Текст книги "Рук (ЛП)"

Автор книги: Калли Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

В моё тело проникает страх, тяжёлый как камень. О чём он говорит? Но есть только одно, что он мог узнать, что вызвало бы у меня такую реакцию. Я уже это знаю. Я только не хочу себе в этом признаваться, потому что будет значить, что Рук больше не будет убежищем. Всё это время он был отделён от всего, что связано с моим прошлым. Это было блаженное облегчение. Глядя на него, я не видела того, кто жалеет меня, кто потенциально осуждает меня и считает плохим родителем. Он был просто парнем, а я была просто девушкой. Но теперь…

Рук поднимает правую руку и медленно показывает на языке жестов имя Кристофера.

– Откуда ты знаешь, как это делать? – спрашиваю я плоским голосом.

– На Ютубе можно выучить что угодно. Остальное мне сказал Гугл. О тебе. Об аварии. О том, что ты потеряла сына.

В воздухе висит тяжесть. Её можно резать чёртовой бензопилой. Некоторое время никто из нас ничего не говорит, что даёт мне время собраться с мыслями. Он прав: мой незамедлительный ответ на тот факт, что он знает о моём сыне, это накричать на него. Сказать ему, что он не имеет права знать об этом. Сказать, что я хочу, чтобы он ушёл, оставил мою жизнь и никогда не звонил мне и не показывался на моём пороге. Может быть, это я и сделала бы пару месяцев назад. Даже три недели назад. Но с тех пор, как я познакомилась с ним, всё изменилось. Он так много раз заставлял меня относиться к жизни по-другому. Двигаться за границы того, что я должна или не должна делать. И более того. Он показал мне, что другие люди не обязательно всегда те, кем ты их считаешь. Они не всегда подтверждают идею общества о том, кем должны быть, или как они должны себя вести. Я очень медленно мысленно считаю до десяти. Я досчитываю только до семи, когда чувствую его пальцы на своей щеке.

– Я не говорю, что ты должна была сказать мне. Я говорю, что ты можешь сказать мне, – шепчет он. – Что угодно. Я рассказал тебе худшее о себе, когда обычно не промолвил бы не слова о своей противозаконной деятельности. Я хотел, чтобы ты знала самую тёмную часть моей жизни, потому что уже знал о твоей, и это казалось неправильным. Каким-то нечестным. Но ты выслушала меня и не отвернулась. Я знал, что этого не произойдёт, потому что к такому ты не поворачиваешься спиной, Саша. Нет ничего, что может этому помешать. То, что есть между нами… ты этого боишься. Как только ты перестанешь бояться и примешь это, ты сможешь увидеть, как это чертовски прекрасно. И как только ты примешь это, в тот же момент ты перестанешь нести это дерьмо одна.

Я знаю, что сейчас расплачусь. В ту же секунду, как открываю рот и пытаюсь заговорить, моё горло сжимается, и я давлюсь словами. Но я всё равно пытаюсь.

– Это не так просто. Это не то, что я могу просто передать кому-то другому, чтобы за меня несли половину груза, Рук. Это уже засело глубоко внутри меня. Это будет как пытаться отдать половину своей души.

– Я приму часть твоей души, – тихо говорит он. – Отдай мне эту раненную часть. Отдай мне часть, которая причиняет тебе боль каждый раз, когда ты дышишь. Отдай мне часть, которая кажется такой тяжёлой, что ты не думаешь, что сможешь и дальше нести её. Я позабочусь об этом за тебя.

У меня такое ощущение, что меня ударили чем-то тяжёлым. Рук просто смотрит на меня с твёрдым, ровным выражением лица, и я чувствую, как у меня щиплет глаза, и горло сжимается. Он говорит серьёзно. Я вижу это в каждой его черте; он будет нести мою боль, если сможет. Понятия не имею почему, но будет. Даже Эндрю не мог этого для меня сделать. Наверное, в этом есть смысл – у него была своя боль, в конце концов. Кика, Кайла, Али и Тиффани – все пытались помочь с этим грузом, но вскоре они все сгибались под давлением этой доброты. Что-то в том, как Рук сосредоточен на мне прямо сейчас, крепко сжав челюсти и расправив плечи, говорит мне, что он может это сделать. Если я позволю ему, если я пойму как, он будет нести каждую частичку боли, которую получит, до тех пор, пока я не стану едва её чувствовать.

– Я не могу этого сделать, – шепчу я. – Её слишком много.

– Не обязательно все должно быть именно так.

– Ты не понимаешь.

– Я могу попробовать. Ты можешь позволить мне попробовать. Что тебе терять?

– ВСЁ! – я делаю резкий вдох и давлюсь воздухом, который попадает в мои лёгкие. Боже, я не могу с этим справиться. Это слишком сложно. Этого слишком много. Я закрываю лицо руками, смущённая внезапными слезами.

– Почему ты потеряешь всё? – спрашивает Рук.

– Потому что. Если я доверюсь тебе, если сделаю себя уязвимой, мне придётся опустить стены, которые я так долго строила. И если между нами ничего не получится, если я доверюсь тебе, а ты подведёшь меня, или если я всё испорчу, я никак не смогу заново поднять эти стены. Ни за что. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы построить их в первый раз. У меня ничего не осталось, Рук. Серьёзно. У меня ничего не осталось.

*** 

Я ненавижу, что приходится выезжать из больницы на инвалидном кресле. Это умножает моё унижение до невыносимых уровней. Кажется, будто все смотрят на меня, наблюдают, осуждают. Рук молчит долгое время. Он кипит; я чувствую, как раздражение и разочарование исходят от него как жар от тротуара летом, и от этого очень некомфортно. Я сказала ему, что не нужно заезжать и отвозить меня обратно домой, а он просто что-то проворчал в ответ. Он поговорил с медсестрой о том, какой мне может понадобиться уход дома – много воды, много отдыха – а затем намеренно игнорировал меня.

На улице идёт дождь. Большие, крупные, тяжёлые капли воды взрываются, когда падают на тротуар. Небо выглядит мрачным и серьёзным, прямо как Рук, пока помогает мне подняться на ноги и возвращает кресло к стойке у двери.

– Жди здесь, – говорит он. Он не смотрит на меня, выбегая под дождь, предположительно в поисках такси. Я наблюдаю за ним, его волосы сразу же намокают, пока он идёт по асфальту, и я не могу не оглядеться вокруг, ища выход из этой ситуации. Если я сейчас ускользну, он вряд ли пойдёт за мной домой. Подняв меня с пола и отвезя в больницу, он не должен хотеть меня видеть когда-либо снова. Моё исчезновение будет идеальным выходом для него.

Он исчез. Я вытягиваю шею, пытаясь заметить его в нарастающем дожде, но это он исчез. Он ускользнул в сумрак.

Я отхожу назад от обочины, когда перед входом в больницу останавливается чёрный седан. Окно опускается, а затем с водительского сидения выскакивает Рук и обходит машину, чтобы открыть мне пассажирскую дверь.

Я просто смотрю на машину и на него, обдумывая тот факт, что у него есть машина.

– Ты её одолжил? – спрашиваю я.

Он наклоняет голову, глядя на машину. Но он уставший. Он не совсем её видит.

– В самом незаконном смысле этого слова, да, – подтверждает он.

– Что это значит?

– Я угнал её у одного из твоих соседей, – он захлопывает за мной дверь, прерывая мой вздох ужаса. Он забирается на водительское сидение и захлопывает дверь, пристёгиваясь ремнём безопасности. Рук держится за руль обеими руками, глядя прямо вперёд. – Ты не пристегнёшься?

Я продолжаю смотреть на него с открытым ртом.

– Господи Боже, Саша, – он наклоняется и хватается за мой ремень, дёргая его поперёк моего тела, суетясь, пока металлическая защёлка не попадает куда нужно. Я выхватываю у него ремень, вырывая из рук.

– Серьёзно? Ты серьёзно переживаешь, пристегнута ли я, когда эта машина в угоне, чёрт возьми?

– Я шутил. Чёрт. Это машина Джейка.

– Что за Джейк?

Когда он поворачивается ко мне, его глаза пылают, наполненные огнём.

– Джейк мой сосед по квартире. Я живу с ним последние четыре года. Ты бы знала это, но ты не задаёшь вопросов касательно того, кто я, чёрт возьми, такой, или какой чёртовой жизнью я живу. Ты просто сосредоточена на дурацком дерьме, которое не значит ничего ни для кого, кроме тебя. Но это прекратится, Саша. Я не позволю тебе выбраться из этого с помощью паники. С меня хватит, ладно? Хватит сдерживаться, позволяя тебе всё испортить, ожидая, пока ты разберёшься с этим дерьмом на своих условиях. Если мне придётся заставить тебя это увидеть, я заставлю. Думаешь, я не запру тебя в подвале и не буду тупо трахать тебя, пока ты наконец не увидишь, как это важно? Думаешь, я не буду держать тебя в плену, пока ты не признаешь, что чувствуешь? Что ты влюблена в меня? Что ты не можешь описать словами, что с тобой делают мои прикосновения? Я был в тюрьме, Саша, и это буквально худшее место на земле. Там воняет, ты двадцать четыре на семь переживаешь о том, чтобы тебя не оприходовали в зад, и еда такая, что тебя рвёт три раза в день. Я не выносил быть там, но готов рискнуть туда вернуться, если это значит, что ты прекратишь это дерьмо и просто будешь хорошо себя вести. Ты меня слышишь? Ты понимаешь?

В какой момент мне сдаться? Он говорит мне эти слова правды, и я ослеплена ими. Я не вижу, куда бежать или куда повернуться. Я развёрнута, потеряна и так боюсь последствий того, что действительно позволю себе влюбиться в него, что отталкиваю эту идею как маленький ребёнок, отказывающийся принять неизбежное. Но есть тысяча способов испытать боль каждый раз, когда я выхожу из дома. Моё сердце сейчас упругая мышца. Оно так билось, столько всего испытало в борьбе за восстановление снова и снова, и всё же каждый раз я нахожу путь обратно, восстанавливаюсь и продолжаю выходить из дома.

Если он причинит мне боль, я смогу это преодолеть.

Если моё сердце снова разобьётся, что такое ещё одна трещина среди паутины шрамов?

Рук сжимает губы, раздувая ноздри. Он сглатывает, и его кадык подскакивает, отчего переливается татуировка на его шее. В его глазах дикий, неукротимый свет, который напоминает мне шторм в море – далёкий, но явно яростный и опасный в своей природе. Он не говорит. Он не заводит машину. Он ждёт.

Спустя долгое время, я делаю глубокий вдох и закрываю глаза.

– Хорошо, Рук. Хорошо. Ты победил. Я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать.

Глава 24
Отпусти

Рук

Однажды, когда мне было четырнадцать, я застал Сим и Ричарда вместе. Они трахались. Или вернее, совокуплялись. Моя мама лежала на спине, раскрыв глаза и глядя в потолок, а на лице моего отца было сосредоточенное выражение, отчего казалось, что ему больно. Они не видели, что я стою в дверном проёме их спальни, пока Ричард не закончил машинальные толчки и не рухнул на матрас. Сим повернула голову, и на краткое мгновение, когда наши взгляды встретились, она видела меня, а я видел её, её бледно-розовую шёлковую ночнушку, задранную вверх по бёдрам, как у жертвы насильника, и она выглядела истощённой. Вымотанной. Она выглядела намного моложе, чем в дневные часы, когда бегала по дому, убираясь, разговаривая по телефону с подругами и говоря мне убрать ноги с мебели. Я её не узнавал, и на мгновение я почувствовал к ней жалость. Затем в её глазах снова появилась злость, её губы образовали гримасу, и она вернулась. Сим. Моя мать, раздражённая и разочарованная во мне в пятнадцатый раз за тот день. Только на этот раз она была ещё и смущена. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять почему: то, что кто-то стал свидетелем машинальной, неприятной натуры её занятия любовью с её мужем, означало, что кто-то ещё знает, что в её браке не осталось никакой настоящей любви.

Тогда я поклялся, что когда буду заниматься сексом с женщиной, я посвящу себя её наслаждению. Я удостоверюсь, что она хочет, чтобы я был на ней сверху. Я удостоверюсь, что она хочет до головокружения меня и всё, что я могу предложить. Я поклялся, что буду знать, как доставить ей удовольствие.

Значило ли это, что я трахался с кучей женщин, чтобы набраться опыта? Да. Значило ли это, что мне надирали зад выпускники в старшей школе, когда я трахал их девушек-чирлидерш? Да, чёрт возьми. Почти каждый день недели, пока меня не загребли в тюрьму для несовершеннолетних. Не поймите меня неправильно, я не был рисковым и глупым. У меня постоянно в кармане был презерватив; я знал, что его действительно нужно использовать, а не просто держать при себе. Как результат, пока мои глупые друзья (включая Джейка) получали рецепты на антибиотики от хламидий и красочного букета других гадких ЗППП, мой член был в идеальном рабочем порядке. Выйдя из тюрьмы, я дотрахался до Нью-Йорка, изучая женские нужды. Женское тело – это объект красоты. Намного более деликатный и хрупкий, чем любые часы или автомобильный двигатель, над которым я работал. Но я знал, как и к чему прикасаться. Где лизнуть, где поцеловать, где подразнить.

Мы с Сашей сидим в тишине, пока я везу её домой из больницы. Мимо пролетают уличные фонари. Между машинами снуют жёлтые такси. Дождь льёт так сильно, что практически невозможно видеть через лобовое стекло. У меня разбегаются мысли, пока я переключаю передачи – с чего начать её целовать. К каким её местам я буду прикасаться. Сколько раз я заставлю её кончить. Сколько раз она будет кричать моё имя. У меня складывается твёрдый план к тому времени, как я останавливаюсь у своего дома.

Саша щурится, глядя в окно, на здание рядом с нами.

– Это не мой дом, – говорит она.

– Я знаю. Это мой дом. Я знаю, что ты устала. Знаю, что ты больна. Но тебе пора здесь побывать. Тебе будет комфортно. О тебе позаботятся. Даже не думай со мной спорить, ладно?

Секунду она выглядит поражённой, затем качает головой.

– Я и не собиралась.

Что ж, это сюрприз.

– Тогда хорошо, – я выхожу из машины и снимаю свою куртку. К тому времени, как обхожу машину с другой стороны, я протягиваю куртку Саше, чтобы укрыть её от дождя. Я чувствую, как по моей спине и между лопаток течёт вода, пока я медленно веду её к дому.

– Какая квартира твоя? – спрашивает она. У неё мокрые волосы. Несмотря на тени под глазами, а также лёгкие синяки, она выглядит чертовски великолепно. Я считаю, что в этот момент люди самые захватывающие. По крайней мере, самые честные. На ней нет ни капли макияжа, она мокнет, несмотря на мои лучшие попытки укрыть ее от дождя, и опирается на меня для поддержки. Мне хочется подхватить её на руки и прижать к себе, и держать так вечно.

– У меня нет здесь квартиры, – говорю я ей. – Это всё моё. Всё здание.

– Что? Всё…? – она поднимает взгляд, оглядывая первый этаж, затем второй, затем третий и четвёртый. – Какого чёрта, Рук? Как ты можешь себе это позволить?

– Я тебе говорил. Я избалованный богатый ребёнок. Мои родители подарили мне это в качестве прижизненного наследства.

Она моргает, пытаясь осмыслить информацию.

– Ого. А я думала, у меня крутой дом. Значит… вы здесь живёте только вдвоём?

– Только вдвоём. И не переживай. Я на верхнем этаже. Джейк на два этажа ниже. Слышимость в Чез Блэкхит не особо хорошая.

– О боже, – стонет она. – Я только после капельницы. У меня недавно чуть не сломалась нога, а ты заставишь меня забираться по лестнице на четвёртый этаж?

– Нет. Я тебя отнесу.

– Вот ещё…

Я прерываю её, наклоняясь и быстро поднимая её на руки.

– Рук! Опусти меня!

– Тихо. Давай просто войдём в дом. Затем можешь забить меня до смерти своими девчачьими кулаками. А сейчас я был бы благодарен, если бы ты перестала меня бить, – она перестаёт хлопать рукой по моей груди достаточно, чтобы я одной рукой вытащил из кармана ключи.

– Возьми их. Открывай, – говорю я ей.

Она тянется вниз и забирает у меня ключи, а затем открывает дверь, толкая её, и я заношу её внутрь. В доме тепло. На секунду я думаю опуститься на нижней ступеньке лестницы и просто держать её в объятиях, пока мы оба не отогреемся. Она дрожит, моя кожаная куртка наполовину закрывает её тело, её майка прилипла к груди. Её джинсы тоже промокшие насквозь. Будет лучше быстро отправить её в горячий душ.

Я поднимаюсь на первый этаж, и там нас встречает Джейкоб. Он поспешно выходит из гостиной, забирая свой чехол с гитарой и гору нотных листов, с пончиком во рту. Увидев нас, он ставит свой чехол на пол, суёт ноты под мышку и достаёт изо рта пончик.

– Мы говорили об этом, – говорит он, указывая на Сашу. – Никаких девушек под транквилизаторами дома, Блэкхит.

– Заткнись, придурок. Это Саша.

Джейк закатывает глаза.

– Конечно, это Саша. Кто ещё это может быть? – протянув руку, он улыбается ей одной из своих самых неловких, самых робких улыбок. – Я не буду спрашивать, почему он так тебя несёт, – говорит он. – Пожалуй, я не хочу знать.

– Определённо не хочешь, – тихо говорит она, пожимая ему руку. Я рад, что Джейк не ляпнул чего-нибудь. Я написал ему и сказал, что буду в больнице, и объяснил почему. Он умный ублюдок. Он знает, что я надеру ему зад, если он её пристыдит.

– У меня сегодня концерт. Вернусь поздно. Приятно было познакомиться, – он смотрит на меня напряжённым взглядом, скользя мимо нас и сбегая вниз по лестнице. Он не говорил ничего о том, какие непрактичные мои отношения с Сашей, с тех пор, как произошло то дерьмо в музее. Но он упрямый парень. Наверное, он считает это сумасшествием. Наверное, думает, что мне следовало отвезти Сашу домой, оставить её там и больше никогда с ней не разговаривать.

Саша

Он несёт меня вверх по следующему пролёту лестницы, проходя мимо гостиной прямо в спальню. Затем заносит меня в комнату и осторожно кладёт на кровать. Я в удивлении оглядываюсь вокруг.

– Что такое? – спрашивает он.

– Не знаю. Я просто… я думала, твой дом будет…

– Отвратительной общагой?

– Да. Наверное. Я определённо не думала, что будет так чисто.

– Мне двадцать три, но я не дикарь.

– На самом деле, немного дикарь.

Он усмехается этой ужасной, дерзкой улыбкой в стиле «трахни меня», отчего у меня подгибаются пальцы ног в туфлях.

– Таким ты меня и любишь, – сообщает он мне. – Ты любишь опасность. Если бы я тебя немного не напугал, ты бы не заинтересовалась. Ты не можешь это отрицать.

Он прав; я не могу. Но мне не нравится признавать что-то такое. Это создаёт такое ощущение, будто я не в своём уме. В конце концов, какая женщина добровольно хочет немного бояться парня, с которым спит? Какая женщина хочет чувствовать, что вся её жизнь может выйти из-под контроля в любую секунду, потому что парень, которого она продолжает пускать в свою постель, преступник и вор?

– Теперь, когда я здесь, в твоей холостяцкой берлоге, что ты планируешь со мной делать? – спрашиваю я.

Рук выгибает левую бровь, склонив голову на бок.

– Ты точно знаешь, что я планирую делать, Саша. Но ты ведь знаешь, что наступит время, когда я тебя трахну, и ты не будешь прямо из больницы?

Его комментарий как удар под дых. За последние пару недель меня госпитализировали больше раз, чем следовало бы. Мне хочется защититься, объяснить ему, что для меня это не нормально. Я пять лет не видела больницу изнутри, до инцидента в музее. Я даже не ходила к терапевту всё это время. Я планирую сказать всё это, но телефон Рука вибрирует у него в кармане, прежде чем я успеваю сформировать слова. Он достаёт свой мобильник и быстро читает сообщение, которое, очевидно, только что получил. Нахмурившись, он убирает телефон обратно в карман.

– Что такое?

– Ничего. Просто работа.

– Работа? В такое время? Я понятия не имела, что ремонт часов такая требовательная работа, – я понимаю, что допустила ошибку, как только заканчиваю говорить. На лице Рука появляется твёрдое, пустое выражение.

– Не эта работа. Моя другая работа.

Мои щёки становятся алыми.

– Эм…

– Угон машин, да.

– Ты не ответишь?

Он смотрит на меня ровным взглядом. Непоколебимо.

– Нет. Я не в том положении, чтобы принимать эту конкретную работу.

– Почему нет?

– Потому что это потребует прямо сейчас тебя оставить, а я не собираюсь это делать.

В моём животе скручивается довольное, странное ощущение. Какого чёрта со мной не так? Я в восторге от того, что мой парень отказывается от угона машины, чтобы позаботиться обо мне, потому что я глупо напилась, и мне пришлось прочистить желудок. В этом сценарии что-то очень-очень неправильно. Рук улыбается едва заметной улыбкой.

– Ты очень хорошо это воспринимаешь, – говорит он.

Если бы он знал, насколько хорошо…

– Я явно встревожена, – говорю я ему.

Рук качает головой.

– Если бы ты была встревожена, ты бы сказала мне взяться за эту работу. Ты бы говорила, что поедешь со мной.

Я смотрю на него, не моргая. Какой пустословный комментарий, или он делал завуалированное предложение? Я сузила глаза, глядя на него, пытаясь решить.

– Это было бы сумасшествие.

– Да. Только очень смелая женщина пойдёт на дело со своим сумасшедшим бойфрендом.

– Ты хочешь взяться за эту работу, Рук? Ты спрашиваешь, пойду ли я с тобой прямо сейчас угонять машину?

Он смеётся, беря со стола у окна маленькие серебряные карманные часы. Он открывает их и смотрит на циферблат, затем поднимает голову и смотрит прямо мне в глаза.

– Да. Спрашиваю. Что скажешь, Коннор? Ты в деле или трусишь?

«Нет. Ни в коем чёртовом случае, Рук. Это категорически самое глупое, неуместное, опасное предложение, которое мне кто-либо делал. Я работаю в музее, ради бога. Я куратор. Я каждую ночь ложусь спать в десять тридцать. Я не такая женщина. Я просто не…»

Эти мысли крутятся у меня в голове, пробираясь к моему рту, готовые быть произнесёнными, но когда я открываю рот, выходит совсем другая цепочка предложений.

– Я не трушу. Я достаточно смелая. Я это сделаю. Просто я немного плохо себя чувствую, если ты не заметил.

Рук закрывает свои карманные часы.

– Ты права. Ты плохо себя чувствуешь. А я просто шучу. Я никогда не стану причиной, по которой ты окажешься в опасности, Саша. Никогда.

Я отчасти облегчена, что он не серьёзно. А ещё я в шоке от себя. Какого чёрта я думала?

– Это значит, что ты совсем перестанешь работать на этих людей? – спрашиваю я.

Он замирает. Долгое время он ничего не говорит. А затем очень тихо произносит:

– Ты просишь меня об этом?

– Нет. Я не знаю. Не думаю, что прошу, – я никогда не задавалась этим вопросом. Я уже некоторое время знаю, что он вовлечён в незаконную деятельность. Почему мне никогда не приходило в голову попросить его прекратить? Почему я не спрашивала, будет ли ему достаточно работать в антикварном магазине в Уильямсберге? Возможно, потому что я смотрю на него, даже сейчас, и вижу его татуировки и тихое гудение злости, которое будто присутствует всегда, несмотря на его настроение, и я знаю, что этот мужчина никак не может жить нормальной жизнью. Где он будет просыпаться и идти на работу чинить часы, приходить домой, бегать по делам, выносить мусор, смотреть телевизор или читать, а затем ложиться спать в десять тридцать, как я. Внутри него есть тьма. Им владеет ночь, или как минимум она владеет приличной его частью. В нём всегда будет сторона, которая нуждается в мятеже и разрушении. Настоящий вопрос в том, могу ли я это принять? Могу ли смириться с этим? И если могу, как такой хаос вписывается в мою жизнь?

– Ты слишком много думаешь, – еле слышно говорит он. – Я вижу это по твоему лицу. Ты переживаешь. Ты пытаешься рисовать в голове картины. Не делай этого.

– Как я должна остановиться?

– Просто… отпусти.

Просто отпустить? Он понятия не имеет, как невероятно трудно будет это сделать. Я уже так долго борюсь за контроль, что избавиться от него идёт против всех моих инстинктов. Но он произносит это так легко, будто это должно быть так просто, как дышать.

Для меня так никогда не будет. Действительно никогда.

– Ты скованна, – говорит он. – Ты сдерживаешься. Ты постоянно становишься между собой и тем, чего хочешь, когда слишком много думаешь, Саша.

– Это не так.

– Так. Например, прямо сейчас. Ты наблюдаешь за мной. Оцениваешь. Ты хочешь меня, но не будешь ничего с этим делать, верно?

Я наблюдала за ним. Я не какая-то сумасшедшая идиотка, у которой течёт слюна, и которая не может скрыть с лица эмоции, но Рук подмечает всё, и я имею в виду всё. Если я что-то и узнала, проводя с ним каждый день последние две недели, так это то, что он очень чувствителен к переменам в моём настроении. Он читает меня как книгу. Зачастую он знает, что я чувствую или думаю раньше меня. Это одновременно раздражает и удивляет, как можно быть в таком ладу с другим человеком. Я раздражённо вздыхаю.

– Что я должна делать? Забраться к тебе на колени и потребовать, чтобы ты меня трахнул?

– Да. Именно это ты и должна сделать. А ещё лучше, не требовать. Бери то, что хочешь, Саша. Бери это, чёрт возьми.

Прям как в антикварном магазине, он смотрит на меня взглядом, который содержит вопрос: «Ты достаточно смелая? Ты примешь вызов?» Он просто любит на меня давить и дурачить меня. Я не способна сдаться, когда он делает это, и он слишком хорошо это знает. Гад.

Но я не знаю, с чего начать. У него такое большое самомнение. Пытаться забрать у него силу кажется бессмысленным занятием. И всё же. Может, оно того стоит. Может, он прав, и я умею отговаривать себя от того, что хочу, потому что переживаю о том, что он подумает или почувствует.

– Давай, Саша. Покажи мне. Покажи, на что ты способна, – его голос пропитан сексом. В его взгляде появилась хищная напряжённость, как бывает перед тем, как мы трахаемся, и я чувствую, как мгновенно намокаю.

– Хорошо. Ладно. Но не говори, что не просил об этом.

Его улыбка феноменальна.

– Я готов, Коннор.

– Вставай. Снимай одежду. Раздевайся, а затем ложись на кровать.

Он даже и отдалённо не смущён. Он поднимается на ноги и раздевается, не говоря ни слова. Тогда его отсутствие смущения понимаемо. Он должен знать, что он просто… чертовски… умопомрачительный. Он выглядит как профессиональный атлет. Будто годами тренировался и лепил своё тело, чтобы оно так выглядело. От него захватывает дух.

Его член с каждой секундой становится всё твёрже. Он не прикасался к себе, но очевидно всё больше заводится, пока лежит один на кровати. Это я с ним делаю. Я ответственна за его восторг, и само по себе это головокружительно и мощно. Я никогда раньше такого не чувствовала. Никогда не чувствовала себя сексуальным существом.

– Я никогда не ожидала, что ты вот так передашь бразды правления, – говорю я ему.

Он выглядит развеселённым.

– Почему нет?

– Потому что. Ты любишь контролировать. Любишь доминировать. Приказывать мне в спальне – это твоё любимое, – за последние две недели он только и делал, что приказывал мне в спальне. Видеть, как он так легко отдаёт свой контроль, действительно удивительно. Он выгибает спину, его грудь слегка приподнимается, пока он потягивается. Я никогда не видела, чтобы кому-то было настолько комфортно в своей коже. Его уверенность с первого дня ужасно заводит. Я люблю наблюдать за ним, когда он обнажён. Это кажется неправильным, будто я моргну, и он исчезнет в любую секунду, будучи кратким фрагментом моего воображения.

– Ты взрослая женщина, Саша. Ты можешь справиться с ответственностью. Я в тебя верю, – говорит он.

Хорошо, что он в меня верит, потому что лично я немного истерю. Сабмиссивом быть легко. Это значит, что обо всём позаботятся. Тебе стоит только поддаться и отдать свою волю. Владеть ситуацией в таком плане – огромная ответственность. Что, если я не смогу завести его так, как он заводит меня, когда мы занимаемся сексом? Что, если ему станет скучно за первые десять минут, и он решит, что я для него слишком ванильная?

В моей голове много чего происходит, когда я встаю с кровати и медленно снимаю с себя одежду. Рук наблюдает за каждым моим движением с полным сосредоточением. Он едва моргает, пока я скидываю джинсы, осторожно спускаю лямки лифчика по плечам и кручу бёдрами, снимая трусики.

– У тебя невероятное тело, – тихо произносит он. – Наблюдать, как ты раздеваешься, это самое сексуальное, что может быть в чёртовом мире.

Агент самосаботажа на задворках моих мыслей хочет принизить этот комплимент. Она хочет, чтобы я покраснела и сказала ему, что он глупит. Она хочет, чтобы я сказала что-нибудь самокритичное, говорит, что я буду выглядеть глупо, если этого не сделаю. Но я много узнаю об этой сучке в моих мыслях. Она не хочет, чтобы я была счастлива. Она – голос негатива, презрения и насмешки. Она не поднимает меня вверх. Она не заставляет меня чувствовать себя свободной. Слушая её, я в итоге только чувствую себя ущербной и недостойной любви и уважения. Я доверяю Руку. Он невероятно умный и знает, что у него на уме. Он не говорит ничего легкомысленно. Он прямой и честный. Он не скажет ничего такого, если не имеет это в виду.

Так что к чёрту. Я выбираю нежиться в тепле его восхищения, вместо того, чтобы защищаться от этого. Жизнь слишком коротка. Расправив плечи, приподняв подбородок чуть выше, я улыбаюсь.

– Спасибо.

Рук приподнимается на одном локте. Его глаза блестят, на его лице огромная улыбка. Он начинает хлопать.

– Да. Моя девушка чёртов босс.

Мои щёки краснеют, и по телу распространяется неконтролируемый огонь.

– Так вот, кто я? Твоя девушка?

Он мудро кивает.

– Боюсь, в этом вопросе у тебя нет выбора.

– Ого. Большинство парней избегают этого слова любой ценой.

– Большинство парней чёртовы идиоты, Саша. Идиоты. Они слишком боятся того, что потеряют, если посвятят себя одной женщине. Я хорошо осознаю, что потеряю, если не сделаю этого в этот конкретный момент.

Он постоянно меня удивляет. Я постоянно задумываюсь, что я сделала, чтобы пригласить этого странного, замечательного, невероятного мужчину в свою жизнь. Мы не работаем на бумаге. В настоящей жизни, наши жизни так идеально сошлись, что я едва помню, каково было быть без него. Я знаю его меньше месяца, и он меня поражает. Нет, даже более того. Далеко за гранью поражения. Я просто слишком боюсь признать настоящую глубину своих чувств, даже самой себе.

Я забираюсь на кровать, и Рук ложится на спину, больше не опираясь на локоть. Я больше не переживаю об этом. Несколькими словами он успокоил мои нервы. Теперь я просто хочу вызвать у него такие же удивительные чувства, какие вызывает во мне он.

– Не прикасайся ко мне, – говорю я ему. – Не прикасайся, пока я не скажу тебе, что можно, – он кладёт руки по бокам, наблюдая за мной, пока я медленно ползу вверх по кровати. Его глаза горят, губы приоткрыты. Его член уже полностью встал, напряжённо лежа у него на животе. Я нависаю над ним, седлая его, наши тела всего в дюймах друг от друга. Рук закусывает губу, поднимая на меня взгляд – я могу сказать, что ему нравится то, что он видит. Ещё я могу сказать, что ему уже трудно не прикасаться ко мне. Его плечи напряжены, когда я наклоняюсь, проводя по его губам своими. Мои соски касаются его груди, и я дрожу, волна ощущений охватывает всё моё тело. Я хочу опуститься, потереться об него всем своим телом, но если я сделаю это, это будет очень короткий шаг к тому, чтобы опуститься на его стояк и трахнуть его как дикое животное. Я не хочу, чтобы это так быстро закончилось. Теперь, когда я чувствую себя немного спокойнее, я хочу это растянуть. Я хочу подразнить его. Хочу, чтобы он умолял меня позволить ему кончить к тому времени, как я с ним закончу.