Текст книги "Рук (ЛП)"
Автор книги: Калли Харт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
Глава 9
Личное исследование
Рук
Люди всегда говорят, что они хотят знать правду. Они произносят высокопарные речи о том, насколько это важно для них, и заводят песню о том, насколько серьезны последствия обмана. Но когда они сталкиваются с правдой, выясняется, что они больше не желают знать ее. Правда обязывает тебя быть смелым. Правда обязывает тебя столкнуться с непредвиденными ситуациями. И правда обязывает тебя стоять на своем, отстаивать свою точку зрения, а не убегать и прятаться.
Что и сделала Саша. Она сбежала. Я не понимаю почему. Ведь для нее было проще сказать, что она совершенно не заинтересована в том, чтобы начинать со мной какого рода романтические отношения. Бл*дь, да я даже и не предлагал ей романтические отношения. Я едва ее знаю. Я не знаю о ней ни одной долбанной вещи. И я едва ли пытался изменить это положение вещей. Я просто, мать вашу, ответил на вопрос, который она пожелала знать. Ответил честно. Я мог солгать ей, мог придумать какую-то смехотворную отговорку, что пересек весь долбанный город не для того, чтобы увидеть ее, но это было бы невообразимо глупо. Потому что зачем бы еще парень прочел гребаный любовный роман, который обронила красивая женщина перед ним, если не для того, чтобы увидеть эту женщину вновь?
Внизу я слышу, как Джейк играет на гитаре. Он чертовски хорош, играет столько, сколько я его помню, а знаю я его уже примерно десять лет. Он замыкается в себе и отгораживается от всего мира, когда играет на гитаре, поэтому я даю ему пространство и остаюсь в своей комнате, чтобы не раздражать и не докучать ему. И в данный момент я сам пребываю не в настроение вести дружественные, ничего не значащие разговоры. Я размышляю. Моя мать говорит мне, что я усовершенствовал искусство обольщения, но Саша побуждает меня к тому, чтобы я отточил его до уровня мастера. Как можно быть такой замкнутой? Ладно, справедливо, она старше меня. Если быть точным на одиннадцать лет. Но какая к черту разница, кому есть дело до возраста? Она женщина неописуемой красоты, таких я не видел в своей жизни ни разу, и меня серьезно влечет к ней. В ней есть что-то, возможно это ее запах или взгляд, или ее манера поведения, что-то что буквально полностью поглощает меня, заставляя не переставая думать о ней. Я не могу точно сказать, что именно меня привлекает в ней, возможно все сразу. Это может быть чем-то довольно тривиальным, к примеру – парфюм. Или возможно, то, как она слегка кривит губы, когда так внимательно слушает, что я говорю. Это терзает меня днями и ночами, я буквально растворился в мыслях о ней, а я знаю себя. Я не смогу избавиться от этого, пока не выясню, что именно так привлекает меня в этой женщине. И что мне необходимо сделать прямо сейчас, – так это узнать о ней все.
Я открываю свой ноутбук, пребывая в крайне возбужденном состоянии. И если она не хочет пообщаться со мной, то я пойду более хитрым путем. Я начну с Фейсбука, Твиттера, Инстаграмма, Май Спейс, если у нее, конечно, есть там странички. Я проверю каждую социальную сеть, если мне придется. Я пересмотрю все ее неуклюжие семейные фотографии. Я вобью ее имя в строку поиска поисковых служб. И я не остановлюсь, пока не найду то, что ищу, пока наконец я не разберусь в причине того, что так меня привлекает в ней, и затем я попытаюсь избавиться от этого чувства. Я приложу все усилия, чтобы больше не возвращаться мысленно к ней. На этом бы я попытался поставить точку.
Только вот у Саши нет странички на Фейсбуке, а так же в Твиттере и Инстаграме. Как вообще такое возможно? В наши дни, у всех есть профили в социальных сетях. У всех. Даже у Оскара есть страничка в Инстаграмме и Снэпчате; старик постит самые чертовски забавные вещи, которые я только видел. Как может у Саши не быть? Должно быть, это какая-то долбанная ошибка. Я вновь стараюсь найти ее в Фейсбуке, листая миллионы найденных по поиску страничек Саши Коннор для того, чтобы найти одну единственную. Наконец я принимаю поражение и сдаюсь.
Так же по поиску в Гугле я тоже не смог найти на нее никакой информации. Она словно гребаное приведение. Я уже практически отчаиваюсь, когда вдруг меня озаряет идея, поэтому я решаю ввести в строку поиска ее имя и названия музея.
Саша Коннор... Американский музей естественной истории, Нью-Йорк.
Один миллион восемьсот тысяч результатов. Черт побери. Это долбанная куча результатов по поиску, и среди этого всего я вижу лишь три ссылки, которые могут быть связаны с ней. Ссылка в самом верху страницы касается академической статьи о выставке отрытого космоса, которая проводилась в музее практически шесть лет назад. Автор статьи: Саша Варитас. Но фамилия не подходит. Я игнорирую эту статью и щелкаю по второй ссылке: «Как приспосабливаются и эволюционируют биологические виды». Новая теория эволюции, которая вновь набирает популярность среди ученных, что рассматривается в данный момент на основе информации, которую можно выяснить по задней стенке глаза.
Интернет соединение здесь не очень стабильное, поэтому пока мой компьютер грузит страницу, я делаю глоток пива, которое потягиваю уже последний час. Когда информация появляется на экране, я даже не запариваюсь на том, чтобы читать текст. Я просто прокручиваю вниз, вниз и еще раз вниз, пока не достигаю конца страницы для того, чтобы узнать ссылку на данные, или же на крайний случай увидеть фотографию автора статьи. Как я и предполагал, на меня смотрит Саша с крошечного профессионально сделанного снимка. Ее темные волосы на этой фотографии намного короче, они подстрижены практически под мальчишескую стрижку, на ее губах виднеется ярко красная помада, которая отлично подчеркивает ее бледную, шелковистую кожу. На ее губах играет симпатичная, необычная улыбка, которая словно говорит, что у нее есть некий секрет, который она желает скрыть. Ее глаза блестят совершенно необычным светом.
«Саша Варитас, главный куратор в музее естественной истории, недавно выпустила свою дебютную новеллу «Биомеханика и анатомия человека». Она будет подписывать книги в книжном магазине Red Letter в Трайбеке в этот четверг, 17 сентября в 7 вечера».
Хм. Так ее фамилия была Варитас. Она в разводе. Это удивляет меня. Хотя не должно, она достаточно взрослая, чтобы к этому времени побывать замужем и развестись, просто я даже и не задумывался о том, что она могла быть замужем. Ведь она совершенно не выглядит на свой возраст. На самом деле она выглядит очень молодой.
Саша Варитас. Саша Варитас. Я ввожу ее имя в поисковую строку браузера, и на этот раз появляется огромное количество результатов. Страница за страницей, и везде я вижу Сашину фамилию.
«С куратором АМЕИ [24]24
АМЕИ – Американский музей естественной истории
[Закрыть] произошел несчастный случай.
Саша Варитас, 29 лет, потеряла своего сына вследствие дорожно-транспортного происшествия со смертельным исходом
Кристофер Варитас, 6 лет, утонул. Поведали родители, убитые горем.
Машина упала с Бруклинского моста. Женщина была спасена из тонущей машины, в то время как ее сына не удалось спасти».
Я вновь пробегаюсь глазами по результатам своего поиска, мой затылок начинает покалывать. Это хреново. На самом деле, очень хреново.
«Сегодня, приблизительно в 7:50 утра, женщина везла своего маленького плохо слышащего сына по Бруклинскому мосту в школу для cлабослышащих детей имени Карла Галлсона, когда огромный грузовик автоперевозок для замороженных товаров пересек скоростную автомагистраль, ударив седан, тем самым сбрасывая машину через ограждение Бруклинского моста и отправляя ее в воду с сорокаметровой высоты. Автомобилисты мгновенно остановили движение, а зеваки пересекли мост, истошно крича и пребывая в состоянии паники. Местный патрульный службы береговой охраны, Китон Бэнкс, оказался в непосредственной близости и подоспел как раз вовремя к месту аварии, произошедший несчастный случай разворачивался перед его глазами. Не думая о своей собственной безопасности, Бэнкс нырнул в холодные воды Ист-Ривер и начал решительно погружаться в воду следом за тонущей машиной.
Кто-то из женщин, наблюдающий за происходящим, заявил по сообщениям новостного канала СиВиТи, что патрульный должно быть тоже утонул, потому что он так и не поднялся на поверхность в течение девяноста секунд. Толпы встревоженных свидетелей пребывали в шоке и плакали из-за катастрофы, что происходила на их глазах. Наконец Бэнкс показался на поверхности с телом молодой женщины в его руках. Бэнкс старался удерживать тело женщины над поверхностью воды, когда к ним направился патрульный катер.
Полицейские траулеры подняли на поверхность утопленную машину, позже тем же днем и подтвердили присутствие ребенка внутри машины на заднем сидении. Жертвой оказался Кристофер Аллан Варитас. Мать Кристофера, Саша Варитас, в настоящий момент в больнице и находится под наблюдением из-за серьезной травмы головы, сломанной ключицы и множественных переломов ребер. Бэнксу оказывают помощь и выписывают лечение от легкой степени пневмонии, он должен быть выписан из больницы в течение следующих двадцати четырех часов.
Отец ребенка и муж Саши, Эндрю Варитас, сделал заявление снаружи больницы этим вечером, поблагодарив Китона Бэнкса за героический поступок. Мистер Варитас умолял, обращаясь в своем обращении к новостной команде и фотографам, уважать желание семьи о необходимом пространстве, чтобы они могли принять и пережить утрату сына.
Полиция установила личность виновника, им оказался Реджинальд Д. Уитсон – водитель грузовика, который столкнулся с машиной Саши Варитас. Так же было официально подтверждено, что Уитсон уснул за рулем, чем и спровоцировал трагедию. Огромное количество автомобилистов, что двигались по мосту в тот момент, подтвердили, что огромный дясятитонник беспорядочно вилял, передвигаясь по своей полосе за считанные минуты до инцидента. Еще не известно, к каким мерам наказания прибегнут против Уисона, хотя государственный окружной прокурор Хелен Андервуд заявила нам чуть ранее, что в случаях подобно этому, наказание взыскивается по всей строгости».
Я пробегаюсь глазами по статье еще раз, смотря на дату, и нахожу то, что искал в самом конце страницы. Июнь 2012. Пять гребаных лет назад. Бл*дь. Саша потеряла своего сына пять лет назад, и это звучит, как самое ужасное из всего, что можно представить. Попасть в аварию, находясь в это время в своей машине, затем пережить момент падения с моста, погружение в воду и, вероятнее всего, наблюдать, как твой сын умирает у тебя на глазах. Долбанная матерь божья. Нет ничего хуже, чем это. У меня такое ощущение, словно на мою грудь уселся долбанный слон; мне становится физически тяжело дышать. Я не пытаюсь перебороть это болезненное мучительное ощущение. Я хочу познать его, испробовать его, чтобы я мог понять. Если бы я только мог прочувствовать всю боль, которую почувствовала Саша в тот день, когда потеряла своего сына, тогда я бы смог понять ее сейчас.
Но я не могу терпеть эту боль слишком долго, потому что это чертовски тяжелая ноша, даже этот крошечный, микроскопический кусочек боли ощущается убийственно, и я стремлюсь побыстрее избавиться от него. Я закрываю свой ноутбук и убираю его на кровать рядом со мной.
Как вообще она смогла выжить после такого? Как? Это кажется совершенно невозможным для матери пережить такое ужасное, трагичное происшествие. И даже не говоря о том, что произошло, ко всему прочему ее сын был глухим. Как она смогла справиться с этим? Как вообще на нее повлияло то, что у нее был глухой сын?
Внезапно, я отчетливо понимаю, почему меня так отчаянно влекло к Саше с момента нашей встречи на прошлой неделе. Это осознание ударяет меня наотмашь – оно настоящее, сбивающее с толку, не дающее покоя. Меня влек пустой взгляд в ее глазах. Меня притягивала печаль, которая явственно пульсирует в ней, даже когда ничего не предполагает, что она может чувствовать себя несчастной. Я был привлечен к темной боли, что скрывается в ее душе, потому что это что-то, что я могу понять. Что-то, что чувствуется для меня реальным, потому что я знаю, как она ощущается.
И это на самом деле серьезное дерьмо.
Глава 10
Уже слишком поздно
Саша
Я никогда не верила в Бога. Даже когда была маленькой девочкой и моя мама водила меня в церковь каждое воскресенье, согласно религии. По большей части, это определённо обыгрывание образов. Мне нравилась атмосфера внутри церкви – запах ладана; эхо от людей, сбивающих снег с обуви в вестибюле; тихий шум разговоров перед тем, как появлялся священник, чтобы начать свою проповедь; то, как свет приобретал другую, тягучую текстуру, когда опускался на скамьи из больших затемнённых окон над головой. Мария, Божья Матерь, оплакивала нас всех. Иисус Христос, спаситель мира, охранял свою отару овец. Святой Пётр оплакивал грехи нечестивцев. Хотя я никогда особо не вникала в истории, которые читала в Библии. Никогда не принимала их близко к сердцу.
Когда я повзрослела, атмосфера в церкви претерпела трагичные метаморфозы, а разговоры оказались просто сплетнями. Стаптывание снега в вестибюле обладало треском выстрелов, а проповеди священника с каждой неделей вызывали у меня всё большую злость. Разве христиане не должны быть добрыми и святыми? Разве они не должны переживать о принятии и прощении, а не о страхе и ненависти? И я начинаю понимать, чему меня учили в воскресной школе. Я читала Библию, и для меня в ней не было никакого смысла. В ней были хорошие части, конечно же. Мне нравились кусочки о том, чтобы вести морально хорошую жизнь. Я знала, что правильно уважать старших, всегда быть честной, делиться, помогать и всегда быть доброй. Но остальное? Непостижимое божество, живущее в небе? Око за око? Забрасывание камнями и ад? Вечное проклятие и наказание?
Если верить во всё, что говорила мне католическая церковь, когда я взрослела, мой шестилетний сын сейчас вянет в чистилище, никогда не узнав настоящего мира и счастья, потому что я не крестила его. Эндрю хотел его крестить только из-за того, чтобы угодить своим очень строгим родителям-католикам, но я вставила своё слово. Казалось глупым участвовать в каком-то старомодном ритуале просто для того, чтобы угодить двум людям, которых мы видели раз в год на Рождество.
Хотя я не вмешивалась, когда мы хоронили Кристофера. Я была слишком слаба и разбита, чтобы вообще осознавать, что происходит, так что его предали земле в Католической церкви Святого Томаса, в пяти кварталах от дома, менее чем через неделю после того, как он утонул. Мне приходиться проходить мимо церкви Святого Томаса каждый чёртов день по пути на работу. Но не сегодня. Я выхожу из дома и перехожу на другую сторону улицы, сворачивая направо, а не налево. Я даже не перехожу Бруклинский мост. Я никогда не пользуюсь паромом, так что остался только один вариант попасть в Уильямсберг – поезд.
Стук колёс по рельсам довольно приятно расслабляет меня. К тому времени, как я доезжаю до своей остановки, я действительно чувствую себя лучше, чем когда проснулась сегодня утром, что впечатляет, учитывая, куда я направляюсь и что собираюсь сделать, как только окажусь там.
Я ненавижу извиняться. Странно признавать, что есть преимущества в том, чтобы быть запертой в такой опустошающей скорби, но это правда. Преимущества есть. Одно из них то, что мне никогда не приходилось ни за что извиняться. Опоздала. Расстроена. Грязная. Беспорядок на голове. Грубая. Пьяная. Как вам угодно. Все грехи прощаются, когда ты теряешь ребёнка. Мне не приходилось говорить, что я сожалею о чём-либо из этого. Но сейчас время прошло, и эти правила больше неприменимы. Элисон сказала мне это прошлым вечером, после того, как заставила всех уйти и поднялась в мою комнату. Оказывается, нужно начинать извиняться после того, как пять лет тебе с рук сходила полная неразбериха. Оказывается, извиняются разумные, ответственные, функциональные члены общества, так что вот, я ворчливо тянусь к ремонтной мастерской антикварных часов в Уильямсберге, думая, какого чёрта я скажу Руку.
«Прости, что заставила тебя чувствовать себя нежеланным в моём доме? Прости, что накричала на тебя? Прости, что разрушила книжный клуб, и мне жаль, что я не извинилась сразу же прошлым вечером, когда повела себя так неприемлемо?» Это будет казаться натянутым, это уж точно. Он не был приглашён и пришёл только для того, чтобы устроить спектакль. Мне по-прежнему не нравится то, что он это сделал.
Небо над крышами Ред Хук усталого серого цвета, пока я медленно тащу каблуки к тому, что кажется моей обречённостью. Я продолжаю крутить монетки в кармане своего пальто, прижимаясь подушечкой большого пальца к их плоским поверхностям, пытаясь посчитать их на ходу. Ещё я продолжаю представлять лицо Рука, когда приду к нему на работу, и самодовольное чувство удовлетворения, которое, я знаю, что почувствую, очень отвлекает. Он не ждёт меня. Теперь роли поменялись, и как он отреагирует?
Передняя витрина «Антикварных драгоценностей, ремонта часов и редкостей Лебенфельда и Шейна» как раз такая, какую можно ожидать, – тускло освещённое помещение за окнами, которые запятнаны сажей, достойной минимум пары десятилетий. Тусклым золотым шрифтом растянуто длинное, сложное название магазина, а краска – ржаво-красная – которая когда-то, должно быть, выглядела довольно ярко, потрескалась и повсюду выцвела. Стекло под моей рукой холодное, когда я кладу ладонь на дверь. Я не хочу просто заходить туда, не спланировав сначала, что скажу. Будет довольно жалко, если я прокрадусь как кошка, которая наелась сметаны, но когда открою рот, ничего не выйдет. Я могу быстро сказать ему, что мне жаль, что я на него накричала, и смогу уйти. Коротко и мило, напрямую. Это будет самый умный поступок с моей стороны, тогда я смогу приступить к работе, и вся эта нелепая катастрофа закончится.
– Если простоите здесь ещё дольше, моя дорогая, ваша рука примёрзнет к стеклу.
Я разворачиваюсь, быстро убирая руку и засовывая её в карман своей куртки. Высокий, странно одетый темнокожий мужчина стоит за мной, держа стаканчик кофе в одной руке и ремешки сумки Луи Виттон в другой. На его голове ненадёжно балансирует котелок из бежевой кожи под стильным углом, а вокруг шеи обвита накидка из искусственной норки, сложенная под подбородком. Он одаривает меня улыбкой на миллион долларов. Хотелось бы мне сказать, что я собралась и вернула жест, но правда в том, что я открываю рот и глазею на него.
Он смеётся.
– При нормальных обстоятельствах я был бы не против такого прелестного украшения двери, как вы, милая, но в этом месяце продажи не лучшие, а я очень хочу оплатить свою аренду. Если вы хотите войти, уверен, я смогу найти что-нибудь очень красивое, чтобы подчеркнуть ваш тон кожи цвета слоновой кости.
– На самом деле я просто… На самом деле я кое-кого ищу.
Улыбка исчезает с лица парня как масло с горячего ножа.
– О боже. Что ж, тогда вам действительно лучше войти.
Он протискивается мимо меня, открывая дверь бедром, его сумка стучится о стекло, а я остаюсь замершей на месте, думая, могу ли изящно сбежать и не показаться слишком странной. В фантазии, где я приходила на работу к Руку, опозорив его и заставив его чувствовать себя неудобно, не было никакого эпатажного владельца магазина. Теперь я должна извиниться перед Руком, в то же время пассивно-агрессивно заставить его почувствовать себя плохо, пока фантастически одетый незнакомец будет за этим наблюдать? Это совсем не идеально.
Я захожу в магазин, тут же чувствуя затхлый, очень знакомый запах старой мебели и книг, который кажется одним и тем же, не важно, в каком антикварном магазине вы можете оказаться.
Парень бросает свою сумку на стул за изношенным, древним на вид столом, и снимает своё пальто.
– Я Дьюк, – говорит он. Его тон подчёркивает, что я почему-то уже должна знать эту информацию. – И раз уж мой мальчик Рук единственный, кто ещё работает в этом заведении чудес, я полагаю, ты ищешь его? Вот чёрт. Ты ведь не забеременела от него, нет? – Дьюк морщит нос, качая головой. – Это было бы очень неудачно.
– Нет, я не забеременела, – мне следует обидеться на его облегчение после этих слов? Полагаю, на месте Дьюка я испытала бы облегчение, хоть это немного задевает. – Я просто хотела быстро с ним переговорить, если он здесь. Обещаю, это займёт мгновение.
Дьюк смотрит на меня с открытым, обжигающим любопытством.
– Здесь уже горит свет, и дверь открыта. Должно быть, он на складе. Давай я пойду и найду для тебя этого мальчика. А ты пока осмотрись. Никогда не знаешь, что можешь найти.
Он исчезает за поеденной молью бархатной занавеской, и я нервно хожу из стороны в сторону, ожидая, когда он вернётся с Руком.
Магазин странный, очень странный. Дьюк назвал его заведением чудес. Я не уверена, что зашла бы так далеко, но он определённо полон некоторых диковинных и необычных вещей: кукла с фарфоровым лицом в стиле Викторианской эпохи, чьи глаза стёрлись; очень жуткое чучело какого-то существа, наполовину обезьяны, наполовину морского монстра; точная копия статуи Железного человека из «Волшебника из страны Оз»; целая полка пыльных бутылок с налётом, с отклеивающимися, пожелтевшими ярлыками. «Кокаиновые таблетки от зубной боли. Мгновенное лечение!» «Лучший сироп из червяков от доктора Уилсона». «Эликсир от кашля из гидрохлорида героина от Робертсона, гарантированно избавит вас от кашля за несколько мгновений!»
Да, без шуток. Гидрохлорид героина? Готова поспорить, это моментально избавляет от кашля. А также приводит пациентов к бессознательному состоянию или смерти.
Расхаживая вокруг, разглядывая широкие стенды с кольцами и ожерельями, проводя руками по полкам, крутя в руках вещи, пытаясь выяснить, что это, я не могу представить Рука в таком месте. Его присутствие здесь не имело никакого смысла. С его зачёсанными назад волосами, сбритыми по бокам, татуировками на шее и отутюженными хипстерскими рубашками, кожаной курткой и плохим поведением, я просто не могу скрутить в мыслях его персону так, чтобы она влезла в такое необычное место. Он должен быть баристой в пафосной кофейне в Дамбо. Он должен быть дизайнером одежды в кооперативной рабочей зоне в Трибеке. Он должен быть фотографом или каким-нибудь поэтом-битником.
– Саша.
Звук моего имени заставляет мои руки замереть на треснутом снежном шаре, который я рассматривала. Голос Рука приглушён в узком, сжатом пространстве комнаты. Я разворачиваюсь, и он стоит перед бархатной занавеской, спрятав руки в карманы своих порванных джинс. Несколько секунд назад я не могла представить, что он работает здесь. Забавно, как мысль может так быстро измениться, с биением сердца. Здесь его место. То, как расслабленно и спокойно он себя ведёт, говорит, что он проводит здесь много часов. Это его естественная среда обитания. Не важно, что «Антикварные драгоценности, ремонт часов и редкостей Лебенфельда и Шейна» доверху забит антиквариатом и редкостями, которые, наверное, в три или четыре раза старше Рука. Он вписывается сюда самым неожиданным способом, который я только могу представить.
– Привет.
Я просто стою на месте, глядя на него. Между нами добрых пять метров, не упоминая одного очень усталого, побитого стола, и всё же кажется, будто он всё равно нависает надо мной. Он улыбается невероятно медленно, отводя взгляд и опуская глаза в пол.
– Я отчасти помню, как меньше двенадцати часов назад ты кричала, что больше никогда не хочешь меня видеть. Видишь ли, твоё появление здесь может немного сбить с толку.
Я медленно киваю.
– Это я вижу. Полагаю, я просто…
Всё желание опозорить его и заставить чувствовать себя плохо вылетает в окно. Я впервые смотрю на него должным образом с тех пор, как мы встретились в коридоре у кабинета Оскара, и могу сказать, что он немного сдерживает дыхание. Он упрямый. Хулиган во многих смыслах, но ещё он двадцатитрехлетний парень, который просто пытается разгрести своё дерьмо.
– Ты просто… что? – спрашивает он. – Ты пришла сюда извиниться за то, что наорала на меня?
– Да. Для этого. Прости.
Рук качает головой.
– Это был гадкий поступок, так приходить к тебе. Я должен был вести себя немного более подобающе, – говорит он, одалживая слова кого-то другого, будто слышал эту фразу пару раз раньше. – Обещаю, я больше не приду без приглашения.
Он раскачивается на пятках, натянуто улыбаясь мне.
– Я не… Я уже отвыкла разговаривать с парнями, Рук, – поспешно выдаю я. – Я никогда не была в этом хороша. А ты…
– Такой молодой?
Выражение на его лице теперь озлобленное.
– Да. Ты и правда молодой. Намного младше меня. То, что ты пришёл в дом, прочитал ту дурацкую книгу… а затем сказал то, что сказал… это на секунду лишило меня равновесия. Ладно, больше чем на секунду. На самом деле, это лишило меня равновесия вплоть до сих пор.
Рук вздыхает. Он наклоняется вперёд, ставя локти на стол, опуская подбородок на кулаки. На нём очередная чёрная рубашка на пуговицах, на этот раз из выцветшей, блёклой джинсовой ткани. На этот раз я обращаю больше внимания на его татуировки; похоже, на внутренних сторонах его предплечий пара похожих компасов, оба с чёрным контуром и замысловатыми геометрическими узорами, извивающимися изнутри.
– Что ж, я рад слышать, что ты больше не страдаешь от головокружения, – тихо говорит он. – Что случилось секунду назад, что заставило комнату перестать кружиться? Просто чтобы удовлетворить моё любопытство.
Я выдавливаю из себя слегка нервный смех. Прямо сейчас он кажется таким серьёзным, что я не знаю, как его воспринимать.
– Я просто поняла, что, не знаю… Я вела себя глупо. Ты не выглядишь угрожающе. Ты безвредный. Ты просто молодой парень, веселишься, и на очень краткое мгновение мысль обо мне для тебя, наверное, была интересной.
Он выпрямляется, выровняв спину, его брови вдруг хмурятся.
– Концентрация моего внимания длится больше пяти секунд, знаешь ли. Я не ребёнок, Саша. Я не какой-то подросток, который отвлекается на блестящие красивые штучки каждую вторую секунду дня.
Я его обидела.
– Я не это имела в виду. Я просто хотела сказать, что ты парень, и едва ли ты седеешь, верно? Я знаю, каково это, когда тебе двадцать три, Рук.
Он скрещивает руки на груди. Я стараюсь не замечать, какие они сильные и мускулистые, или какие невероятно большие у него бицепсы.
– Каково было, когда тебе было двадцать три? – требовательно спрашивает он.
– Что ж. Парни, казалось, ухаживали за собой намного меньше, чем сейчас.
– Я имею в виду, чем ты занималась? Ты закончила колледж, верно?
– Да.
– И у тебя были серьёзные отношения с парнями, верно?
Мой желудок недовольно съёживается.
– Да.
Рук наклоняет голову на одну сторону, напряжённо глядя на меня.
– Готов поспорить, ты была на пути к свадьбе. Наверное, у тебя уже был тот твой причудливый дом. Ты работала в музее, когда тебе было двадцать три? – я не отвечаю ему. Я не хочу признаваться, что он прав. Насчёт всего этого. Но он видит правду в моих глазах и продолжает. – И ты здесь говоришь, что я неспособен сосредоточиться на чём-то больше, чем на минуту? Думаю, ты просто забыла, каково быть двадцатитрехлетней. Если бы сейчас был 1863 год, наверное, я был бы женат уже семь лет, и у меня было бы трое детей.
– Если бы это был 1863 год, твоей бедной жене пришлось бы мириться с тем, что ты спишь с тремя или четырьмя служанками, и она ничего не смогла бы с этим сделать. И ещё ты, наверное, умер бы от сифилиса.
Кажется, это его веселит.
– Значит, теперь у меня ЗППП?
– Я этого не говорила.
– Это не так. Просто чтобы ты знала.
– Рада за тебя, Рук. Очень рада, – кажется, наш разговор оборачивается к худшему. Мгновение назад я чувствовала к нему великодушие, но с каждой проходящей секундой я всё менее и менее щедрая. Сколько по его мнению мне лет на самом деле? Как он может говорить, что я забыла, каково быть двадцатитрехлетней? Это чертовски нелепо. – Всё равно. Прости, что накричала на тебя, ладно? – отрывисто произношу я. – А теперь мне пора на работу. Пока, Рук.
– Если ты не считаешь меня угрозой, то не будешь против сходить со мной на свидание, да? – он небрежно бросает эти слова, останавливая меня на пути к двери.
– Что?
– Свидание, Саша. Если конкретно, ужин.
Внутри меня бурлит раздражение.
– Я не подходящая цель для твоих задумок, честно.
В его глазах зажигается искра вызова.
– Потому что ты на десять лет старше меня?
– Из-за многих разных причин. Причин слишком много, чтобы их перечислять. Мне нужно идти, Рук. Я уже опаздываю. Я…
– Ты напугана.
– Что?
– Ты не соглашаешься идти со мной на свидание потому, что ты напугана.
– Я не напугана. Я…
– В ужасе? Должно быть так, раз ты так упорно сопротивляешься бесплатному ужину с привлекательным парнем.
– О боже. Как твоё эго пролезает через дверь каждое утро?
– Не меняй тему. Пойдём со мной на ужин, Саша. Завтра. Я буду хорошо себя вести.
Я не могу поверить в то, что сейчас происходит. То, что он думает, что может заманить меня на свидание с ним, – чистое сумасшествие. Но опять же, часть меня восхищается его решимостью. Большинство парней сдались бы. Большинство парней ушли бы. Рук, кажется, пошит из другой ткани.
– Завтра, – повторяет он. – Идём.
Меня накрывает красный, горячий румянец, вызывая мурашки по всему телу. Почему то, как он сказал это, звучит так сексуально? Я открываю рот, чтобы отказаться и сказать, что определённо никуда с ним не пойду, но ловлю вызов в его глазах. Он испытывает меня. На самом деле провоцирует меня на то, чтобы быть достаточно смелой, самодовольный ублюдок.
– Ладно. Хорошо. Я пойду с тобой на ужин. Но после этого всё, идёт? Больше никаких появлений в книжном клубе. Никаких появлений в музее. Теперь, если это всё, мне действительно пора идти. Я опо…
Он поднимает руку, обрывая меня.
– Иди.
Я разворачиваюсь на пятках и вылетаю за дверь раньше, чем кто-либо из нас произнесёт ещё слово. Холод ударяет мне в лицо, когда я выхожу на ветреную улицу, но я едва чувствую мороз. Мои щёки всё равно уже горят.
