Текст книги "Манящий запах жареной картошки"
Автор книги: Ирина Степановская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
Я с как можно более веселой улыбкой подкатила к нему.
– Молодец! Теперь наверх? – похвалил он меня.
– Угу! – Я решила следовать за ним по пятам, хотя больше всего мне опять хотелось упасть где-нибудь с бутылкой минеральной воды и чтобы меня не трогали.
Второй подъем и спуск прошли так же, как первые, с той лишь разницей, что теперь, в самый полдень, солнце стало жарить в лицо и мы обливались потом.
– Надо раздеваться, – сказала я и стянула с себя свитер. Сережа тоже снял свой и засунул его в наш рюкзак.
В этот день мы еще немножко покатались на самой вершине. Перед нами был открыт весь небесный свод. Верхний край Чегета, заваленный тоннами снега, будто вгрызался в яркую синеву остроконечными каменными резцами. Сбоку же возвышался Эльбрус – две его огромные снежные шапки, казалось, настолько близки, что можно до них дотронуться рукой, однако Приют Одиннадцати чернел на его боку только еле видимой маленькой точкой, а станции подъемников вовсе не были видны.
В следующие два дня мы опять катались вверх-вниз до изнеможения, потом пили чай и глинтвейн в «Ае», и опять вверх-вниз. Молодое Сережино тело требовало нагрузки, я же мечтала об одном – где-нибудь прислониться к нагретой солнцем скале и на время затихнуть, как божья коровка, вылезшая слишком рано по весне на первое тепло. Но пока я не могла себе этого позволить. Еще не хватало, чтобы какая-нибудь алчущая девица легким поворотом лыж отобрала у меня мою любовь. Утром же четвертого дня мышцы мои наполнились неподъемной тяжестью, глаза налились кровяными прожилками, в висках стучало, и я поняла, что не смогу сделать на горе ни шагу.
«Значит, судьбу не обманешь», – подумала я и сказала Сереже:
– Ты иди катайся, если в состоянии, а мне необходим день отдыха. Я должна полежать и попариться в сауне. Иначе мне не выдержать проверки Чегетом. Не беспокойся, я не буду скучать!
– А я и не беспокоюсь! – Он наклонился ко мне, поцеловал в щеку, схватил свои лыжи и убежал к подъемнику, а следом за ним, переглядываясь и хихикая, устремились девчонки – те самые, в знакомых комбинезонах – белом и цвета металлик. Они сидели в столовой недалеко от нас, и я видела, как хищно они поглядывали на моего Сережу. И я осталась одна на весь длинный без Сережи день. Записалась в сауну, побродила по опустевшему холлу и решила выпить чашечку кофе.
«Чегет не любит «чайников», это верно, – думала я, сидя в одиночестве за своим столиком и сбоку разглядывая витые рога, приделанные к каминной трубе. – Но разве могу я в самом деле рассчитывать, что он всю жизнь проведет со мной? Он все равно скоро меня покинет, и тогда я останусь одна…»
– А вы почему не катаетесь? – вдруг услышала я чей-то негромкий голос, вторгшийся в мои печальные размышления.
– Устала, – честно ответила я, поднимая глаза. Передо мной стоял Михаил в полном спортивном облачении – довольно истертом горнолыжном комбинезоне, шапочке и перчатках. Только лыж при нем не было – они хранились в подвале, в сушилке.
– Не возражаете, если я присяду?
Он принес себе кофе с коньяком, а потом, решив, что рюмочка-другая с утра не повредит и мне, раз я не катаюсь, принес еще кофе, коньяка и орешков, и я подумала, что он собирается начать мне изливать душу. Но начал Михаил по-другому:
– Вы на Чегете катаетесь?
– Ну да. – Я удивилась этому вопросу. Большинство мужчин слабо интересовала моя персона. Как правило, они заводили со мной разговор, чтобы рассказать о себе.
– А я на Эльбрусе. Там легче и приятнее.
– Вот это да!
Теперь я удивилась по-настоящему. По моим наблюдениям, все, кто хоть когда-нибудь проползал Чегет сверху вниз на лыжах ли, на пятой ли точке, потом с гордостью рассказывали окружающим, какие они крутые горнолыжники. А тут что я слышу: Чегет не по силам!
– Я тоже не люблю и боюсь этой горы, – ответила я. – Она для меня слишком крута и сурова. Но мне не хочется портить удовольствие Сереже, а ему там нравится.
– Этому молодому человеку?
– Да.
Михаил помолчал, потом залпом, будто для храбрости, выпил свой коньяк.
– А вы не хотите завтра покататься со мной на Эльбрусе? Там гораздо мягче спуски, и от станции Мир вниз идут такие ровные и гладкие снежные поля, что кататься на них одно удовольствие. Вам там понравится, вот увидите!
Я помолчала, потом спросила:
– А как же Сережа?
– Поверьте мне, – голос Михаила звучал печально, – ему гораздо больше понравится кататься с девушками своего возраста.
Я покраснела.
– Я был женат, – так же грустно продолжал Михаил, глядя не на меня, а в свою рюмку, – на прелестной девушке, моложе меня на восемнадцать лет. Причем она говорила, что очень меня любит. И мы действительно прожили чудесных пять лет. А потом приехали сюда, и ее увел от меня красавец в модном комбинезоне, ас катания.
– Его звали Вадим? – отчего-то спросила я.
– Не имеет значения, да я и не спрашивал, как его звали, – ответил Михаил. – Эта гора, Чегет, не любит таких людей, как я. Эта гора для нахальных молодых смельчаков, а вы, уж извините, я вижу, тоже не из такой породы.
Я хотела ответить ему что-нибудь резкое, но потом, внезапно посмотрев ему в глаза, поняла, что он, наверное, прав. И в глазах у него стояла такая застывшая боль, что я, сама не зная почему, спросила:
– А дети у вас есть?
– Дочка, – ответил он. – Но бывшая жена и ее новый муж не очень часто позволяют мне с ней видеться.
– Я поеду с вами на Эльбрус, – решительно сказала я: – Такие, как мы, должны помогать друг другу.
Он посмотрел на меня не сказать чтобы с удивлением, а с какой-то мудростью во взгляде, напоминающей мудрость старых животных. Хотя он был еще далеко не стар, я в сравнении с ним ощутила себя вдруг сильной и молодой.
Сауна и несколько часов в постели пошли мне на пользу, и, когда на следующий день я объявила Сереже, что еду с Михаилом на Эльбрус, он не расстроился.
– Ну а я тогда покатаюсь с Наташей и Леной. Ты не возражаешь?
– Лена – это та, что в комбинезоне цвета металлик?
– Откуда ты знаешь?
– У меня особый дар угадывать имена. – Я усмехнулась собственной памяти.
Ведь тогда, через два месяца после возвращения с Чегета, я все-таки позвонила Вадиму. Сам он хранил полное молчание. Позвонить ему меня вынудили обстоятельства: выяснилось, что тошнота моя была связана вовсе не с разреженным воздухом, а с другой, физиологической, причиной.
– Знаешь, – сказал он мне, – это очень некстати.
Я собираюсь жениться на одной из тех девушек, с которыми мы познакомились тогда на Чегете. Я думаю, лучше прямо сказать тебе об этом.
Он произнес это, а я еще слышала совсем другие слова. Уверенным и мягким шепотком он уговаривал меня, чтобы я ничего не боялась! Он говорил, что мы сразу поженимся, если что-нибудь будет!
– Ты собираешься жениться на девушке, что была в голубом комбинезоне? – зачем-то спросила я. Вообще-то мне было на нее абсолютно плевать.
– Ты что, подглядываешь за нами? – зло спросил Вадим. – Ты не ошиблась, она была в голубом. Но если ты попробуешь…
– Не бойся, – сказала я и повесила трубку. Больше я не видела Вадима. И он меня не видел. И жизнь, которую я прожила без него, принадлежала только мне, и я в ней была по-своему счастлива. Если бы не нынешняя поездка, я даже не вспомнила бы, что с этим человеком было связано столько трудностей, слез и переживаний. Но в конце концов, то, что я сейчас приехала сюда с Сережей, свидетельствовало только о том, что я с честью вышла из них.
Михаил уезжал раньше нас на три дня. Оставшееся до его отъезда время я проводила с ним на Эльбрусе. Кататься там оказалось для меня действительно и легче, и приятнее. Казалось, лыжи поворачивали на снежной равнине без всяких усилий с моей стороны, а бугристый выкат к подъемнику не шел ни в какое сравнение с чегетской «трубой». Я даже начала уважать сама себя, тем более что Михаил нисколько не кичился своим умением кататься, а просто не развивал большой скорости, стараясь держаться рядом. Мы свободно выписывали синусоиды на снегу, то расходясь, то снова сближаясь, и я наконец поняла всю прелесть катания на больших настоящих горах, а не на подмосковных заячьих горках. Ему не приходило в голову сказать мне: «Посиди в кафе, пока я не накатаюсь». Хотя катался он намного лучше меня. Когда я уставала, мы вместе спускались к подножию, заходили в какое-нибудь кафе. Впрочем, в конце концов мы облюбовали одно тихое и уютное место, пили там глинтвейн и ели плов – необыкновенно вкусный, приготовленный тут же, в огромном котле, с барбарисом и чесноком целыми головками. Мы разговаривали: о том о сем, даже о политике, но никогда о прошлом. Я не упоминала о своем знакомстве с Вадимом, он не рассказывал о Своей жене. Но наступил последний день перед его отъездом. Как печальны расставания! Как много переживаний с ними связано! За несколько дней я почувствовала, что этот человек стал мне во многом близок, и расстаться с ним с улыбкой, как в тысячах подобных случаях, как в песнях Визбора, мне было бы трудно. Я решила вообще не ехать с ним в последний день на Эльбрус. Да и Сережа стал на меня коситься. Его подружки не отставали от него, но утром он вдруг объявил, что хотел бы сегодня кататься вместе со мной.
– Прекрасно! – сказала я ему. – Съездим на Чегет.
Тут к завтраку спустился Михаил.
– Доброе утро! На Эльбрусе сегодня должно быть изумительное катание! – громко сказал он всем присутствующим, в том числе мне, Сереже и девушкам, которые заняли стратегическое место поближе к нам, поменяв свой столик.
Я промолчала, а Сережа сказал запальчиво с набитым омлетом ртом:
– Что это вы все на Эльбрусе да на Эльбрусе! А на Чегете покататься слабо?!
– Почему слабо? – Михаил спокойно стал намазывать хлеб маслом. – Я катался и там, и там, но на Чегете сложнее. У меня временами побаливает спина, а хочется получить максимум удовольствия. Не все любят бугристые склоны. – И эта его бескорыстная мысль, выраженная так просто и ясно, сразила меня. Конечно, он прав! Тысячу раз прав! Зачем мне тягаться с теми, кто заведомо превосходит меня возможностями? Ну, не умею я порхать по этим буграм, как другие, ну нет у меня ни сил, ни практики – так что же теперь гнобить мне себя за это до конца жизни? Какая я дурочка была, что переживала так из-за этого неумения, когда каталась здесь с Вадимом! И какой молодец этот Миша, что прямо говорит о том, что есть на Самом деле, и не хочет казаться другим – крутым – горнолыжником. Он такой, какой есть.
Девушки помахали Сереже рукой:
– Ты идешь?
Он посмотрел на меня нерешительно.
– Мы ведь хотели кататься сегодня вместе?
Михаил под столом мягко взял меня за руку.
– Не надо ему мешать! – чуть слышно одними губами прошептал он. Я решительно выдернула руку и посмотрела на него так, что он стушевался, быстро допил свой чай и ушел. И Сережа тоже ушел, посмотрев на меня просяще:
– Ну, пока ты собираешься, я спущусь разочек с девчонками?
Я смогла только неопределенно пожать плечами. Он просиял:
– Тогда увидимся в «Ае»!
Опять этот «Ай»! Эти его сплошные прозрачные окна, эти его сугробы и скамейки полукругом, на которых назначались свидания и демонстрировались фигуры. Эти альпинисты и барды, поющие голосами, хриплыми от чрезмерного количества водки и коньяка. Но я все-таки поднялась к нему. На сей раз общество горнолыжников сосредоточилось вокруг нового пришельца с гитарой – полноватого человека с томным лицом и без горнолыжного снаряжения.
– Спой нам «Кукушечку»! – окружили его девушки за тридцать, как раз из того поколения, которое было юным в пору моего пребывания здесь с Вадимом.
Бард долго ломался, отнекивался, говорил, что он не спал и пел в концертном зале всю ночь напролет, но наконец, поддавшись уговорам, затянул таким же томным голосом: «Ты скажи, кукушечка, сколько мне осталось…»
Я смотрела сбоку на мешки под его набрякшими веками, на раздвоенный кончик носа, с которого то и дело вниз на гитару стекали капли – бард был к тому же простужен, – и думала, что при такой жизни ничего нет удивительного в том, что хочется правильно распорядиться оставшимися годами. Я прислонила свои сложенные лыжи к специальной круглой стойке и поискала глазами место, куда бы присесть. Присесть мне нужно было надолго, как всегда, я в этом просто не сомневалась, поэтому выбрала место у края стола, у окна, подальше от входа. Народу по причине сравнительно раннего часа в «Ае» было еще немного, и сидевший с другого края бородатый человек в толстом свитере и горнолыжных ботинках последней, самой крутой, модели неопределенно махнул рукой в противоположную сторону, где сиял ледяной шапкой Донгуз-Арун, и неопределенно сказал мне:
– Горы зовут!
Он тоже был из тех, кто оставляет в Туле своих жен с детьми и самоварами.
– Скажите, а где ваша семья? – с места в карьер поинтересовалась я. Мне не нравились эти романтики с лыжами и гитарами, перекладывающие все заботы на плечи жен.
– Да слабаки, – махнул он рукой. – Болеют часто!
– Может, вместо того чтобы любоваться ледниками с девушками, взять за правило делать с детьми ежедневную зарядку в собственной квартире? – спросила я ехидно.
Бородач, обидевшись, отодвинулся, а потом и вовсе пересел за другой стол.
«Да ну и пусть!» – решила я и стала расстегивать куртку. Но одиночество мое за столом оказалось недолгим. Буквально через несколько секунд в «Ай» ворвалась четверка наших бывших попутчиков. Они поставили свои сноуборды к стойке и сразу заказали коньяк. Меня они не узнали. Да это было легко объяснить. За то время, которое, судя по всему, они провели в бесконечном кутеже, наконец оторвавшись от дома, можно забыть, как выглядела не только я, но и члены их семейства. Длинная «Кукушечка» с многократными повторениями припева наконец окончилась. Девушки-слушательницы, все как на подбор крепкие, курносые, сильные, с загорелыми лицами, дружно захлопали и стали просить спеть еще. Бард потребовал коньяку для смягчения горла и попутно, пока выпивку не принесли, читал японские трехстишия собственного изготовления:
Теплой циновкой, жена,
Ноги скорей мне укрой.
И уходи…
Следующее звучало так:
В глиняной вазе простой
Ты мне воды принесла.
Что мне с нее?
И последнее показалось мне наиболее остроумным:
Выглянул утром в окно,
Сакуру в нем увидал…
Скоро к врачу.
Девушки же визжали от восторга. Они держались за бока, якобы от хохота, смеялись во все горло, кричали «Браво!», будто эти трехстишия были верхом всего того гениального, что может выразить поэзия. А мне было невыразимо тоскливо, я подняла взгляд выше их смеющихся голов и увидела над всеми парящий в небе двухголовый Эльбрус. Он будто плыл в вышине, и не только подножие его, но даже и середину от «Ая» нельзя было увидеть – она скрывалась в снегу и в прилегающих к этой махине горах. И только две его вечно сверкающие шапки спокойно и иронично смотрели со своей высоты и на плоский блин «Ая», и на очереди к подъемнику, и на барда, и на девушек, и на бородача, которого звали горы. И только ледовый Донгуз-Арун был равен по древней мощи своих скал Эльбрусу, хотя чуть и уступал ему по высоте.
«И зачем мне вообще надо было лезть в эти горы? – подумала я. – Каталась бы себе в Волене без проблем, так нет, сиди теперь опять здесь! Получай вместо положительных эмоций переживания». И вопреки всякой логике я отставила в сторону чай с лимоном, взяла свои лыжи и потащилась на подъемнике опять на самый вверх.
Страшно мне не было. Все-таки кое-какой опыт я приобрела.
«Устану – остановлюсь! Сама себе хозяйка!» Я пристегнула лыжи и покатилась к той самой узкой прощелине, ниже которой уже ничего не было видно. Но страшно мне не было. Я уже знала – надо преодолеть страх, ринуться вниз, и тогда перед тобой откроется панорама всего спуска, ты сможешь развернуться на свободном участке, остановиться, отдышаться и потом уже покатиться в свободном полете к «Аю», сказала я себе, проверила крепления и покатилась вниз к «Аю», выбирая бугры поменьше в необъятной массе снега.
Почему никто не ровняет склоны на Чегете? Я думаю, потому, что тогда здесь неинтересно будет кататься всем этим асам, ныряющим с бугра на бугор точно дельфины. А может быть, здесь просто нет подходящей техники – из-за сложных условий траки застревают в снегу, не в силах преодолеть эти смерзшиеся снежные горбы. Вот выдалась сравнительно ровная площадка. Ноги мои, натренированные на Эльбрусе, отпустили лыжи сами собой. Я помчалась, подставляя лицо солнцу и ветру, вниз. Дальше попался замерзший участок. Лед был только немножко присыпан снежком. Мне бы пронестись этот участок вразгон и остановиться уже перед буграми, в снегу, но я испугалась. Я попыталась закантоваться – как бы не так! Мои лыжи среднего класса, предназначенные для легких прогулок, лишь чиркнули по жесткому льду. Ноги у меня разъехались, я упала на спину и полетела вниз. Не помню, как меня развернуло, как я очутилась вниз головой. Потом меня вдруг подбросило на бугре и перевернуло через голову. Короче, я совершила кульбит. Остановилась я в этом беспорядочном полете почти в той же яме, где и много лет назад, практически на выкате, у «Ая», замерла, не в силах пошевелиться. Потом я обнаружила, что не утратила способности соображать.
«Сломала я себе шею или нет?» Я не могла открыть глаза из-за того, что все лицо у меня было покрыто снегом. И вдруг чей-то вопль, больше похожий на крик бьющегося в западне детеныша, пронзил мое сознание.
– Ма-ма! Мамочка! Очнись! Ты жива? – Чьи-то сильные руки выхватили меня из снега.
Я подняла вверх руку в знак того, что нахожусь в сознании, и медленно разлепила глаза. Испуганное лицо Сережи, моего сына, в безмолвном молении о спасении моей жизни склонилось надо мной.
– Все в порядке, Сережа! – Во рту у меня тоже был снег, и я его стала выплевывать. Зубы, к счастью, все были на месте.
– Мамочка!
Впечатление было такое, что снег просто поселился внутри меня. Он забился и в рукава куртки, и за воротник, проник внутрь комбинезона и ужасно холодил тело. Меня стало трясти. Человек пять или шесть подъехали к нам сверху.
– Ну, мам, ты даешь! – Сережа осторожно вытряхивал мне снег из-за шиворота. – Я видел, как ты мчалась! Совсем сумасшедшая! Это же надо было набрать такую скорость!
– Осторожнее! Пропустите меня! – послышался издалека еще чей-то крик. Я подняла голову и увидела Михаила. Он несся ко мне с высоты. Резко затормозив, сбросил лыжи и подбежал. Люди расступились, думая, что он мой товарищ или родственник.
– Подожди, нельзя ее трогать! – Это Михаил говорил уже Сереже. Он умелыми движениями согнул и разогнул мои ноги и руки, проверил, нет ли переломов, потом позволил меня поднять и посадить. – Что у тебя болит?
Люди, увидев, что я в надежных руках, начали разъезжаться.
– Голова и шея, – ответила я честно, и тогда Михаил уверенными и точными движениями ощупал мою голову и осторожно попробовал повернуть шею. Еще никто и никогда не проявлял ко мне столько внимания.
– Похоже на растяжение связок! – констатировал он.
– Откуда вы знаете? – вмешался Сережа.
– Я одно время работал здесь спасателем, – просто ответил Михаил.
– Спасателем? – Сережа смотрел на него недоверчиво.
– Ну да. – Михаил что-то обдумывал. – Послушай, Сережа! Твою маму, – при слове «мама» он как-то по-доброму посмотрел на меня, – лучше всего спустить вниз в люльке.
– Зачем это в люльке! Я спущусь на подъемнике! Тем более один раз так уже спускалась! – Я не хотела, чтобы из-за меня у людей было столько хлопот.
– Нет! – Обычно тихий голос Михаила вдруг изменился, и хотя по-прежнему оставался спокойным, но тон его, полный уверенности и решительности, не оставлял сомнений ни у кого. – Так безопаснее, если вдруг окажется, что все-таки вывихнуты позвонки. И надо ехать в Тырныауз в больницу, сделать рентген. Если что-то не так, врачи наложат на шею гипсовый воротник.
– Я поеду с мамой! – решительно заявил Сережа.
То ли от травмы, то ли от того, что теперь я оказалась хотя бы временно в их уверенных руках, меня разморило. Я снова легла на снег.
– Вот что, Сережа! Давай осторожно перенесем твою маму в «Ай», и я поеду к спасателям за люлькой, – распорядился Михаил.
Они с Сережей и еще какие-то люди подняли меня, положили на чьи-то куртки и осторожно спустили к кафе. А я еще успела увидеть, как неожиданно красиво и быстро Михаил мчится вниз по буграм. И было видно, что делает он это не для того, чтобы произвести эффект, а стремится лишь к одному – как можно быстрее прийти на помощь.
Я захотела полежать на скамейке снаружи, на солнце. Сережа и его девушки остались со мной. Жизнь вокруг «Ая» продолжалась своим чередом. Кто-то играл на гитаре, и пели «Кукушечку» и «Солнышко лесное», а от меня куда-то улетучивался, исчезал в небытие страшный и теперь уже немного смешной образ Вадима. Я надеялась, что он уходит от меня навсегда.
Потом меня все-таки спустили вниз в люльке. Сделали обезболивающее, вызвали «скорую помощь» и отправили в районный центр, в больницу. Машину заносило на поворотах, и, несмотря на укол, у меня все-таки ужасно болели спина и шея. Рядом со мной сидели Сережа и Михаил, и оба держали меня за руки.
– А когда ты понял, что Сережа мой сын? – вдруг спросила я его. Сережа заговорщицки улыбнулся, подмигнул Михаилу. – Когда Сережа закричал «мама»?
– Нет, раньше. Я не знал, как познакомиться с тобой поближе, и наблюдал за вами. Когда Сережа разговаривал с девушками, у тебя на лице появлялось не выражение безумной ревности, какое бывает на лицах соперниц, а обреченная и вместе с тем терпеливая мука волчицы-матери, впервые отпустившей своего детеныша одного в лес. И я тогда понял, что он твой сын, хотя ты и выглядишь так, что подумать об этом трудно. И кстати, я очень обрадовался этому наблюдению.
– Я родила его в семнадцать лет. После первого курса института, – с гордостью сказала я. – И должна заметить, что он вырос настоящим мужчиной. Большим и сильным. Мы с ним как товарищи, на равных.
– Возьмете меня в компанию? – тихо спросил Михаил.
Я протянула ему руку. Мне хотелось дать ему понять, что я вполне оценила его силу и скромность.
– Не знаю, как Сережа… – Я не хотела показать, что решение принимаю единолично.
И тогда Сережа привстал и протянул Михаилу руку.
Ноябрь 2004 г.
С ЛЕГКИМ ДЫМОМ!
В семь часов вечера, того самого – единственного в году, так ожидаемого в детстве, так любимого в юности и полного мягкого созерцательного уюта в зрелом возрасте; вечера, когда дикторы радио и телевидения каждый час объявляют где, в какой далекой стороне, уже плеснуло фонтаном шампанское и зазвенели бокалы по случаю наступления полночи, а какой-нибудь из общенациональных каналов обязательно показывает «Иронию судьбы…», двадцативосьмилетняя, стройная, симпатичная, незамужняя Рита Гончарова, сладко потягиваясь, вышла из спальни в кухню. С удовольствием тяпнула чашечку кофе, затянулась сигаретой и прошлась по своей новой квартире, пожмуриваясь от удовольствия.
«Как все-таки повезло, что родители сделали мне такой роскошный подарок! – с благодарностью думала она, прохаживаясь босиком по теплому гладкому паркету. – Были бы стены, а обстановку уж сама прикуплю!» Рита любовно поглаживала выкрашенные по нынешней моде однотонной шероховатой краской стены двух комнат и коридора. А кухня… Какая это была роскошная кухня! Тринадцать квадратных метров с эркером и видом на Москву-реку с четырнадцатого этажа! Пусть район пока и был отдаленным, но море вечерних огней в окнах и искрящийся иней на ветках деревьев близлежащего леса, слепящий глаза в солнечные дни, искупали эту удаленность. Владелицей квартиры Рита была пока еще только два месяца. За это время с помощью рабочих она смогла положить паркет, покрасить стены и отделать кухню. Сейчас там красовался новенький, с иголочки, модный гарнитур в желто-сиреневых тонах. Еловые ветки, украшенные парой серебристых шаров, стояли в центре стола, неслышно работал холодильник, загруженный купленной накануне в складчину с подружками снедью, сияла металлическим блеском новехонькая плита. И хотя в спальне у Риты стояла лишь складная походная кровать, взятая напрокат у знакомых, а гостиную украшал только телевизор, временно перевезенный от родителей, Рита была совершенно довольна.
«Ничего, скоро на работе зарплатку прибавят, журнальный столик куплю и займусь наконец ванной! – Она поймала пепел от сигареты в керамическую пепельницу, подаренную ей еще одноклассниками, так как серьезно курить она начала с десятого класса. – Для полного счастья еще бы бросить курить! И больше ничего не нужно!»
Глядя в маленькое зеркало пудреницы, она расчесала свои мягкие каштановые волосы и, бросив взгляд на часы, начала одеваться.
«Скоро девчонки придут, а у меня еще конь не валялся! Надо начать, пожалуй, с заливной рыбы», – решила она и, натянув джинсы и свитер, так как в новом, мало обжитом еще доме было все-таки прохладно, принялась за работу. Когда она укладывала кусочки вареного судака и звездочки морковки в прозрачную, накануне купленную самой себе в подарок французскую формочку, раздался звонок в дверь.
«Ой, уже девчонки пришли!» – обрадовалась Рита и кинулась открывать. Она даже забыла посмотреть в дверной глазок.
– С но-во-сель-ем! – оглушил ее приветственный возглас, и прямо в лицо влез огромный, роскошный букет. Из-под букета высовывались женская дубленка, края куртки и две пары ног – одни стройные в модных сапожках, другие так себе, кривоватые, в джинсах и мужских ботинках. После секундного замешательства Рита спросила:
– Вам кого?
Букет пополз вниз, и за ним Рита увидела сияющие, счастливые до невозможности, огромные глаза молоденькой девчонки и веселое, курносое, такое же счастливое лицо вихрастого парня. Обоим было лет по восемнадцать.
– Шевелевы здесь живут? – спросила на всякий случай девчушка, хотя она первая догадалась, что они со спутником ошиблись.
– Нет…
– А где? – вмешался парень.
– Не знаю! – Рита равнодушно пожала плечами. – Наверное, на другом этаже.
Тут парень с девушкой переглянулись, вдруг заразительно и громогласно захохотали, так забавно им, видимо, показалось, что они ошиблись квартирой. Обнимаясь и что-то шепча на ухо друг другу, они кинулись к лестнице, донося до Риты свой запоздалый возглас:
– Извините, пожалуйста!
Рита вздохнула, еще раз пожала плечами и закрыла дверь. «Молодость, глупость!» – сказала она себе, но почему-то счастливые глаза девчушки еще пару минут не выходили из ее головы. Когда бульон для заливного был вскипячен, отфильтрован и залит в формочку, снова раздался звонок в дверь.
«Ну, теперь уж точно девчонки! Добрались, несмотря на жуткие пробки!» – решила Рита и, перед тем как идти открывать дверь, кинула, любуясь, одобрительный взгляд на свое творение, поставила формочку с рыбой в холодильник – застывать – и побежала к двери.
Да, это были подруги. Полные радостного предчувствия праздника, с цветами, шампанским и тортом, они ввалились в квартиру и завизжали, захлопали в ладоши от искреннего восторга при виде ее не обжитых еще квадратных метров.
– Счастливая ты, Ритка, прямо белая зависть берет! – сошлись все во мнении и, скинув верхнюю одежду прямо на походную кровать, напомадились, причесались и принялись готовить праздничный стол.
Через час приятных совместных усилий все было готово. Шампанское, водка, вино и коньяк возвышающимися пирамидками украшали центр стола. Подобранные по размеру одинаковой формы бокалы, как и полагается в хороших домах, по росту стояли справа от тарелок. На фигурных салфетках покоились готовые к действию начищенные столовые приборы.
«Девчонки, только не наедаться! Бережем фигуру!» – прозвучал лозунг всех троих. Тем не менее закуски были расставлены на столе, новогодняя индейка в специальном пакете для запекания стояла приготовленная на новой плите, чтобы по первому требованию быть засунутой внутрь. Заливная рыба доходила в холодильнике до нужной кондиции. Но все-таки без салата оливье Новый год был не в праздник. Салат Рита водрузила на почетное место. Он возвышался в стеклянной салатнице горой Эверест, и посыпанный сверху зеленый горошек так и просился быть схваченным чьей-то ловкой рукой. У подруг уже вовсю текли слюнки. Первой оказалась наманикюренная ручка Татьяны, одной из Ритиных школьных подруг. Таня работала парикмахером в престижном салоне и поэтому по части красоты служила подругам примером. Ноготки ее были покрыты лаком самых модных оттенков, головка аккуратно подстрижена, а уж макияж всегда был выше всяких похвал. Ездила Таня на старой «восьмерке», и мечтой последних двух лет ее жизни было обновить машину. Вот маленькими пальчиками она подхватила скатившуюся мимо горошину и, одобрительно почмокав, сказала:
– Хватит, больше нет сил терпеть! Садитесь, девчонки! С наступающим вас!
Рита подвинула стулья поближе к столу, а Лялька, третья подруга, подошла к окну, чтобы перед новогодней трапезой кинуть последний взгляд на стоянку машин. Утром Таня обещала отвезти Ляльку к ее родителям, где она оставила встречать Новый год своего пятилетнего сына. С мужем Лялька рассталась через год после рождения ребенка, а Таня то встречалась, то расставалась со своим другом, так что было непонятно, в какой стадии теперь находятся их отношения.
– Твой-то сейчас где? – мимоходом спросила ее Рита в процессе приготовления салата.
– У жены, где ж еще?! Прилежный папочка устраивает Новый год дорогим детишкам! – сказала Таня таким легким голосом, что Рита не отважилась расспрашивать ее дальше. К чему человеку портить настроение в такой праздник?
– С наступающим! – Девушки дружно соединили бокалы.
– Ну все, два килограмма плюс! – через полчаса, сыто отвалившись от стола и приложив салфетку к губам, заявила Рита.
– Хорошо сидим! Аж петь хочется! – разулыбалась Татьяна.
– Конечно, хорошо! И приятно сознавать, что мы чего-то стоим! Что мы многое в жизни умеем, что мы все еще молоды и красивы!
Они выпили еще, посмотрели друг на друга с любовью, помолчали.
– А все-таки, Ритка, к такой квартире тебе бы надо настоящего мужика! – вдруг ни с того ни с сего заявила осоловевшая больше от еды, чем от выпитого, Лялька.
– Ну да! Еще этого не хватало! – Отмахнувшись, Рита налила себе и подругам коньячку, затянулась сигаретой. – Зачем он мне нужен? Мне и без мужика неплохо!
– Не скажи! – вдруг неожиданно поддержала Ляльку Татьяна. – Хороший мужик никогда лишним не бывает!
– Да где его, хорошего, взять? – удивилась Рита. – Достаточно вон на вас поглядеть, чтобы не оставалось у думающего человека никаких иллюзий на этот счет!
– Это каких же иллюзий? Ну-ка просвети! – Лялька подперла голову рукой и приготовилась слушать.
– Ты что, забыла, как жаловалась на свекра со свекровью? Как рассказывала, что, когда ты была беременной, а весу в тебе, пичужке, было всего-то сорок килограммов, и все время смертельно хотела спать, свекровь твоя, которая сама весила килограммов сто, внушала и свекру твоему, и мужу, что невестка у нее ленивая, делать абсолютно ничего не хочет и не умеет! И твое малокровие объясняла не чем иным, как ленью! И что муж твой, который клялся тебе в любви и верности на всю жизнь, не мог даже в этот период постирать собственные носки и во всем слушался мамочку! Ты забыла?
