Текст книги "Три аксиомы"

Автор книги: Иван Зыков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Все большую и большую роль начинает играть добровольное бесплатное участие населения. Москвичи ежегодно отдают городским посадкам миллионы человеко-дней.

Кроме того, по собственному почину сажают топольки и липки во дворах. Так создаются иной раз насаждения высокой ценности. Можно привести в пример дом на углу улицы Алексея Толстого и Спиридоньевского переулка с прекрасным палисадником перед фасадом и хорошим внутренним сквером во дворе. Белые акации, посаженные в 30-х годах на Малой Бронной, сделались своеобразной достопримечательностью: в период цветения они снеговыми горками выделяются из окружающей зелени и непривычному глазу кажутся дивом; цветут они в Москве значительно позже яблони, но раньше липы, в такое время, когда не цветет никакое другое дерево, этим и привлекают внимание прохожих.

Таких домов множество, и «приусадебные» скверики большим числом гектаров вливаются в зеленое убранство Москвы.

* * *

С посадкой дерева в Москве расходы не заканчиваются, а лишь начинаются.

На улице Горького вдоль тротуара выстроились липы, посаженные в начале 50-х годов. Каждая стоит среди асфальта, в колодце, прикрытом чугунной решеткой.

Подъехала автоцистерна. Рабочие подняли решетку, вычистили накопившийся мусор (почему-то граждане кидают окурки именно сюда), и через резиновый шланг наливают питательный раствор. Ждут, покамест впитается, потом добавляют.

Я стал расспрашивать.

Рабочие ответили:

– Живут эти липы на искусственных харчах. Естественных кормов для них тут нет. Не в том даже дело, что под асфальтовую корку не проходит ни воздух, ни дождевая вода, и земля лежит мертвая. Хуже то, что под этими липами нет даже такой мертвой земли. Вы не видали, как их сажали?

– Не привелось.

– А мы глядели. Ямы для посадки этих лип вырублены в кирпичной кладке. Земли у бедняжек столько, сколько привезли на корнях из питомника, а со всех сторон лежит кирпич. Тут ведь раньше дома стояли, их снесли, когда расширяли улицу, а фундаменты остались. И много в Москве есть мест, где деревья посажены на каменной кладке. Москва, она ведь исстари звалась Белокаменной. На Болотной площади новый сквер стоит на сплошных сводах бывших торговых лабазов… Вот в новых районах ничего плохого про землю не скажешь. Там посадки идут на местах, где отродясь никаких построек не было, а если где и стояли жалкие деревянные амбарушки, так их сковырнули и не осталось никаких последствий. Там дереву расти вольготно. А в центре приходится подкармливать раствором. За каждым деревом ведется индивидуальный уход.

Благодаря уходу деревья чувствуют себя неплохо. Они, правда, не вырастают до такой величины, как на воле, но живут достаточно долго. Липы дореволюционной посадки на улице Воровского и на Ордынке не обнаруживают пока признаков старости.

Разумеется, на уход тратятся деньги.

Я шел с главным инженером Иваном Михайловичем Соколовым по Тверскому бульвару – зеленому и нарядному. Центральная аллея полна гуляющих людей. Боковые заставлены скамьями-диванами с удобными сиденьями и спинками; на них хорошо отдыхать.

Главный инженер сказал:

– Не знаю, можно ли назвать листочки на здешних деревьях золотыми. Но если их отчеканить из серебра, они стоили бы дешевле натуральных. Московский трест зеленых насаждений раньше тратил на содержание одного гектара сорок тысяч рублей старыми деньгами в год – четыре тысячи по новому курсу, не считая стоимости первоначальной посадки.

Я снова потрясен огромностью цифры, и у меня срывается:

– Иван Михайлович! А нет ли тут излишеств? Такая уйма деньжищ!

– Были излишества, – ответил инженер, – и выносились решения об экономии. Меньше начинают сажать цветов. Но вообще-то без расходов не обойтись. Требуется уход, иначе бульвар захиреет. Давайте присмотримся к возрасту деревьев! Вот эти липки и вязы совсем молоденькие, посажены после войны. Тополя и лиственницы – рослые, да тоже молодые. Ясенелистным кленам лет по тридцати, от силы по сорок. Стало быть, посажены они при Советской власти. Там видны старые дубы и липы – наследие царского режима. Но много ли их? Пересчитаем!

Попробовали посчитать. Оказалось, что не менее 90 процентов деревьев посажено в советский период. Вначале это кажется мне невероятным. Я хожу по Тверскому бульвару больше сорока лет, всегда вижу его свежим и зеленым, никогда не замечал никаких изменений, не помню, чтобы бульвар закрывался на капитальный ремонт. Когда же посадили деревья? Тем не менее факт есть факт. Деревья молоды, посажены именно в те годы, когда я ходил по бульвару, и произошло это как-то незаметно.

– В этом как раз и заключался хороший уход, – поясняет Иван Михайлович. – Если дерево умирало, его срезали, сажали новое. Текущий ремонт производился настолько регулярно и своевременно, что бульвар все время оставался свежим и зеленым. А это стоит денег. Кроме того, много средств расходуется на благоустройство и чистоту… Да вы не пугайтесь: не все гектары обходятся по четыре тысячи. В ведении треста зеленых насаждений находятся самые важные объекты – Александровский сад, Бульварное кольцо, Лужники. Большинство скверов принадлежит районным Советам и те тратят на гектар вдвое и вчетверо меньше. Вообще стоимость содержания снижается от центра к периферии, по направлению к самородным лесам, где деревья размножаются и вырастают сами. На загородные парки мы тратили в новых деньгах по шестьдесят рублей, на пригородные леса по десять рублей на гектар. Но сейчас обстановка в подмосковных лесах складывается иная. Они тоже начинают требовать большого ухода. Десяти рублей теперь уже мало. Нас поругивают за то, что плохо ухаживаем за пригородными лесами, и упреки эти обоснованны. Надо дело улучшать, тратить больше труда, расходовать больше денег. Задаром ничего не сделаешь.

По всей стране

Один мой знакомый, увидев новый сквер перед Киевским вокзалом, сказал:

– Правильно сделали! Киевляне, приезжающие в Москву, первым делом должны видеть зелень. Нам не следует перед ними ударять лицом в грязь.

И верно. Киев издавна считался самым зеленым городом нашей страны.

Не в том даже дело, что в нем зелени много, но очень уж она бросается в глаза. Если спросят, что в Киеве находится в самом центре, на самом видном и выигрышном месте, – придется ответить: парки.

Киев расположен на неровной местности, изрезанной логами и оврагами, причем улицы лежат по большей части в логах, а холмы заняты парками.

Как это ни странно, лога понижаются не к Днепру, а в обратную сторону – к маленькой речушке Лыбеди. На берегу же Днепра стоит могучая гряда высоких холмов. Расположившись на этой гряде, парки возвышаются над городом и тянутся вдоль его главного фасада, потому что иначе, чем фасадом, днепровский берег не назовешь.

Много в парках красивых дорожек. Самая любимая народом – та, что идет по самому краю крутого обрыва. Склон к реке тоже засажен деревьями. Снизу к вам тянутся верхушки пирамидальных тополей. Такие они легкие, гибкие и нежные; кивают при малейшем дуновении ветерка, словно метелки из мягких зеленых перьев.

А глубоко внизу вьется серебряная лента Днепра. Так глубоко, что идущие по реке пароходы показывают вам не борта, а крыши. И кажутся они совсем маленькими. За рекой уходит вдаль зеленая равнина с синими островами лесов.

В принципе то же самое, как в Москве на Ленинских горах. Но учтите, что в Киеве гора выше, склон ее круче, парк гуще, река шире, воздух прозрачнее, украинское солнце ярче. Природа кажется здесь богатой и величаво прекрасной.

Неплохо озеленены и улицы Киева. Посажено много каштанов. В этом дереве все крупно и красиво. Само оно зеленый шар на ножке, листья – раскрытые веера (семь листков расходятся в стороны из одной точки). Весной деревья украшены стоячими белыми свечками соцветий; осенью на ветках висят бледно-желтые лимончики, утыканные иголками. Этот род каштана, что разводится на киевских улицах, не дает съедобных плодов, зато он самый красивый.

* * *

Еще более богаты зеленью города Средней Азии и Южного Казахстана.

В Алма-Ате, например, на каждого жителя приходится по 60 квадратных метров зеленых насаждении (в Москве всего 14).

Когда я впервые попал в Алма-Ату и ехал с вокзала в гостиницу, дорога все время шла по аллеям среди зеленых деревьев. Мне казалось, что едем мы пока по какому-то дачному предместью, а сам город будет где-то впереди. И очень я удивился, когда шофер остановился и сказал:

– Приехали.

Аллеи оказались центральными улицами. В Алма-Ате каждый жилой квартал окружен плотной стеной высоких пирамидальных тополей. Все улицы и переулки представляют собою сплошные бульвары. Это зеленое великолепие создано на искусственном орошении. С гор бегут арыки и разветвляются по всем улицам и переулкам. Рядом с тротуарами идут канавки, и там журчит вода. Без них деревья не могли бы существовать в засушливом климате.

Такое построение города вызвано жизненной необходимостью. Нам, жителям влажной Центральной России, трудно представить, как сильно пересыхает земля в пустынях и степях Казахстана. Скачет ли там всадник, едет ли повозка, или передвигается овечья отара – всегда вслед за ними белым облаком стелется пыльный хвост.

Город Алма-Ата строился в ту пору, когда асфальт еще не вошел в обиход. Это теперь, в советское время, замостили улицы, а раньше они были обычными грунтовыми дорогами; протарахтит арба – поднимется пыль. И надо было защитить жилье. Наилучший способ – посадка пирамидальных тополей.

Эти красивые и стройные деревья похожи на высоченные столбы, обвитые пышной зеленой бахромой. Стоят они бок о бок, как в частоколе, и образуют сплошные стены, идущие вдоль тротуаров и закрывающие дома от проезжей части улицы. Через такой плотный заслон пыль не проникает.

Поэтому пирамидальные тополя – непременное украшение сел и городов степной засушливой полосы: Средней Азии, Южного Казахстана, Предкавказья, Украины.

Пирамидальный тополь в диком виде существует только в Гималаях, а у нас и в других странах разводится искусственно. В культуру он пошел несколько тысяч лет назад и был широко распространен в древнем Риме и в древней Греции, откуда еще в античные времена проник в Крым и на другие побережья Черного моря, потому что там существовали греческие колонии.

Разводится очень легко: достаточно воткнуть в землю кусок отрубленной ветки – вырастет целое дерево.

Поразительна неиссякаемая жизненная сила этого дерева. Способность размножаться вегетативным путем, когда отрубленный кусок приращивает себе недостающие органы и превращается в целое растение, свойственна и некоторым другим породам деревьев, но при многократном повторении такого размножения поздние поколении раз от разу становятся слабее и недолговечнее. Пирамидальный же тополь тысячи лет размножается только черенками, за это время сменилось великое множество поколений. Невозможно даже проследить, через какие страны прошли предки вот хотя бы этих деревьев, растущих сейчас в Алма-Ате. Но пирамидальный тополь не выявляет никаких признаков ослабления и вырождения. Это по-прежнему сильное, здоровое и быстрорастущее дерево.

Характерно, что в нашей стране повсюду до сих пор были только мужские экземпляры и ни одного женского. Разумеется, они не дают плодов и семян, в этом есть удобство: не засаривают улицы пухом. Сейчас у нас есть и женские особи. Они нужны ученым для скрещиваний и выведения новых сортов. А новые сорта помогут продвинуть это южное и неустойчивое против заморозков дерево на север. Если сейчас прекрасные тополевые бульвары украшают Киев, то почему бы не иметь точно такие же в Москве?

На Выставке достижений народного хозяйства СССР хорошо растет пирамидальный тополь, выведенный академиком А. С. Яблоковым. Деревья уже достигли в высоту двадцати метров, а станут еще выше.

Подмосковные леса

Как ни усиленно сажают в городах бульвары, парки, скверы, все же они не могут полностью удовлетворить потребности горожан в чистом воздухе и общении с живой природой. Городские насаждения – необходимый минимум для защиты нашего здоровья. Они существуют, так сказать, на каждый день.

В праздник же человеку хочется большего – простора, покоя, тишины, свободного ветра, и он отправляется из города.

Без всякого подсчета, просто на глаз заметно, что летом в выходной день на московских улицах народу становится гораздо меньше, чем в будни. Зато переполнены дачные поезда.

Наиболее приманчивы для человека в летний день река и лес. Приятно искупаться, позагорать на солнышке, а потом неторопливо идти по лесной тропинке, вдыхать запах нагретой хвои, слушать птичьи трели и ни о чем не думать, забыв на время всякие заботы.

А что такое лес? И чем он отличается от деревьев на улице Горького и на Тверском бульваре?

Поезжайте в Рублево, и там увидите прекрасный сосновый бор. Опушка порядочно затоптана, и деревья изрежены. Но пройдите в глубину, и лес предстанет во всей своей могучей силе. Сосны стоят как прямые свечки. Ростом они с восьмиэтажный дом, от роду им по полтораста лет. А под ними множество молоденьких сосенок высотой в один, в два и в три метра. Есть пятилетние, десятилетние, пятнадцатилетние. Кто их посадил? Чьи затрачены деньги?

Никто не сажал. Сами выросли из разбросанных старыми соснами семян.

В этом и заключается одно из главных отличий вольно растущего леса от городских искусственных насаждений – парков, бульваров, скверов и отдельных деревьев на тротуарах. В лесах из падающих на землю древесных семян рождается молодняк.

Пригородные леса имеют исключительно важное значение. Они служат и прекрасным местом отдыха для горожан и резервуаром чистого воздуха для вентиляции города.

Столько по Москве бегает автомобилей, так сильно загрязнен воздух, что очистить его не под силу одним внутригородским насаждениям. Большую роль играет вентиляция, приток воздуха извне.

Самый легчайший, еле ощутимый ветерок движется со скоростью пяти километров в час. Умеренный ветер успевает пробежать за час тридцать, сильный – пятьдесят километров.

Так внутрь города проникает воздух из окрестностей. И для нас далеко не безразлично, какой это воздух, что с собою несет. Важно, чтобы пришел он из лесов, насыщенный кислородом и свежестью. А для этого надо, чтобы вблизи города стояли леса. Когда их нет, сажают.

Прекрасные зеленые кольца создаются, например, вокруг Ростова-на-Дону, Волгограда, Донецка и других степных городов. Даже около столицы Калмыкии – Элисты, расположенной в засушливой полупустыне, выращивают две тысячи гектаров искусственного леса.

Для Москвы такие экстраординарные меры не нужны. Москва находится в лесном зоне и окружена самородными лесами. В Московской области леса занимают почти два миллиона гектаров и составляют 38,7 процента всей площади.

Мы от всей души желаем, чтобы подмосковных лесов стало больше, и надеемся, что в конце концов так оно и будет. Но едва ли правы те, кто говорит, что в недавнее время лесов было очень много, а мало стало только теперь. Нет, так ведется исстари. По исследованиям историков, еще в XVI веке вокруг Москвы лежали «почти безлесные местности московского центра» (Н. А. Рожков, Сельское хозяйство Московской Руси в XVI веке). Да это и понятно. Транспорт в ту пору был трудный, способы консервирования пищи примитивны. Продовольствие для Москвы, становившейся уже значительным городом, добывалось в ближних окрестностях. А для этого надо было иметь поблизости много полей, сенокосов, пастбищ, огородов, ягодников – вообще много свободной от леса земли.

И все же лесов в Московской области не так уж мало. Из них наиболее важны для москвичей ближние. Леса на пятьдесят километров от границ города зачислены в зеленый защитный пояс Москвы. Защитная зона простирается с юга на север – от Чехова до Дмитрова, а с запада на восток – от Истры до Павловского Посада. На этом пространстве имеется полмиллиона гектаров покрытой деревьями площади.

Это очень важные и ценные по своей роли леса. Они имеют санитарно-гигиеническое значение для столицы. Их надо тщательно беречь.

Время от времени приходится читать в газетах призывы «спасти зеленое ожерелье Москвы от топора». Спасать, конечно, надо. Состояние древостоев внушает большую тревогу. Леса требуют заботливых рук.

Зря только приплетают сюда топор. Он ни с какой стороны не угрожает подмосковным лесам. Тут явное недоразумение.

Советское законодательство относит пригородные леса к первой, наиболее оберегаемой группе, наравне с почвозащитными и полезащитными насаждениями, курортными массивами и заповедниками. Обычные рубки в пригородных лесах запрещались; допускались только рубки ухода, имеющие большое значение для выращивания хорошего леса и играющие ту же роль, как прополка сельскохозяйственных культурных растений, а также санитарные рубки, то есть уборка умерших и пораженных болезнью деревьев. Эти рубки необходимы для оздоровления остающегося на корню древостоя.

Не исключается, конечно, возможность воровских самовольных порубок, но они случаются не чаще, чем хищение вещей из запертых квартир или кражи бумажников из карманов пассажиров в троллейбусах.

Стало быть, в плохом состоянии подмосковных лесов виноват отнюдь не топор. Да и вообще мы привыкли чрезмерно преувеличивать отрицательную роль топора.

Возьмите, к примеру, отдаленный Уваровский лесхоз. Он лежит за Можайском и граничит со Смоленской областью. Там регулярно ведутся промышленные лесозаготовки, и все же лесов там больше и леса сохранились лучше, чем в ближних окрестностях Москвы.

Уваровские леса таковы, что дивиться на них надо, экскурсии туда устраивать, картины писать.

Уваровка названа по имени графа, владевшего здесь большими имениями, и это вполне заслуженно, и нет тут никакой обиды нашему социалистическому сознанию. Граф Уваров был археологом, основал в Москве Исторический музей, заботливо занимался лесным хозяйством и оставил нам хорошее наследство. У нею работал лесничий К. Ф. Тюрмер – великий умелец осушать заболоченные земли и сажать на них леса. Делал он это без всяких дорогостоящих проектов, без изысканий, комиссий, консультаций, просто на глазомер:

– А ну-ка веди плугом борозду отсюда на тот ложок!

И получалось всегда метко. Уж очень верный был у него глаз. Ошибок не было. Осушительные канавы действовали безотказно.

Тюрмер работал полвека – с 40-х до 90-х годов прошлого столетия. В свое время он не пользовался ни широкой известностью, ни высоким авторитетом: ведь не профессор, а простой лесничий, да еще у частного владельца. К тому же Тюрмер всегда выступал против господствующей моды. Когда в 1883 году вице-директор лесного ведомства Китаев обратился к лесоводам и к частным владельцам лесов с призывом поберечь леса и отказаться от рубок, потому что леса в средней полосе России истощены, расстроены, ухудшены, Тюрмер в ответ напечатал в газетах открытое письмо: верно, леса совсем дрянные, а раз они никудышные, то надо их поскорее вырубить к чертовой матери и на их место посадить хорошие, другого пути к улучшению лесов нет.

Дело, конечно, не в словах, а в практической деятельности. Тюрмер беспощадно вырубал жиденькие осиннички да ольшаники и на освободившемся месте создавал прекрасные сосновые и еловые насаждения. Они дошли до наших дней, и вот теперь скромного лесничего признают крупнейшим лесоводом XIX столетия и подлинным преобразователем природы.

Он посадил также много лиственницы. Сейчас эти быстрорастущие и в то же время долговечные деревья вступили в лучшую пору зрелости и достигли исполинской величины. Стоят темнокорые цилиндры высотой в 42 метра. Ровные они и гладкие, без единого сучка. А на самой верхушке торчат во все стороны могучие ветви с темно-зеленой хвоей. Формой эти диковинные лиственницы не похожи ни на какое другое дерево, кроме разве экзотической кокосовой пальмы: голый ствол и большой пучок перьев на макушке.

Сказочный древостой! Если измерить объем стволов, растущих на одном гектаре, получится тысяча двести кубических метров. В наших обычных лесах запас древесины на гектаре бывает по 200–300 кубических метров. Цены нет такому лесу. Глядишь на это диво и убеждаешься, что человек умеет лучше выращивать, чем природа.

А в ближайших окрестностях Москвы состояние лесов совсем иное. Оно значительно хуже.

Почему же в оберегаемом от топора защитном кольце столицы мы за последние 20–25 лет были свидетелями массовой гибели древостоев и образования пустырей? Такая картина наблюдалась, например, в Лосином острове – самом обширном лесном массиве ближнего Подмосковья, в Балашихе, Кучине, Кускове и во многих других местах.

Не знаю, как сейчас, а три года назад, проезжая на электричке с Ярославского вокзала, я видел в дальнем конце Сокольников голые, почерневшие сучья мертвых деревьев, без единого листка. И это среди лета, когда деревья по законам природы обязаны зеленеть. Какое же это «зеленое защитное кольцо», если в нем так много обезлиственных и почерневших древесных трупов!

У нас существует обывательское наивное мнение, что достаточно причислить лес к первой группе, объявить заповедником, запретить в нем рубки и вообще не трогать – и он якобы вечно будет существовать в самом прекрасном виде.

Нет, этого мало. Надо еще вести в лесах работу. И особенно большой работы требуют такие трудные леса, как пригородные.

А трудные они потому, что существуют рядом с огромным числом людей, заводов, построек, дач, и условия их существования не совсем обычны.

Леса, нафаршированные дачными поселками, городами, заводами, леса, где толчется много народу, – это уже не леса, а нечто совсем иное. Если лес застраивается дачами, то деревья перестают быть лесом и становятся уличным озеленением дачного поселка. А это меняет условия их существования.

Лес в соседстве с человеком

Летом у меня в Москве гостила орава племянников, и на мне лежала забота их занимать, чтобы не скучали. Ну, конечно, первым делом знакомились с московскими достопримечательностями и порядком погоняли по столице. Наконец я им сказал:

– В Третьяковке были. Кремль смотрели, новый университет видели, в музеях были, по реке на теплоходе катались. Куда бы еще сунуться?.. Поедем теперь в лес!

– С удовольствием.

– Только, – говорю, – постараемся сочетать приятное с полезным. Будем не просто гулять, а станем изучать жизнь леса, постараемся понять, что такое там происходит.

Мои ребята поморщились:

– Изуча-а-ать? Ты, дядька, мучитель рода человеческого! Мы всю зиму учились, недавно с экзаменами расквитались, а ты предлагаешь сверхпрограммные уроки. Мы отдали делу время, настал для нас потехи час.

Пришла мои очередь опечалиться. Ведь вот все говорят про лес, и никто не откажется туда поехать, а не желают изучать и понимать. Даже мои собственные племянники.

– Ну, – говорю, – коли вы такие лодыри и лень вам лишний раз мозгами шевельнуть, ничего не поделаешь. Поедем гулять. Хотел вас свезти в хороший лес, да долго туда ехать. Ради простой гулянки я не согласен толкаться в переполненных поездах. Выберем место поближе. Наливайте в термос чаю, собирайте в сумку еду!

Через полчаса автобус подвез нас к ограде с вывеской: «Лесная опытная дача Тимирязевской сельскохозяйственной академии».

Слово «дача» употребляется в разных назначениях. Так называют не только летние загородные дома, но и лесные участки баз всякого жилья.

Мы вошли в ворота. Оттуда начинается аллея. Стоят на ней березы очень высокие и прямые, как белые струны, натянутые от земли к густому зеленому облаку листвы, закрывшему небо. Полюбовались мы на них, пошли дальше и очутились в лабиринте узких прямых дорожек между зелеными стенами густого леса.

По бокам дорожек идут металлические сетки или деревянные плетни, а местами натянута колючая проволока. Деревья стоят в загородках, как животные в зоопарке. Ходить разрешается только по дорожкам. Перелезать через загородку и приближаться к деревьям нельзя.

Совсем недавно, лет пять назад, всюду дежурили лесники в форменных тужурках с зелеными кантами. Они следили за поведением гуляющих, не позволяли сворачивать с дорожек, перелезать через плетни и соваться куда не следует. Сейчас лесников в форменной одежде не видно, но публика уже приучена и держится в рамках, в лес не вторгается и землю под деревьями не топчет.

Гуляющая публика сама по себе, лес сам по себе. Живет он без помех и стоит во всей богатой силе. Он многоярусный: под высокими лиственницами и соснами расположились деревья меньшего роста – липы, местами дубы, а еще ниже идут этажи всякой мелочи и древесного молодняка, и все пространство от макушек лиственниц до самой земли наполнено листвой и хвоей. Если человек войдет в такую чащу, через пять шагов скроется из ваших глаз.

Солнечные лучи не пробиваются сквозь густую листву; под деревьями царит сумрак, там прохладно и влажно. На земле видны мхи, кислица, ландыш, грибы. Словом, перед нами настоящий лес, и вся обстановка тут подлинно лесная, не такая, как на городских бульварах.

Этот лес создан искусственно для научных и учебных целей на месте бывшего дрянного лесишка с рединами, пустырями и картофельными огородами. Наибольшее число посадок сделано в 80-х и 90-х годах прошлого столетия выдающимся ученым Митрофаном Кузьмичом Турским. Ему сооружен памятник. Конечно, не за посадку этого леса, а вообще за крупные заслуги перед наукой. Стоит памятник не в лесу, а дальше, у здания Тимирязевской академии.

Посадки продолжались преемником Турского, тоже крупным ученым-лесоводом Н. С. Нестеровым, чья могила находится здесь, в лесу. А сейчас хозяин леса – профессор Владимир Петрович Тимофеев, с которым мы уже встречались на первых страницах этой книжки.

Во время посадок эта местность была загородной, ее окружали просторные поля. Но непомерно разросшийся город давно уже вобрал ее в свои пределы. Со всех сторон выросли застроенные кварталы. Лес остался среди них островом.

Тимирязевский лесной заповедник – редкий случай, когда полнокровный, свободно растущий лес существует внутри города. Парков, скверов, бульваров много. Но чтобы настоящий лес с грибами? Я лично других таких мест не знаю.

Ходили мы, ходили по узким, оплетенным проволокой дорожкам среди плотных стен зеленой листвы и хвои. Глядели и восторгались. Наконец мои племянники заявляют:

– Хорошо-то тут хорошо. А где бы посидеть? Скамеек мало, и все они заняты. Утомительно ходить, вытянувшись в струнку.

Да, действительно, пора отдохнуть. А скамеек поблизости нет. И загородки, оберегающие покой леса, не позволяют людям свернуть с дорожки и приискать местечко на траве под деревьями.

Я ответил, что есть участок леса, издавна стихийно занятый людьми для отдыха. Там нет ни оград, ни прямых дорожек, всюду разрешается ходить и можно делать все, что кому захочется.

Туда мы и направились. Кончились изгороди, дорожка потеряла прямизну и стала петлять свободно и прихотливо. Стены леса раздвинулись и сделались ажурными. Наверху кроны еще сохранили свою густоту, но внизу меньше становилось всякой молодой древесной мелочи.

А потом стены исчезли вовсе. Перед взором развернулось пространство на целый километр. Но это не поляна, не прогалина. Всюду стоят дубы и изредка сосны, но между ними нет никакого подлеска. Да и сами деревья поредели. Потому и видно так далеко сквозь стволы. По сравнению с тем лесом, откуда мы пришли, здесь как-то пустовато.

На траве под деревьями расположились кучки отдыхающих; многие лежат на одеялах. Группа молодежи, построившись в круг, играет в мяч; слышатся хлесткие удары, и высоко взлетает черный шарик.

Старшая моя племянница огляделась и иронически заметила:

– Лесок для отдыхающих отвели пореже. Здесь не так красиво, как там.

Я ответил, что иначе не может быть, что ни у кого не было намерения «отводить лесок пореже». Эти деревья – ровесники тем, что стоят в огороженных квадратах и вначале были точно такими же, а потом получилась разница, произошла она сама собою, и это неизбежно.

– Почему получилась разница? Почему она неизбежна?

– Вы же наотрез отказались изучить жизнь леса, а теперь спрашиваете.

– Можно немного порассуждать. Тем более что вопрос сам вырос из наблюдаемого факта.

Я пробурчал, что вот-де некоторые недоросли да и взрослые дяди, подобно фонвизинской госпоже Простаковой, не хотят понимать, что творится у них под самым носом. Пусть, мол, этим делом занимаются специалисты. «Зачем знать географию, когда извозчики довезут». Но жизнь-то ставит вопросы, и надо понимать окружающую действительность. Не вслепую же по ней брести!

Беседа все же состоялась. Пришлось объяснить, в чем тут дело. Хотя вопрос настолько ясен, что молодежь могла бы и сама догадаться.

Я показал на сосновые шишки, валявшиеся в траве, и на желуди, висевшие на дубовых ветках. И те деревья, что стоят в огороженных проволокой кварталах, и эти, под которыми люди лежат на одеялах, одинаково разбрасывают семена. В огороженных кварталах из них вырастают молодые деревца. А на здешнем участке, захваченном отдыхающими людьми, не видно ни одного кустика, ни одной веточки. Все ростки погибают под ногами гуляющих людей.

Лес не любит, чтобы его топтали. А когда его топчут, он перестает быть лесом.

Сохранить тимирязевский массив от вытаптывания помогают только проволочные загородки. Уберите изгороди, пустите всюду гуляющих – весь молодняк и подлесок на всем пространстве массива будет вытоптан, деревья останутся бездетными, и лес перестанет быть лесом, превратившись в парк для гуляющих.

Основная часть тимирязевского массива, охраняемая загородками, существует в форме леса; а два окраинных участка, отданных в полное распоряжение отдыхающих, переродились в парк, хотя и неблагоустроенный.

А сами взрослые деревья на вытаптываемых участках пострадали мало или даже вовсе не пострадали. Вообще-то деревья не любят уплотненной ногами почвы, и некоторые породы заболевают, но такие, – как сосна и дуб, с глубокими корнями, переносят бедствие легче. Они простоят еще полсотни или даже сотню лет так же, как их ровесники в огороженных кварталах, куда людей не пускают и где деревья существуют в форме леса.

Но через пятьдесят лет судьбы паркового и лесного участков будут различны.

– В чем же различие? – спросила молодежь.

– Завтра увидите собственными глазами.

– Но ведь до завтра пятьдесят лет не пройдет? – изумился мой младший племянник.

– Вы увидите другой лес и другой парк, очень похожие на здешние, но на пятьдесят и даже на сто лет старше. Там сейчас происходит то, что здесь будет через сто лет.

Умелые руки сильнее слепых ног

На восточном конце Москвы находится Измайловский парк культуры и отдыха с павильонами, киосками, аттракционами и всякими развлечениями. О нем все знают.