты и оттуда лишь изредка равнодушно поглядывала на разговаривающих молодых людей, совершенно погруженная в свое вязание.
А те, собственно говоря, еще никак не могли закончить тему о том, что сказал Акли барону Сепеши. Илона пытала его, Акли сопротивлялся. На пришедшую мадемуазель Харди они произвели впечатление ссорящейся пары.
– Так как, сударь: скажете, или – нет?
– Нет.
– Я умру от любопытства.
– Похороним с почестями, – посмеивался Акли.
– Наверно вы сказали обо мне что-нибудь ужасное.
– Не исключено.
– Вот видите, а я открыла вам тогда, давно-давно, свою страшную "тайну сливового варенья".
– Ну это потому только, что женщины не умеют хранить тайн. А ты, мужчины, – умеем.
Она премило-трогательно сложила ручки и, кокетничая и умоляя, устремила на него свой нежный взгляд.
– Ну не будьте таким упрямым и беспощадным, Акли-Капли, прошу вас!
– Нет и нет.
– А если я рассержусь?
– И тогда нет. Вместо этой тайны я открою вам другую. Я разговаривал с императором.
– Нужен мне ваш император!
– Еще как будет нужен, вот увидите!
Незабудка пожала плечами – небрежно, упрямо.
– Не думаю, но попробуйте убедить меня в этом. Если вам так хочется.
– словом, милостиво принял меня его величество, – продолжал Акли туманно, с напускной важностью, которая была призвана привлечь внимание девушки и предварить ее, что сейчас он скажет что-то весьма необычайное и очень важное. – Он взял меня обратно ко двору...
Незабудка демонстративно зевнула.
– Ну вот, вижу, вас не очень-то интересует моя судьба, – упрекнул ее рассказчик.
Незабудка еще раз зевнула, она тоже решила позлить Миклоша.
– Я сонная немножко, – решила она схитрить, произнося это совершенно искренним голосом. – Вы же знаете, что за ночь у нас была. Но все равно, продолжайте, я слушаю.
И устало и небрежно опустила вниз обе ручки.
– Но его величество не только взял меня назад, ко двору, – продолжал Акли, – но и сказал, что пережитые мною страдания он попробует как-то компенсировать и предложил мне пожелать что-нибудь, что он исполнит обязательно.
– О! – вскричала вдруг оживляясь девушка. – И что же вы выберете?
– Уже выбрал, – отвечал Акли с сокрушающим спокойствием.
– Что же? – глухо, едва слышным голосом прошептала девушка.
Акли взглянул на нее, и под теплом его взгляда из глубины души девушки вдруг забил источник знания. Лицо ее вспыхнуло, она потупила взор.
– Ну, угадайте же! – подбадривал ее Акли.
– Не знаю, ничего не знаю, – тихо повторяла она.
– Ну и что я должен ему ответить? – прошептал он. (В изложении мадемуазель Харди госпоже Сильваши это прошло как "неразборчивые слова"). Девушка испуганно вскинула руки кверху, протестуя.
– Нет, нет...
– Какая вы странная! – обиделся Акли. – То требуете, чтобы я открыл вам одну тайну, то не хотите, чтобы я вам открыл тайну другую.
– А если мне стыдно! – пролепетала она тихо и закрыла круженным платком свое сияющее от радости лицо. – Мне так стыдно...
– Но вы угадали? – упрямо и жадно допытывался мужчина.
Она молча кивнула головой, вскочила и выбежала из комнаты.
В этот вечер ему больше так и не удалось ее выманить. Она заперлась у себя, бросилась на кровать и негромко заплакала. Акли посылал за ней всевозможных посланцев, уговаривал выйти на одну только минуточку, на одно-единственное словечка, но им так и не удалось ее уговорить. В конце-концов Миклошу пришла в голову идея попросить у мадемуазель Харди ее черную дощечку и грифель и, написав на ней свою просьбу, он послал к Илонке папашу Димитрия, чтобы она прислала ему написанный на дощечке всего одним словечком ответ.
Димитрий принес дощечку, на ней стояли написанные почерком Илонки три слова:
– Что ответил император?
В ответ Акли написал: "Император дал мне то, что я попросил. А что ответит мне Незабудка?"
Димитрий снова ушел и снова вернулся. На этот раз на табличке было еще больше слов: "Незабудка все еще сердится на противного господина Акли и не может на него смотреть. Но когда она поспит и гнев ее пройдет, она готова повиноваться императору, потому что Незабудка очень, очень любит... его величество".
Надо сказать, Акли остался доволен таким ответом и спокойно отправился домой, потому что чутьем психолога он прочитал в этих строках такой смысл: "Незабудка сейчас очень потрясена и не смеет взглянуть в глаза Акли. Но, проведя бессонную ночь, она привыкнет к мысли, что скоро станет его женой и весело примчится в его объятия. Потому что Незабудка очень, очень любит... своего Акли".
Глава XIV
Господин вице-губернатор в большом почете.
Очень трудно обращаться с этими маленькими крошками. Даже любовь их упрятана в такое множество всякого рода прихотей – одежек, что нужно проявить немалое мастерство, чтобы снять их. Правда, это сладкое мастерство. И может быть природе именно так и угодно, – чтобы сладкий плод добывался ценою определенных усилий. Вот к примеру орех. Он хочет, чтобы его раскрыли, тем не менее одевается в две скорлупки, в две брони в зеленую и в твердую как кость, хотя вторая скорлупа уже заранее вырастает разделенная на две половинки. Значит орех желает, чтобы его раскрыли? И все равно не поддается. Приходится приложить силу, да еще он не всегда поддается и силе. Тогда приходится разбивать его ударом чего-нибудь тяжелого. Вот такой забавный плод этот орех.
Ну а любовь? Она требует к себе еще больше внимания. Удовлетворение ее требований и есть самая великая поэзия! Когда брак заключен, все становится более или менее прозаичным, но период ухаживания – он всегда неповторим и многообразен. Это целое путешествие в Страну фей, где по пути столько очаровательных этапов. В той стране даже дождь проливной идет, он всего лишь моросит, если наплывает туча, она всего лишь – облачко, белый барашек, если налетит буря, ее можно прогнать одним печальным вздохом, если все затянет туча и мрак, то и их прогонят единственная веселая улыбка. Так что было предостаточно разных "сцен", пока Незабудка превратилась в давшую согласие невесту.
Собирать приданое было поручено графу Коловрату, и его величество в эти дни в полушутливом тоне, правда, но все рано горестно жаловался своему окружению, когда хотел что-нибудь вычеркнуть из статьи расходов:
– Не забывайте, что у меня две дочери в этом году на выданье.
Свадьба принцессы Марии-Луизы была назначена на весну. В апреле в сопровождении блестящей свиты и прислуги ее повезут к грозному покорителю мира, ее жениху во Францию.
Акли же добивался, чтобы его свадьбу назначили на первое марта.
Шумной и полной блеска была масленица в том году при дворе. У всех на языке были только две темы: вывоз в свет Марии-Луизы и вскоре после этого – прощание двора с будущей французской императрицей... Скупой император Франц не любил таких расточительных затей, но императрица Людовика настояла:
"Должно быть так и только так". Действительно что сказал бы мир? Принцессу из дома Габсбургов не в канаве нашли, чтобы отослать затем к жениху так просто, незаметненько, как какую-нибудь гувернантку.
– Не в канаве нашли, – вздыхал огорченно Франц, но ради политики бросаете в грязную канаву. И для этого печального зрелища я же еще должен устроить фейерверк?
В конце-концов супруги договорились, – в таких случаях всегда верх одерживает женщина, – что празднества состоятся, но в самом узком семейном кругу: будут приглашены лишь доверенные правящему дому столпы общества. Император полагал, что так все обойдется дешевле, высшая же аристократия думала, что так намного величественнее и знатнее. И любой ценой стремилась заполучить приглашение.
Из разосланных "пригласительных билетов", как всегда, только самая малость была отправлена в Венгрию. Из венгерской знати пригласили лишь самых крупных олигархов: Эстерхази, Палфи, Баттяни, Надашди, рыцарей Ордена Золотое руно, из тайных советников вообще только четырех. Из Трансильвании – губернатора, из Хорватии – бана44. О, попасть на придворный бал тогда еще было великой честью.
Потому все и удивились, когда при составлении списка приглашенных император продиктовал министру двора такое имя:
– Штефанус Ратони, Надьсёллёш.
Министр двора почтительно задал вопрос:
– Ваше величество желает пригласить его на придворный бал?
– Да.
– Не имею чести знать этого господина.
– Постарайтесь познакомиться с ним и в ходе бала не забудьте представить его мне.
Министр двора подобострастно поклонился.
– А какой титул написать в пригласительном билете?
– Напишите: ваше высокоблагородие.
Министр двора не сказал больше ни слова в присутствии императора, но когда тот ушел, долго, может быть целый час, качал головой по поводу того, что император таким образом испортил красоту списка каким-то плебейским именем, и рассказывал подряд всем с превеликим удивлением, воздевая к небу глаза и жалуясь: и откуда только приходят императору на ум такие имена?.. Улучил удобный момент, он упомянул об этом и ее императорскому величеству, надеясь, что может быть она поможет. Но императрица отнеслась к его жалобе с безразличием.
Одним словом, высокоблагородный и уважаемый господин Иштван Ратонии, вице-губернатор губернии Угоча получил приглашение в Вену на придворный бал, проводившийся в самом узком кругу, что сразу подняло целую бурю во всей округе, потому что такая великая честь еще никогда не выпадала простому дворянину.
Губернатор барон Перени, предки которого не раз сиживали за королевским столом, и не один король бывал у них гостем, очень удивился, что приглашение получил не он. И если не получил, почему тогда получил его второй заместитель? Может быть устраивающий придворные церемонии министра двора с ума спятил?
Еще более загадочным это приглашение показалось неприглашенным на бал соседним графам Карои и тем паче – графу Бутлеру Парданьскому, который считался фаворитом при дворе. И почему именно Ратони? Верно, Ратони – богатый помещик, дворянин, хороший человек, но всего лишь вице-губернатор. Да и губерния-то какая-то Угоча, которая к тому же отказалась участвовать в коронации45. И чего они хотят от этого Ратони? Просто уму непостижимо. Но в конце-концов все утешились объяснением, что при дворе наверняка хотят послушать, как он поет. Надо сказать, что Иштван Ратони великолепно пел старинные венгерские народные песни – в удивительной «разбойничьей манере» – за квартой хорошего вина.
Самом Ратони тоже не давал покоя этот случай, но тем не менее он собрался не в близкую дорогу и отправился в Вену, вырядившись по случаю бала в черную суконную атилу на серебряных пуговицах и ментик с каракулевым воротником и оторочкой, которые он надевал только на сессии губернского собрания. Появившись в этом простом для высочайшего двора одеянии, среди многих разряженных в роскошные генеральские формы и мундиры, сверкающих множеством бриллиантов и смарагдов, шуршащих бархатных и шелковых платьев он выглядел как обыкновенный деревенский петух среди павлинов, попугаев, страусов, золотых фазанов, пеликанов и цесарок.
Министр двора, который уже давно подкарауливал его в зале, тотчас же его узнал, даже спрашивать не пришлось, и провел прямиком к императору. Ратони стеснялся, упирался, говорил, что не хочет, но министра двора заявил категорически: таков приказ.
Император только что вышел из внутренних покоев и совершал традиционный обход по кругу собравшихся на аудиенцию, разделив сей тяжелый государев труд со своей царственной супругой. Они с милостивым снисхождением подзывали к себе стоявших в каре дам и господ – императрица из числа тех, что стоял справа, император тех, кто был слева.
Министр двора поставил Ратони в середину этого полукруга, сказав ему:
– Стойте здесь, ваше высокоблагородие, пока его императорское величество не соизволит позвать вас, что непременно будет иметь место.
Ратони весь, как на иголках (он предпочел бы сейчас посиживать у себя на веранде да покуривать трубку), ждал, пока министр двора пробрался к императору и негромко доложил, что вон тот симпатичный, невысокого роста мужчина в середине полукруга, что рядом с длинным графом Фридрихом Вальдштайном и есть Иштван Ратони из Надьсёллёша.
Император одобрительно подмигнул министру и продолжал без помех выполнять свой долг, зажигая по пути розы радости на лицах, точно так же, как и его супруга государыня, пока – уже в самом конце – не дошел черед и до Ратони:
– Ну, каков урожай был нынче в Угоче?
– Так себе, ваше величество.
Великой мудростью министра двора была выдумана эта процедура, по которой в середине полукруга государь и государыня встречаются, аудиенция на сем кончается, и император, подав руку императрице, совершает еще один круг по залу, после чего, посмотрев, как идут танцы в танцевальном зале, они удалятся в свои покои.
Все здесь было заранее вымерено и рассчитано: и степень приветливости в голосе, и улыбки, и слова, которые государи произнесут, и поклон головы, и степень снисходительности, этому столько, этому – полстолька. Конечно, случались иногда вещи и непредвиденные. Например, такая, что из прически императрицы вдруг выпала белая роза.
Граф Фридрих Вальдштайн наклонился за ней и, подняв, протянул почтительно императрице.
– О, моя бедная розочка, ты хотела меня покинуть? – воскликнула императрица. – Спасибо, милый Вальдштайн.
Она взяла у него из рук цветок и, рассеянно помахав им в воздухе, задала графу несколько вопросов о состоянии дел в Праге.
– Там сейчас тоже такие же холода?
– Да, ваше величество.
– И тем не менее люди счастливы, не так ли?
– Частично, ваше величество. Но много и таких, кому нечего есть. Нет хлеба.
– Почему же они не едят булочки? – сказала императрица, и ее красивое чело закрыли тучи. Сказал так, она машинально зашагала дальше, с громким шелестом волоча за собою шелковую парчовую юбку цвета резеды, в тот же миг совершенно позабыв о Вальдштайне, поскольку ею уже была выдана положенная ему порция императорской милости. А одному человеку должно быть довольно одной порции. Итак, она пошла дальше, вернее пошла бы, но как раз тут был конец ее части пути. Ближе всего к ней находился как раз Ратони, он но находился уже на территории императора, который и разговаривал с ним. Императрица нетерпеливо посмотрела на своего супруга, потому что сейчас он должен был по ритуалу протянуть ей руку, и вместе с нею двинуться дальше по кругу, но император еще не закончил своего разговора и, увидев ожидавшую его императрицу, повернулся к ней и вовлек ее в разговор:
– А вот наш верноподданный Ратони, – сказал он, – которого я заставил приехать сюда издалека.
– Это большая милость для меня, – поклонился Ратони.
– Я рада, – почти одновременно с ним проговорила императрица.
– Это ему принадлежит деревня под названием Акли, – пояснил император.
– Ах да, теперь я знаю! – подхватила императрица, обрадовавшись, что вспомнила. – Вы сейчас нам очень нужны.
– Охотно верю вам, – со скромностью отвечал Ратони, – но весьма удивлен, что самый могущественный из государей в мире нуждался бы в самом последнем из своих слуг. Даже в сказках такого не бывает.
– Деревня Акли принадлежит вам, не так ли? – уточнил император.
– Да, это маленькая венгерская деревушка возле села Халми.
– Мы хотели бы ее купить у вас. Уступили бы вы ее нам?
– Считайте, что с этого мгновения она принадлежит вам, ваше императорское величество, – с благородной простотой отвечал Ратони.
– О нет, мой дорогой, так дело не пойдет. Я противник всяких неопределенностей и назначенных позднее цен. Мне может показаться, что деревня малого стоит, вам наоборот – много. И останемся друг другом недовольны! Так что я наперед хотел бы знать, сколько вы положите за нее?
Ратони дернул за серебряную цепочку своего чуть сбившегося в сторону ментика, а затем просто, без тени пафоса, сказал, как о совершенно естественном деле:
– Отдаю ее навечно за ту розу, что государыня держит в левой руке.
Ее величество невольно улыбнулась. Она выглядела очаровательной в эту минуту, даже слегка покраснела, но ничуточки не обиделась.
– О, сударь, – приветливо и робко сказала она, обращаясь к Ратони, нерешительно взглянув на супруга, – роза, право же, не стоит целой деревни...
Император, хотя и негромко, но с жадной поспешностью нетерпеливо перебил ее:
– Отдай ее, Людовика!
И даже дернул бровью.
Ратони с глубоким поклоном принял цветок и воткнул его в петлицу своей атиллы на груди. Вокруг волнами пробежал тихий ропот, слух о великом эпизоде прокатился по залу: герцоги, герцогини и дипломаты только о нем и говорили. Были такие, кто осудили эпизод: вот и опять был нарушен испанский придворный этикет. Другим, напротив, понравилось, что императрица так проста, мила и естественна по отношению к самому скромному из своих подданных, словно любая другая земная женщина. Но кто он, этот неизвестный человек?
С быстротой эпидемии распространилась по всему залу лихорадка любопытства. Министр двора оказался сразу для всех нарасхват, потому что он был единственный, кто знал неизвестного. Командиры полков дворянского ополчения, придворные вельможи спешили представиться этому простому дворянину из деревни. Кое-кто захотел поточнее узнать у него, о чем они беседовали с государем и государыней. Но Ратони, оказывается, был человеком неразговорчивы, замкнутым.
– Так, небольшое деловое соглашение заключили, – отвечал он.
Все это было таким странным и таинственным, что в этот вечер вокруг его личности образовался своеобразный нимб.
Но и этому вечеру пришел конец. В полночь лакеи погасили свечи, и бал – всего лишь бал, даже в Бурге. Кончился, как прекрасный сон – и после него не осталось ничего иного, кроме действительности: пара лоскутков от оборок на платьях, оторвавшийся бантик или клочок кружева, пригоршня выпавших шпилек или заколок, кем-то оброненная перчатка и несколько благоприобретенных гриппов и бронхитов.
И Ратони отправился к себе в "Мачакер-хоф", где он остановился. А наутро, проспавшись, уже ясной, свободной от хмеля головой, он понял, что у него ничего не осталось от волшебного вечера, кроме увядшей розы. Вчера она еще красовалась в прическе императрицы и потому заслуживала, что на ночь ее хотя бы поставили в стакан с водой. Но Ратони забыл даже и об этом. Утром, вспомнив о ней наконец, он завернул ее в конверт, сделанный из листа бумаги и надписал на конверте, как и полагается любящему порядок человеку, для памяти: "Деревня Акли". Вернувшись домой, он аккуратно уберет конверт в сундучок с семейной перепиской, где потомки всегда смогут найти свою бывшую деревню.
Едва Ратони успел закончить завтрак в столовой комнате ресторана, именуемой "залой", как к нему уж явился надворный советник Ноштиц, директор императорских имуществ, принесший на подпись документы о купле-продаже деревни Акли. Надворный советник был вежливый, приветливый старый господин, сладкий, как сироп, и умный как змей. Он передал господину Ратони послание от император, которое был сформулировано так:
"Его величество и государыня настолько тронуты рыцарским поведением вице-губернатора Угочи, что его величество не хотел бы каким-то неосторожным шагом нарушить и ослабить его аромат и красоту. (Это было бы весьма огорчительно, – заметил Ратони.) В то же время его величество понимает, что дело не может иметь такого исхода, и со своей стороны постарается соответствовать должным образом".
Ратони с улыбкой заметил, что он уже получил стоимость деревни и в высшей степени вознагражден самим фактом, что император милостиво согласился ее принять. Подписав договор и на другой день поосмотревшись немного в Вене, утром следующего дня он отправился к себе домой, в Надьсёллёш.
Дни после бала летели также, как и до него, один за другим, но Акли показалось, что они наоборот ползут как улитки медленно, едва заметно. Да чего там дни, они еще ладно – так или эдак проходили; днем он мог поехать в пансион, провести время с Илоной, особенно после того, как император освободил его от обязанности служить при дворе и назначил одним из главных служителей при семейном императорском архиве и библиотеке. Словом, с тех пор, как у Акли была серьезная должность, у него появилось свободное время, что не работать, а увиваться за красивой невестой, по четыре раза на дню то ссорясь с ней, то мирясь. А вот ночи! О, эти розовые ночи, когда влюбленный человек не может уснуть и думает только о ней, какие вы долгие, какие же вы долгие! Поскольку преддверие в рай вымощено нетерпением.
После бала оставалось всего только семь дней до свадьбы, но ведь всегда что-то случается в последние дни. Обычно эти дни богаты событиями. – Это словно предвкушение великого события. Почта должна привезти высланное из дому свидетельство о крещении; потом человек подыскивает квартиру, где он будет жить с молодой женой, – это тоже великое удовольствие: можно отправиться вместе с невестой показывать ей их будущее гнездышко; невеста смущается, краснеет, когда речь заходит о том, где будет спальня. Потом расставляют мебель, для этого тоже нужно по нескольку раз на дню ехать на квартиру и смотреть; нужно написать письма родственникам; найти распорядителя на пиршестве, дружку для жениха и так далее.
Но что касается родственников, то тут больших хлопот у Акли не было. Родственников своих он давно позабыл, а они его и подавно. Одна только мать – овдовевшая жена кожевника – жила в селе Халми и конечно же не собиралась отправиться в дальнюю дорогу. Дружки и распорядителя на пиру тоже не требовалось: решили, что свадьба состоится без лишнего шума в церкви Марии-Штиген, что граф Коловрат будет одним свидетелем, а младший Дюри Ковач – другим. Конечно, можно полагать, что церковь будет переполнена большим количеством желающих поглазеть: соберутся знакомые Акли, придворные. Сгорающие от любопытства относительно приемной дочери императора, конечно же прибудут госпожа Сильваши и все подружки Илоны Ковач по пансиону, ну и множество просто зевак, которые всегда приходят поглазеть на любую свадьбу.
Никакого пира после свадьбы вообще не будет (все-таки каков скупердяй император!), счастливая пара обвенчается утром в десять часов, из церкви отправится домой переодеться, после чего сразу же уедет справлять медовый месяц на хуторе императора в Мелерсдорфе, где находится молочная ферма императорского двора, и где для них приготовит праздничный обед сам повар его величества, отряженный в распоряжение молодых на две недели.
Одним словом, свадебная программа была бедноватой, можно даже сказать – скудной. Но подобно тому, как на матовой ткани сразу же бросится в глаза какой-нибудь красный шелковый бантик, у этой свадьбы тоже была одна черта, которая сразу сделала ее куда более пышной, что любая самая богатая свадьба в Вене. Непосредственно перед тем, как отправиться в церковь, молодые должны были явиться в подвенечном наряде в Бург, где император и императрица дают им аудиенцию, на которой будет присутствовать и принцесса Мария-Луиза – тоже невеста, и потому охочая до таких зрелищ. Это уж вечный закон человеческой природы! Каждый из нас интересуется своим ближайшим будущим. Старушки любя навещать кладбища, помолвленные девушки – посмотреть на невест.
Таким образом этой предварительной церемонией двор берет на себя какую-то роль в свадьбе Акли, что само по себе уже великая сенсация в верноподданной государю имперской столице. Улицы и церковь заполнит публика, в кафе и пивных остряки-бюргеры Вены будут выдумывать ехидные шутки и каламбуры. Сам император тоже имел слабость устраивать такие зрелища, которые щекотали бы фантазию народа. Только дерево цветет само по себе. А любовь народа нужно клещами вытаскивать у него из сердца, и самые лучшие клещи – это такие яркие зрелища, как проявление доброты и снисхождения правителя к народу. И император в последнее время по нескольку раз на дню наведывался в свой рабочий кабинет, где втайне создавался фамильный герб новоиспеченного дворянина фон Акли. Эскиз выглядел так: на щите, на зеленом поле, была изображена двуглавая канарейка, в клюве одной ее головы – ветка терновника, в другом клюве – золотое обручальное кольцо. Идея герба принадлежала графу Коловрату и содержала в себе намек на стихотворение Акли "К Наполеону! – на его двоякий смысл и соответственно – на двойные последствия, то есть на колючки терна и на обручальное кольцо.
Император был доволен идеей Коловрата, но придворным геральдикам и старым герцогам, для которых геральдика своего рода хобби, проект не нравился и они подсмеивались над Коловратом, над его противоестественной птицей, двухглавой канарейкой.
– И где этот коварный Коловрат нашел такое удивительное яйцо, из которого могла вылупиться такая страшная птица?
– Яйцо было нормальным, – приводил в свое оправдание такие доводы граф, – но я в самом деле допустил ошибку: не подумал и положил его под двуглавого австрийского орал, чтобы он высидел из яйца птичку...
Одним словом, двор очень даже занимала женитьба Акли. Простые подданные находили развлечение в том, что к своим обыденным делам они для потехи – примешивали и мировые события. Это, видите ли, для них Наполеон творит чудеса! А у великих мира сего все наоборот. Они гоняются за пустяками, чтобы возвысить их до уровня великих событий, среди которых протекает их повседневная жизнь. Огорчение в связи с утратой целой губернии они пытаются хоть на минуту скрасить выигрышем партии в карты. Инсценированное счастье для чужого им человека в какой-то мере помогает им забыть о собственном несчастье, на которое они обрекли свое родное чада.
Император с большим удовольствием занялся этим чудачеством, проявляя внимание буквально ко всему. Он отправил придворного курьера в Надьсёллёш к Ратони, и тот отвез вице-губернатору Угочи орден Железной короны третьего класса и сундучок из розового дерева с каким-то подарком.
