Текст книги "Рук (ЛП)"
Автор книги: Калли Харт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
Ближе…
Ближе…
Ближе…
Мне хочется закрыть глаза. Мне хочется погрузиться в эту эйфорию, позволить ей охватить меня и овладеть мною. Но Рук сказал мне не делать этого. Я не отвожу от него взгляд, когда оргазм накатывает на меня, как выстрел пули из оружия. Я кричу, издаю стоны, мечусь по кровати, и Рук реагирует похоже.
– Чёрт. Вот так, детка. Вот так. Кончи для меня. Кончи на свои пальцы.
Его движения ускоряются, его член погружается всё глубже и глубже в мой рот, а затем в моей голове взрываются фейерверки, и он тоже кончает, с такой силой, что рычит, его голова запрокидывается, спина невероятно выгибается, пока он испытывает свой оргазм. Я проглатываю всё. Я не хочу сплёвывать семя, которое он оставляет у меня во рту. Это часть его, жизненно важная часть, и мне хочется оставить её внутри себя.
– Твою мать, – он с трудом сглатывает, отпуская мои волосы. Я откидываюсь на кровать, всё ещё глядя на него, полностью ошеломлённая яростью того, что только что между нами произошло. Рук выглядит так, будто тоже не может в это поверить.
– Дай мне свою руку, – шепчет он. Я поднимаю левую, но он качает головой. – Другую.
– Эта в…
– Дай её мне, – в его глазах гроза, тьма и опасность. Прямо сейчас с ним лучше не связываться. Я медленно поднимаю правую руку, осознавая тот факт, что мои пальцы скользкие и мокрые от моего оргазма. – Думаешь, ты можешь просто всё проглотить, и не будет никаких последствий? Последствия будут за каждым твоим действием, Саша. Вот, что происходит, когда ты глотаешь мою сперму, – он втягивает мои пальцы в свой рот, сначала указательный палец, а затем средний. Его глаза закрыты, пока он лижет и сосёт, заботясь о чистоте моих пальцев. Если я и читала об этом в книге, то могла признать, что это будет горячо, и двинуться дальше. Но позвольте мне сейчас вам сказать: Рук Блэкхит, который сосёт ваши скользкие влажные пальцы после того, как вы только что с помощью них кончили, – это не то, от чего можно быстро отойти в реальной жизни. Это самое эротичное и сексуальное, что когда-либо случалось со мной, и я чертовски наслаждаюсь этим.
– Твоя киска моя, Саша, – тихо произносит он. Его глаза блестят, уголки губ приподняты в маленькой пагубной улыбке. – Никогда не отказывай мне. Я буду каждый день хотеть трахать, лизать её и играть с ней. Если ты попытаешься меня остановить, у этого тоже будут последствия.
Глава 22
Ритц
Рук
– Я не могу сказать тебе то, чего не знаю, чувак. Брось! Пожалуйста! Это чёртово сумасшествие, Рук. Ты знаешь меня. Я торгую рецептурными лекарствами и травкой. Я не связываюсь с чокнутыми чуваками, которые врываются в музеи.
Майк Маурицио, мой в некоторых случаях друг и поставщик, морщится, когда я поднимаю в воздух кулак. Костяшки пальцев меня убивают. Мне не следовало бить его руками, но я потерял терпение. Просто чертовски много времени прошло с тех пор, как я это делал. В тюрьме тебя учат целой куче техник контролирования злости. Не думаю, что тогда я обращал на них много внимания, но если оглянуться назад, некоторые из этих техник могли подействовать на меня волшебным образом, потому что я годами не терял контроль.
Майк не особо сопротивляется, пока я швыряю его по грязному подвалу в доме его матери. Я начинаю немного жалеть его, когда он пытается отодвинуться от меня, подняв руки.
– Ты можешь не работать с такими людьми, Майк, но ты знаешь сбытчиков и любишь трепать языком. Копы сказали, что этот парень хотел украсть из музея что-то ценное. Что-то, что мог продать, чтобы получить прибыль. Обычно у таких парней уже есть покупатель.
– Я тоже читаю газеты, чувак. Этот парень был чертовски сумасшедшим. Он ничего не продумал. Почему ты думаешь, что у него может быть покупатель?
Это очень хороший вопрос. Сейчас я просто вешаю Майку лапшу на уши, пытаюсь его запугать и заставить рассказать всё, что он может знать. Я осознаю, что это бесполезное занятие, но я в чёртовом тупике. Я прочесал город, пока Саша была в больнице, ища рыжего мудака, который причинил ей боль, и даже отдалённо в этом не преуспел. Я нашёл сутенёров и шлюх, кучу метамфетаминщиков и подозрительных закладчиков, дилеров, воров и жуликов, но не нашёл рыжего парня с дыркой в голове.
Мне хотелось раньше спросить у Саши более подробное описание, но я лишь раз взглянул на нее и понял, что она это не одобрит. Её прекрасное лицо было чёрно-синим. Её губа была опухшей, и она казалась совершенно вымотанной. Просить её рассказать о том, что произошло, было последним, в чём она нуждалась. Наверное, ей не нужно было, чтобы я так жёстко кончал ей в рот, но чёрт. Она взяла контроль на себя. Я легко мог бы не прикасаться к ней. Я мог бы оставить её в покое, но мог сказать, что от этого всё стало бы хуже. Ей нужно было освобождение.
Я хватаю Майка за воротник футболки, рывком притягивая к себе, почти отрывая от дивана, на котором он сидит.
– Тогда расскажи мне, куда бы ты отнёс что-то, что хотел бы продать. Что-то редкое. Что-то легко узнаваемое.
– Я не знаю. Может быть, в «Ритц»? Арнольд в последнее время много платил за вещи, не задавая так много вопросов, как обычно. И даже если он ничего не купил, он будет лучше знать, кто мог, – я отпускаю Майка, и он проводит пальцами по воротнику своей майки с внутренней стороны, хмурясь. – Не нужно было быть таким грубым, приятель. Теперь моя мама будет спрашивать, куда я снова ввязался. У меня хватает проблем и без того, что ты появляешься здесь как какой-то сумасшедший и колотишь меня без причины.
– У тебя есть травка?
– Когда у меня нет травки?
– Действительно, – я опускаюсь на диван рядом с ним, обхватывая голову руками. – Прости, чувак. Я сейчас немного дёрганный в психическом плане.
– Я каждый день дёрганный в психическом плане. Но я не хожу и не избиваю людей, – он сердится, и я не особо его виню. Однако благодаря всем наркотикам, которые он принимал последние пятнадцать лет, у него памяти хватает на пять секунд. Мне просто нужно посидеть здесь достаточно долго, и он меня простит. Покопавшись в маленькой деревянной шкатулке на ручке дивана, Майк достаёт косяк и прикуривает его, выпуская облако густого дыма в воздух над нашими головами.
– Ты прямо как из трущоб, – говорю ему я. – Ты раньше не слышал про бонг [30]30
устройство для курения конопли и табака
[Закрыть] ?
Он держит в лёгких дым, его тело начинает дёргаться, и он выдыхает, кашляя.
– Ты никогда не слышал, как просить вежливо, придурок? Я рассказал бы тебе всё, что знаю, и тебе не пришлось бы на меня кидаться.
Я беру косяк, который он протягивает мне, и делаю глубокую затяжку.
– Ты когда-нибудь… просто… терял чёртов рассудок? В плане, полностью терял. Понятия не имея, куда он делся и как его вернуть?
– Только раз. В летнем лагере. С моей кузиной Брендой. Она всё флиртовала с моим лучшим другом Дэмьеном, и чувак. Я очень её хотел. Она была первой в нашем году, у кого выросли сиськи. Не крохотные комариные укусы, – он выставил руки перед своей грудью, сжимая воображаемую плоть. – Реальные сиськи.
– Уф. Гадость. Твоя кузина?
– Эй, когда тебе двенадцать, это не имеет значение. Даже ни на минуту. Ты знаешь, Бренда превратилась в первоклассную стерву. Но, наверное, сейчас я бы всё равно её трахнул, если бы представилась возможность.
***
Я уже под довольно сильным кайфом к тому времени, как ухожу от Майка. «Ритц» на самом деле маленький ювелирный магазин под мини-гостиницей в Харлеме; и ювелирным магазином, и гостиницей управляет один и тот же парень – низкий толстый армянин по имени Арнольд. Каждый раз, когда произношу его имя, я вспоминаю героя из мультфильма «Эй, Арнольд!» с головой в форме футбольного мяча. В реальности, Арнольд из «Ритц» ничем не похож на вымышленного персонажа, но я не могу отделаться от этой ассоциации.
Через пару кварталов от магазина я проверяю антикварные «Ролекс» на своём запястье, подарок от дочери одного из наших клиентов, который умер в прошлом году. Предыдущий владелец часов годами ходил по антикварным магазинам – намного дольше, чем я там работал – и часы он завещал Дьюку. Дьюк бросил один взгляд на треснутый кожаный ремешок и тусклый блеск циферблата и отдал их мне без раздумий. Они, должно быть, стоят тысяч пятнадцать долларов, но вкус Дьюка распространяется чуть дальше дороговизны и блеска.
Одиннадцать пятнадцать. Технически, Арнольд уже должен закрыться, но когда я захожу за угол, я едва удивлён, увидев свет в магазине, всё ещё горящий во тьме, вырываясь между щелями его жалюзи. Я не стучу в дверь. Я звоню в звонок – один короткий, резкий звонок, чтобы убедиться, что он знает, что это один из его постоянных клиентов.
Внутри начинает лаять толпа собак; они стучатся об укреплённые двери со стальной решёткой, рыча как дикари. Через несколько мгновений по другую сторону стекла появляется очень круглая, непохожая на футбольный мяч голова Арнольда.
– Ты знаешь, там, откуда я родом, считается очень плохим знаком, когда перед твоим домом появляется ворона, – говорит он. Я четко слышу его, даже через шум, который устраивают собаки.
– Тогда хорошо, что я грач, а не ворона [31]31
имя Рук созвучно с английским словом «rook», то есть «грач»
[Закрыть] .
Арнольд отмахивается от этого комментария, открывая несколько щеколд по ту сторону двери.
– Грач. Ворона. Для меня они все одинаковые. Что ты здесь делаешь так поздно? – он пинает одну из собак, прогоняя назад, чтобы открыть дверь. Со всем своим яростным лаем и оскалами, они бегут ко мне, прыгая на меня, как только прорываются через щель, облизывая меня и тяжело дыша.
– Я кое-кого ищу.
– Я не торгую людьми. Я торгую вещами. Вещи легче контролировать. Чаю?
– Нет, спасибо, – я проскальзываю в магазин, и Арнольд начинает сложную задачу по закрытию всех засовов обратно. В магазине пахнет корицей и гвоздикой, это запах маленьких чёрных сигарилл [32]32
курительные трубочки, свёрнутые из табачного листа и начинённые резаным табаком, выглядящие как тонкие сигары
[Закрыть], которые курит Арнольд. Тумбочки усыпаны контрабандой, которую, наверное, не увидишь во время рабочего времени: пистолеты, ножи, набор кастетов. Твёрдый слиток золота лежит на стопке бумаг, как будто это был обычный пресс.
– Ты уверен, что не хочешь немного Лапсанг Сушонг? – бормочет Арнольд, суетясь вокруг тумбочки.
Я в ответ морщу нос.
– Хорошо. Если передумаешь, держи слова при себе. Будет уже слишком поздно.
– Я обойдусь.
Арнольд дрожащими грубыми руками кладёт чайные листья в серебристое ситце.
– Что за человека ты ищешь? – резко спрашивает он, всё продолжая своё занятие.
– Жулика. Парня, который недавно ворвался в музей. Ты знаешь, о ком я говорю?
– Я знаю, что кто-то недавно ворвался в музей. Боюсь, больше я ничего не знаю.
Я не знаю, верю ли ему. Он опускает взгляд, сосредоточившись на том, чтобы не раскидать повсюду чайные листья, а я не могу оценить его слова, не глядя ему прямо в глаза. Я наклоняюсь, тяжело опираясь на тумбочку.
– Он сделал кое-кому больно. Моей подруге. Что бы ты сделал, если бы кто-то причинил боль одному из твоих друзей, Арнольд?
– Конечно же, я бы его убил, – спокойно говорит он. – Я понимаю твою необходимость найти этого человека, Рук. Это не меняет того факта, что я не могу тебе помочь. Я хотел бы. Если бы я мог назвать тебе имя или адрес, тогда ты был бы счастлив, а мне нравится делать тебя счастливым. Особенно, когда такой поздний вечер, и я хотел бы закончить свою инвентаризацию и пойти спать. Но так как я понятия не имею, кто этот человек, я сожалею, что тебе придётся уйти из моего магазина недовольным. Мне от этого больно, правда.
Бить Арнольда не вариант. Нет, если я не хочу, чтобы мне прострелили коленную чашечку и скинули в Гудзон. Кроме того, этот парень древний. Будет неправильно его бить. По крайней мере, Майк мог дать в ответ, если бы у него были для этого яйца.
Я ничего Арнольду не должен, и можно подумать, что это вызовет у него симпатию ко мне. Однако, если ты ему что-то должен, ты у него в долгу более чем в одном смысле. Ты не просто должен ему денег. Ты должен ему свою верность, ты бежишь по первому его мановению и зову. Ты должен ему услугу, и боже, он помнит об этих услугах. Если ты не должен ему никаких услуг, в отношениях присутствует дисбаланс сил, что касается Арнольда. По какой-то причине, он с меньшей вероятностью поможет тебе, если считает тебя равным себе и это означает, что тут мне удачи не видать.
Единственный способ, которым я могу заставить такого парня, как Арнольд, помочь мне, это чем-то его заманить или что-то продать ему по скидке. Я сразу же думаю о своих часах, но затем передумываю. Я отношусь к ним сентиментально. Понятия не имею, почему, но отдать их, хоть их мне и подарили, кажется каким-то неправильным. У меня с собой больше нет ничего ценного, и с чем я остаюсь?
Арнольд заканчивает свой ритуал приготовления чая и поднимая комично маленькое чайное блюдце к своим губам, раздувая бледную жидкость в нём.
– Вчера сюда приходила твоя мать, – тихо говорит он. – Она тебя искала.
– Моя мать?
Арнольд наклоняет голову на бок, показывая, что он сейчас так же удивлён, как и я. Большинство людей узнают Арнольда через изворотливые сделки и тайные проделки. Так я узнал его второй раз в своей жизни. Первый раз, когда я узнал его, он был антикваром моего отца и другом семьи. Я проводил здесь лето, инвентаризировал поступившие вещи, купленные из частных коллекций, и протирал от пыли высокие полки, которые раньше никто не протирал. Затем наступила старшая школа, и весь этот хаос с переходным возрастом, и Арнольд просто вроде как исчез с фона жизни моей семьи. Он был дружелюбным дядей, который просто… исчез.
Второй раз, когда я узнал его, меня избили до такой степени, что я был чёрно-синим, и обкуренный наркоман пытался проломить мне голову монтировкой из-за сумки денег, которые я перевозил для Иерихона. Деньги за машины. Деньги с грабежей. Так сказать, деньги Арнольда. Каждая запятнанная кровью долларовая купюра, которая проходит по рукам в подполье Нью-Йорка, в конце концов, возвращается обратно к нему. Крайне странно, что моя мать приходила сюда меня искать. Я годами не упоминал при ней Арнольда. Она понятия не имеет, что я теперь всё равно связан с ним.
– Она принесла мне этот чай, – говорит Арнольд. – Она интересовалась, знаю ли я, как ты сейчас себя обеспечиваешь. Конечно же, я сказал ей, что не видел тебя очень долгое время. Она… засомневалась, скажем так.
– Она знает, чем ты тут занимаешься?
Арнольд смотрит на меня острым, леденящим взглядом.
– Знает ли она, что я продаю ювелирные изделия? Что предлагаю нуждающимся услуги гостиницы? Полагаю, знает. Вывеска над дверью явно это заявляет.
– Хорошо. Это был глупый вопрос. Прости.
Арнольд согласно ворчит.
– Твоя мать дизайнер интерьера. Она срезает корочки с сэндвичей. Плотность нитей её постельного белья достигает тысяч. Как такая женщина может знать что-то о скрытных делах, которые происходят здесь после захода солнца? Я подумал, что, возможно, ты мог ей о чём-то обмолвиться…
То, как он затихает в конце предложения, это намёк. Смертельный намёк. Если он хотя бы на секунду подумает, что я трепал языком, или даже случайно произнёс его имя в кругах, где оно не должно быть произнесено, я блядский труп. Я качаю головой, еле слышно смеясь.
– Я не такой беспечный, Арнольд. Ты это знаешь.
Он секунду смотрит на меня, а затем кивает, резко и быстро. Решительный кивок.
– Это правда. Но лучше обратить на это твоё внимание. Лучше тебе узнать о потенциальной проблеме сейчас, чем позже.
– Потенциальной проблеме?
Арнольд, мастер говорить очень громкие вещи самыми тихими жестами, стуча подушечкой указательного пальца по краю своей чашки.
– Ну, конечно. Она твоя мать, джан [33]33
родной, дорогой, милый
[Закрыть] . И разве не обязанность сына всегда следить за благосостоянием своей матери?
Глава 23
С днём рождения
Саша
Две недели спустя
Четырнадцать дней. Четырнадцать дней могут так много изменить. Каждый день Рук оставался со мной, заботился обо мне, как и обещал. Время от времени он ходит на работу, и приходит Али. Как только возвращается домой, он заставляет её уйти, и мы падаем на кровать, как сумасшедшие цепляясь за тела друг друга, целуемся, лижемся, гладим и сосём… Я знакомлюсь в интимном плане с каждой частичкой его тела, а он моего. Он говорит мне, чего хочет, и я без вопросов подчиняюсь ему. Если он говорит, что хочет поставить меня на колени, я встаю. Если он говорит мне замереть, я застываю на месте. Если он командует, чтобы я трахала себя пальцами, пока он наблюдает, я делаю это, не краснея. Я не боюсь. Ночью он держит меня в своих руках, и я сплю. Мне не снятся сны. Кошмары оставляют меня, когда я надёжно устраиваю голову у него на груди. Я держу дверь в комнату Кристофера запертой, и Рук не задаёт вопросов.
Он добивается невозможного: на очень-очень краткие мгновения, время от времени, вопреки всему, я чувствую странное счастье. Но вскоре наступает день, когда он просто не должен быть рядом. Я вру ему. Я говорю, что придёт Али, и он идёт на работу, а я готовлюсь к боли, от которой буду страдать. Даже больше, чем Рождества, я боюсь восьмого декабря. Я боюсь даты, которая подкрадывается ко мне, больше, чем боюсь годовщины аварии. Я боюсь этого больше всего в мире. В этот день, одиннадцать лет назад, я лежала на спине в коридоре дома, крича в агонии, пока мой маленький мальчик появлялся на свет. Сегодня день рождения Кристофера.
Есть несколько вещей, которые люди не говорят вам о родах. Акушерки, врачи, сами новоиспечённые матери… Первое, что они не упоминают, это разрывание. Ты буквально чувствуешь это, твоё тело рвётся самым ужасным способом, пока из твоей вагины выходит ребёнок размером с шар для боулинга. Второе, что они не упоминают, это твоя переполняющая нужда тужиться изо всех сил. Эндрю всегда говорил, что знал об этой части, об этом говорили на подготовительных занятиях, которые мы посещали, но я не могла припомнить такого. Может, я заблокировала эту информацию, выкинула из своей памяти, находя её слишком напрягающей, чтобы обдумывать в то время. Я определённо была удивлена поворотом событий, когда начались роды, это уж точно.
Третье, что люди обычно сглаживают или совсем пропускают, когда имеют дело с будущими матерями, – это паника. Ты так взволнована, когда видишь маленький розовый крестик, проявляющийся на палочке, которую ты купила в круглосуточной аптеке в три часа ночи. Ужасно весело покупать крохотные носочки и ползунки с надписью «Мамин маленький ангел». Собирать кроватку и украшать детскую так волнующе, что это практически невыносимо. Но часть с родами? Потуги? Нужда такая сильная, такая мощная, такая неоспоримая, что тебя это удивляет. Я понятия не имела, что моё тело будет так что-то от меня требовать. Привычку тяжело преодолеть, но с правильной поддержкой и здоровой дозой психической стойкости, это можно преодолеть. Но не всё это. Это так же жизненно важно, как дыхание. Когда у меня начались схватки, это было невероятно быстро и сильно, мне пришлось тужиться. Мне пришлось терпеть, выталкивая крохотного человека из своего тела, и у меня не было выбора в этом вопросе. Тогда меня охватила паника. Я не была готова. Я не была подготовлена. Я думала, что буду ужасной матерью. Что мне не следовало приносить в этот мир ещё одну жизнь.
Все говорили, насколько ужасны первые роды. Это самые долгие, самые болезненные, тяжёлые и самые сложные роды в жизни женщины. Они не должны настигать тебя, когда ты меньше всего их ожидаешь, за целый месяц до назначенной даты, как раз когда ты готовишься встретиться с друзьями и попить кофе, и они определённо не должны были превращаться в полноценные роды меньше чем за тридцать минут.
У меня не было времени взять свою сумку с вещами. Моя сумка ещё даже не была собрана должным образом. Эндрю улетел в Сан-Антонио и не брал трубку. А «скорая»? «Скорая» не должна была застрять в снеге высотой в три фута в восьми кварталах, без возможности добраться до меня.
Рождение моего сына, вероятно, было самым пугающим опытом моей жизни. Более пугающим, чем нападение в музее. Там я боялась только за собственную жизнь. Будучи одной, пытаться пройти через это было страшно, потому что дело касалось не только меня. Что если бы что-то пошло не так? Что если бы вокруг его шеи обвилась пуповина, перекрывая ему доступ к кислороду?
Я выдержала этот краткий момент безумия, боли и беспокойства со странной ясностью, которая заставила меня понять, что как только это закончится, ничего никогда не будет прежним, так или иначе. И я была права. Всё изменилось.
Я начинаю пить в семь утра. Я выпиваю целую бутылку «Мальбека» из горла, сидя на нижней ступеньке лестницы в своей пижаме, глядя на паркет перед входной дверью. Мой мобильник начинает звонить в восемь – техасский номер. Несомненно, звонит Эндрю, чтобы меня проверить. Я не знаю больше никого из Техаса, и всё равно, кто бы стал звонить именно сегодня? Должно быть, он ускользнул на мгновение, вышел через заднюю дверь, подальше от своей новой жены, во двор или куда-то ещё. Наверное, он затыкает пальцем ухо, чтобы лучше слышать, пока ждёт, когда я подниму трубку. Он думал о том, что я скажу, когда отвечу? У него уже готов сценарий? «Привет, Саша. Как ты? Надеюсь, держишься…»
Если честно, я сомневаюсь, что он зайдёт так далеко. Он годами звонит в этот день, и я никогда не беру трубку. Он просто считает правильным звонить, а я просто считаю правильным игнорировать свой телефон любой ценой. Эта система хорошо работает для нас обоих.
В девять утра я открываю свежую бутылку водки. Коридор плывёт к тому времени, как я осушаю несколько дюймов бутылки. Доктор Хэтэуэй сойдёт с ума, если узнает, что я снова этим занимаюсь. Я практически слышу в ушах его разочарование, пока прижимаю горлышко бутылки к своим губам и делаю большой глоток.
«Ты потеряла ребёнка, Саша. Разве алкоголь вернёт его? Ты уже знаешь, насколько разрушительно это поведение. Зачем продолжать идти в эту сторону, когда знаешь, что она уводит тебя дальше от направления, в котором ты должна идти?»
Но к чёрту этого парня. Главное в терапевтах то, что они часто стоят по лодыжки в несчастье. Их ноги мокнут от одного наблюдения за болью и страданиями их пациентов. Но обычно у них стабильные, счастливые, здоровые семьи. На столах в рамках фотографии их чудаковатых детей. По окончанию приёмов жёны или мужья звонят узнать, как скоро они будут дома. Они не знают, каково погрязнуть в несчастье, когда поверхность воды в милях над головой, и ты так чертовски устал, что это только вопрос времени, когда ты утонешь. Хэтэуэй не знает, что путь по неверной тропе – это единственное, что иногда держит тебя в живых, несмотря на то, какой небезопасной и полной опасностей может быть дорога.
К полудню я так пьяна, что даже не могу больше поднять к губам практически пустую бутылку водки. Я лежу на спине на полу, где рожала, и смеюсь о того, как комната качается из стороны в сторону. В моих ушах по-прежнему стоит сумасшедший звон. В какой-то момент я думаю, что меня тошнит. Я переворачиваюсь на бок, моё тело сгибается, когда я чувствую рвотный позыв, но я не помню, вырывает меня или нет. Я отключаюсь. Ускользнуть в забвение прямо сейчас кажется мне самым умным вариантом. Через некоторое время меня будит глухой стук, может, звук моего сердца, колотящегося в груди, пытающегося функционировать под стрессом всего алкоголя в моём теле, но я игнорирую его. Я падаю обратно во тьму. Я ускользаю, спотыкаюсь, падаю…
Разбитое стекло.
Моих голых ступней касается холодный воздух.
Меня переворачивают чьи-то руки.
Голоса отчаянно зовут меня по имени.
– Саша? Чёрт побери. Что ты натворила?
Эндрю не в Техасе… После всех этих времён Эндрю снова в моей жизни, кричит на меня, снова такой разочарованный.
– Открой глаза, детка. Давай, открой их. Давай. Ты можешь сесть? О боже… какого… хрена?
Я издаю стон, стараясь высвободиться из рук своего бывшего мужа. Кем он себя возомнил, ворвавшись сюда, пытаясь сказать мне, какого чёрта я должна делать? Как он смеет сюда возвращаться? Как он смеет…
Мой желудок сжимается, когда он переворачивает меня. За моими глазами взрываются яркие вспышки света. Я стараюсь их открыть, и всё размыто, искривлено, форму не разобрать. Лицо Эндрю выглядит неправильно. У него тёмные волосы. А глаза…
Рук.
О боже, нет. В мой дом ворвался Рук, а не Эндрю. Рук наклоняется, отчаянно работая надо мной, стараясь заставить меня сесть. Я не могу дышать.
– Чёрт побери, Саша, – шипит он. – Что ты натворила?
***
– Это не похоже на наших обычных пациентов. За прошлую неделю я промывала желудок куче ребятни из братства, но не тридцатилетней домохозяйке. Как думаете, она пила с лекарствами? У неё хватает синяков. Похоже, будто она дралась в клетке с Тайсоном или что-то типа того.
Я слышу, как медсёстры разговаривают за дверьми моей палаты. Я слышу много отвлекающего – звук кардиомонитора, детский плач где-то вдали, мужчина и женщина громко спорят на русском где-то ближе – но разговоры медсестёр обо мне – это самое расстраивающее, что достигает моих ушей.
– Кто знает? Я не особо удивлюсь, если она просто напилась до такой степени. Такое случается чаще, чем ты думаешь. Муж изменяет, слишком часто задерживается в офисе, «работая». Не уделяет ей никакого внимания. Дети неблагодарные маленькие засранцы, постоянно хулиганят. Водка кажется хорошей идеей. Затем ещё один стакан звучит ещё лучше. Внезапно ты лежишь в обмороке в коридоре, в луже собственной рвоты, и твой племянник выбивает дверь, чтобы отодрать тебя от пола.
Ха. Племянник. Я закрываю глаза, надеясь заглушить звуки болтовни, но это не помогает. Такое чувство, будто мои вены заполнены ледяной водой. Холод пробирает меня до костей, и всё же моя кожа липкая от пота. Не знаю, как долго я лежу здесь, или что на самом деле привело меня в больницу, но я имею довольно хорошее представление. Я помню, как Рук поднял меня с пола и нёс на руках. Я помню, как под его ботинками хрустело разбитое стекло.
Затем…
Темнота.
Я открываю глаза, слегка напуганная воспоминанием пустоты, которая охватила меня. Занавеска вокруг моей кушетки слегка дёргается, и появляется половина лица – один голубой глаз и одна ноздря, а также немного ярко-розовой помады. Глаз расширяется, и занавеска падает на место.
– Она в сознании, – шипит медсестра. – Чёрт, ты ведь не думаешь, что она слышала…? – раздаётся шарканье, и занавеска открывается полностью, раскрывая высокого мужчину лет сорока, в белом больничном халате и клетчатой рубашке. Он выглядит злым. Две медсестры проходят за ним, опустив взгляды в пол, с румянцем на щеках. Похоже, они только что попались за сплетнями обо мне.
– Добрый вечер, мисс Коннор. Я доктор Элиас Соамс. Это медсестра Уитли и медсестра Диддик. Уверен, вы с ними уже знакомы.
– Можно и так сказать, – у меня болит горло, когда я говорю, будто меня тошнило долгими часами. Доктор Соамс, должно быть, видит, как я морщусь, потому что тянется в свой карман, достаёт тонкий чёрный фонарик-ручку и наклоняется ко мне.
– Откройте рот, – говорит он. Я открываю, и он слегка хмурится, осматривая меня. – Да, к сожалению, ваше горло слегка обожжено. Ничего необычного, учитывая промывание желудка. Скажите, как вы себя чувствуете?
– Будто меня только что сбили машиной. А затем ещё раз переехали.
– Ну, полагаю, такое бывает, когда пьёшь не закусывая. Уровень алкоголя в вашей крови опасно высокий, мисс Коннор. Такое случается часто?
О боже. Этого не может быть. Мне хочется натянуть одеяло на голову и спрятаться, но это кажется не совсем взрослым способом справиться с ситуацией.
– Нет, – говорю я. – Не часто. Сегодняшний день просто… просто особенно для меня тяжёлый, вот и всё.
Соамс кивает в деловой манере.
– Хорошо. Мне придётся поверить вам на слово. Но, пожалуйста, знайте, что здесь доступна помощь, если вы в ней нуждаетесь. Нужно только пойти навстречу. А теперь, в зале ожидания есть молодой человек, который просил увидеться с вами последние шесть часов. Мы советовали ему пойти домой и ждать вашего звонка, но…
– Всё в порядке. Можете его впустить, – мне бы хотелось, чтобы они прогнали Рука. Я сейчас так унижена. Как я выглядела, лёжа на полу? И в луже собственной рвоты, к тому же. Идеально. Было бы намного лучше, если бы я могла просто прятаться здесь ещё на несколько часов, а затем поехать домой и прятаться в своём стыде пару дней, прежде чем увидеться с ним снова, но если я что и знаю о Руке Блэкхите, это что он упрямый и настойчивый мужчина. Пока я здесь, он не пойдёт домой. Он поднимет ад, пока его либо не арестуют, либо он не увидит меня, а я не хочу, чтобы у него были проблемы. Не из-за меня.
Соамс бросает едкий взгляд на одну из медсестёр, которая убегает. Другая медсестра мгновение выглядит потерянной, а затем разворачивается и тоже уходит. Соамс слегка заметно качает головой.
– Пожалуйста, примите мои извинения за их поведение. В этой больнице болтовня встречается чаще, чем простуда. С ними будет строгий разговор, я обещаю.
– Всё нормально. Уверена, они всё равно просто говорят то, что думают все остальные.
Он забирает мою карту с конца кровати и делает в ней несколько пометок, а затем кладёт на место.
– Мы оставим вас здесь ещё на час или около того. Как только ваш организм восстановится, вы сможете поехать домой. Можно вам кое-что посоветовать, мисс Коннор?
У меня такое ощущение, что мне не понравится этот совет.
– Не позволяйте мыслям других людей влиять на вас, – говорит он. – В этом мире семь с половиной миллиардов человек, и у каждого из них есть своё мнение. Единственное мнение, которое должно что-то для вас значить, это ваше. И вашего кавалера, конечно же.
Я слабо ему улыбаюсь.
– Значит, вы не думаете, что он мой племянник?
Соамс качает головой.
– Племянник не выглядел бы таким напуганным. Только большая любовь может заставить мужчину так паниковать, – он разворачивается, собираясь уйти, но затем передумывает, задерживаясь у края занавески. – Я однажды встречался с женщиной, которая была старше меня. Значительно старше. Все говорили, что ничего не получится. Нам давали шесть месяцев. Максимум год. Я рад сказать, что они все очень ошибались.
– У вас всё получилось?
Он улыбается.
– Мы женаты уже четырнадцать лет.
Он уходит, как раз когда приходит Рук. Соамс был прав: он выглядел так, будто у него была паника. Он бледный и осунувшийся, и его обычная самоуверенность его покинула. Он едва видит доктора, проходя мимо него. Сев на край кровати, Рук переплетает пальцы на коленях, глядя на свои руки. Он тяжело вздыхает.
– Я думал, – произносит он. – Пока тебя лечили всё это время, я сидел в зале ожидания и думал.
– Звучит напряжённо, – шепчу я.
– Да. Так и было. Видишь ли, последние две недели мы практически жили вместе, и я чувствовал себя дерьмово. Я знаю что-то, что не должен знать. Ты разозлишься, когда я скажу тебе, что знаю, и ты скажешь, что больше не хочешь меня видеть.
