Текст книги "Манящий запах жареной картошки"
Автор книги: Ирина Степановская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)
– Ты будешь великой актрисой! – сказала Матрона.
– Я должна идти на работу, – спокойно, будто только что и не была в Египте, ответила ей Иванова и повернулась к двери.
– Приходи на занятия! – попросила Матрона. – Мне без тебя скучно. Я скажу, чтобы твои документы взяли обратно!
У самого выхода Иванова внезапно повернула обратно.
– Вы думаете, я из деревни, ничего не понимаю! – с гневом заговорила она, глядя Матроне прямо в глаза. – Да, правда, я из Иванова. Но глубокой нашу провинцию считают только в Москве. Музыка, книги, театры существуют не только в столицах. Да, у нас люди беднее, у них меньше возможностей заработать, но это не значит, что они второго сорта. И не надо относиться ко мне как к убогой, только потому, что у меня нет денег, знакомств и убойной пробивной силы. По крайней мере я в отличие от многих еще не разучилась плакать!
– Москва слезам не верит… – начала было Матрона.
– Я это знаю! – перебила студентка. – Я слишком слаба, чтобы доказать что-то вашей столице, но достаточно сильна, чтобы принять решение, нужное мне самой. И я не хочу обивать пороги модных преуспевающих людей, рассуждать с ними о современном искусстве, одновременно разглядывая, во что они одеты. Никакого современного искусства нет. Есть просто искусство, и есть искусство шоу – наука выманивания денег у людей. Так вот, я не хочу участвовать в шоу! Не хочу бесконечно жевать, глотать и ерзать голой, попой по сцене, утверждаясь в Москве. Я помню…
– Так думают слабаки! – перебила Матрона. – Вот пройди через все это и стань звездой, тогда будешь рассуждать!
– Звезда может сиять в чистом поле! – ответила Иванова. – А в хлеву звезд не бывает! Там – навоз. И жалко видеть, как те, кто действительно мог бы быть звездой, копаются в этом навозе в угоду и на потеху публике, совокупляясь и убивая. А потом на газетных страницах, будто замаливая грехи, клянутся, что держатся ближе к Богу, соблюдают обряды и крестят детей.
– Ты слишком строга. Это по молодости…
– Я не верю ни в Бога, ни в черта! Всю жизнь я верила только в себя. Когда я была маленькой, мама брала меня в Москву и днем мы стояли с ней в очередях, а вечером шли в театр. В гардеробе не принимали тяжелой поклажи, и из наших сумок на весь зрительный зал пахло докторской колбасой. Мне зверски хотелось есть. Еда в буфете и тогда уже была для нас слишком дорогой, и я отламывала в антракте куски от батона. Украдкой, не вынимая из сумки, чтобы никто не видел, потому что была ужасно стеснительной. Запихивала их в рот, подавляла икоту и твердо знала, что я обязательно буду актрисой. А теперь – не хочу ею быть. Правильнее продавать конфеты фабрики «Красный Октябрь».
Она замолчала. Молчала теперь и Матрона.
– Ты плакала на спектаклях? – наконец спросила она.
– Конечно.
– А догадывалась ли ты, что те, кто разыгрывает перед тобой высокую трагедию, может быть, тоже хотят есть, и у них, возможно, нет крова и болеют дети?
– Нет. Тогда я этого не знала. Теперь я понимаю, что можно на сцене объясняться в любви, а на самом деле думать, не упала ли у твоего ребенка температура, но секреты ремесла мне стали известны позднее.
– Тяжело в учении – легко в бою! – сказала Матрона.
– Я не вернусь! – ответила ей Иванова. – И могу свободно сказать вам, что теперь высокая трагедия не нужна никому, как не нужны сейчас ни ваш Цезарь, ни Клеопатра. Лиз Тейлор уже въехала в Рим на золотом троне в сопровождении стада слонов, и переплюнуть ее невозможно. Сколько бы вы ни разыгрывали психологию и чувства, слонов у вас нет. Публика останется равнодушной.
– Великая Перикола жила за несколько веков до нас и тоже сокрушалась, что публика остывает к трагедии. В антрактах на авансцене она исполняла балаганные номера. Не наше время виновато в этом!
– Но мы живем в том времени, которое принадлежит нам. До свидания.
И Иванова ушла.
Деньги были найдены. Фильм о Клеопатре начали снимать. Роль Матроны была изумительна. Такую роль действительно можно было ждать всю жизнь. Но настроения не было. Странный червь беспокойства и неуверенности поселился в душе Матроны. Уже давно наступила зима, учеба шла своим чередом, на маленькой сцене репетировали дипломный спектакль, но Матрона все не могла успокоиться.
– Разыщите мне этот конфетный ларек!
Адрес палатки лег на стол Матроны через два дня. Она надела рыжую лисью шубу и отправилась в путь.
Голубые домики магазинчиков выстроились в неправильный ряд. Значок фабрики «Красный Октябрь» она увидела посередине. В палатке было почти темно. Витрины были освещены, а шторка на двери повешена так, что напоминала театральный занавес. В дальнем углу, на пустом ящике из-под конфет, сидели две девочки лет восьми от роду. Покупателей не было. Иванова стояла в дверях и играла Джульетту.
– То соловей, не жаворонок… – завораживал ее мелодичный голос. Девчонки пускали слезы и захлебывались соплями.
– Я обязательно буду актрисой! – шептала одна из них, прижимая к груди маленький кулачок.
Матрона остановилась. Иванова играла не балаган. Для двух маленьких зрительниц она играла высокую трагедию.
– Мизансцена закончилась, занавес! – сказала Матрона и подошла ближе. – Я хочу, чтобы мою роль в фильме играла ты! – заявила она Ивановой. – Я сама готовилась к ней, я ждала, но она запоздала. Зато теперь я уверена – эта роль для тебя. Она сделает тебя знаменитой. Играй для всех! Это твой шанс! Я же хочу навсегда остаться лишь педагогом.
Иванова взяла ее за руку и поцеловала. Матрона увидела, что на всегда бледном лице ее ученицы ярче проступили веснушки и глубже стали глаза.
– Спасибо вам! – произнесла Иванова своим обычным, вовсе не мелодичным, а суховатым и довольно тусклым голосом. – Но эта роль опоздала и для меня. Я выхожу замуж и скоро рожу ребенка. И у меня будет новая роль – жены и матери.
– Где эта чокнутая? – загремел из подсобки чей-то голос, и Иванова поспешно встала к прилавку.
– Молчите! Иначе меня выгонят с работы!
– Чем эти джунгли лучше, чем те? – шепотом спросила Матрона.
– Здесь приходится меньше врать, – ответила Иванова.
Фильм провалился. Вернее, он прошел незамеченным. И хотя его возили в Венецию и куда-то еще, он не занял нигде никакого места. Актер, игравший Цезаря, давал в журналах какие-то глупые интервью, и, хотя роль Матроны была в фильме главной, ни один критик про нее ничего не сказал.
Юбилей Матроны давно прошел. Она выпустила курс и собиралась набирать новый, как вдруг до нее дошли слухи, что на ее место готовят другую кандидатуру. Она навела справки. Кандидатура была бесталанная, нахрапистая – один из ее бывших учеников. Матрона подала заявление об уходе.
В припадке гордости она не учла, что пенсия ее будет гораздо ниже прожиточного минимума и, даже если она сама будет сидеть на воде и хлебе, собаке все равно надо покупать мясо и витамины.
Матрона снесла в комиссионку скромные драгоценности, но маленькая пачка денег растаяла мгновенно. Предложений не было. Подруга заходила на чай и приносила пирожные и фрукты. От пирожных или, вернее, от унижения Матрону тошнило, и теперь по ночам они не спали на пару с собакой. Зима давно кончилась, уже вовсю летел в окна тополиный пух, но Матрона постоянно мерзла и ходила по дому в лисьей шубе, грызла пальцы и бесцельно перебирала корешки книг.
«То соловей, не жаворонок…» – однообразно, без интонаций повторяла она. Эпоха Цезаря ее больше не интересовала. Наконец однажды утром она решительно встала с постели, скинула шубу, надела синее «ахматовское» платье и поехала в палатку «Красный Октябрь».
У Ивановой уже был огромный живот. Но видимо, она продолжала пользоваться успехом – в углу на картонной коробке сидели замерев пять зрителей младшего школьного возраста. На сей раз Матрона услышала отрывок из «Трех сестер». Две женщины вошли в киоск вслед за Матроной и тоже благоговейно остановились, очевидно, знакомые с особенностями местной торговли конфетами. «В Москву, в Москву!» в этом районе звучало особенно горько. Иванова закончила сдавленным рыданием. Женщины и детвора громко захлопали.
«Нет у нее никакого мужа!» – поняла про Иванову Матрона.
– Возьми меня в напарницы! – легким тоном сказала она. – Мы с тобой тут такие диалоги будем разыгрывать, нас на антрепризу будут в соседние ларьки приглашать!
Иванова, в свою очередь, посмотрела на свою бывшую преподавательницу с той непередаваемой усталостью и мудростью, которая бывает в глазах беременных женщин, готовых скоро родить, что стало ясно: и она все поняла про Матрону.
– Придет хозяин – поговорим! – просто ответила Иванова.
И поскольку обе они были русские бабы, пусть одна – дитя надежды последних шестидесятых, а другая – никому теперь, кроме Матроны, не нужное дитя перестройки, они обнялись и заплакали. Теперь у них была общая роль.
Октябрь 2000 г.
ПРОВЕРКА ЧЕГЕТОМ
– Я придумал, куда мы поедем на мои студенческие каникулы, – сказал Сережа, выходя утром из ванной и ожесточенно, в своей манере, чтобы не тратить время на сушку феном, вытирая полотенцем коротко остриженную голову.
Я разливала по чашкам кофе и от неожиданности пару капель пролила на скатерть. Когда Сережа затевал какой-нибудь проект, он уподоблялся вихрю.
– Куда?
– Мы поедем на Чегет кататься на горных лыжах!
Скатерть было жалко. Я поставила кофейник и внимательно посмотрела на Сережу:
– Почему именно на Чегет?
Он уже бросил полотенце, как всегда, не на место, и, натянув футболку на мощные, красиво развернутые плечи, уселся завтракать, оседлав стул задом наперед.
– Потому что Швейцарию мы пока не потянем.
– А-а-а! – У меня в кошельке как раз осталась последняя бумажка на текущие расходы. – Тебе бутерброды с колбасой или сыром?
Он ответил, обжигаясь кофе:
– С тем и с другим, и можно побольше!
Я подвинула ему всю тарелку.
Микроволновка уже подогрела молоко до нужной температуры, и я насыпала в него геркулесовые хлопья.
– Так и ноги можно протянуть с твоего диетического питания!
– У меня еще есть яблоко. Подлить тебе кофе?
Он с готовностью протянул чашку.
– Так как тебе идея насчет Чегета?
Я нарезала яблоко кусочками.
– Идея хорошая. Вот только как ее реализовать? Лететь надо на самолете, гостиница, да питание, да подъемник… И потом, почему все-таки туда? Я слышала, Чегет – гора суровая, «чайников» не любит.
– Но я-то не «чайник»! И тебе тоже хватит полировать подмосковные горки, пора выходить на большой простор!
– Но деньги?!
– А вот это сюрприз! Мне дал и небольшую шабашку, так что билеты на самолет и подъемник я оплачу. Остальное – с тебя! Согласна?
– Дай мне подумать…
Через минуту он зашел в кухню попрощаться. Синий джемпер в полоску и с вырезом углом я подарила ему на Новый год. Он удивительно подходил и к цвету его волос, и к загорелому лицу – подчеркивал ясность взгляда, стройность фигуры.
– Милый!
Он пахнул в коридоре ароматом «Дюпон», тоже мой подарок, и скрылся в проеме двери. Я не могла удержаться, чтобы не посмотреть, как он спускается по лестнице.
На работу мне надо было к десяти. Еще было время, чтобы вымыть чашки, одеться, накрасить губы. Я выглянула в окно. Опять на улице какая-то влага – не то дождь, не то снег. Февраль. В Европе уже, должно быть, весна, а у нас не зима и не осень! А что, интересно, сейчас на Чегете?
Я уже была там один раз. Сережа об этом не знает, зато я помню эту поездку так, будто она состоялась вчера. Тогда тоже мел февраль, у меня были первые в жизни студенческие каникулы, в Москве стоял мороз, а в Минеральных Водах – семь градусов тепла, сухой асфальт и пробивающаяся на газонах травка. В горах же лежал снег – целые моря снега, а солнце было такое, что кожа на лице без защитного крема на другой же день вспучивалась ожогами. И я тогда еще совсем не умела кататься на горных лыжах.
– Ну и что, что не умеешь, – сказал мне человек, которого я тогда любила больше всего на свете. – На Чегете и научишься! Сейчас просто неприлично говорить, что ты не катаешься на горных лыжах!
– Но у меня их и нет!
– Возьмем напрокат!
Вадим был высокий, плечистый, чернобровый, ну просто Сережа сейчас, и даже подарок на Новый год я тогда сделала ему почти такой же – синий джемпер в полоску. Только вырез был не углом, а под горло. И Вадим носил тогда этот джемпер не с рубашкой, а прямо на голое тело, как тогда было модно.
Вадим… Что с ним теперь? Тогда на Чегете он был асом катания. Мало кто, кроме него, умел так лихо и одновременно элегантно спускаться с чегетских бугров. А я… Первые пять дней ползала с инструктором пешком по самому пологому участку, потом первый раз отважилась подняться на кресельном подъемнике, а уж то, с каким лихорадочным ужасом цеплялась я за проплывавший мимо меня бугель, чтобы попасть на самую макушку горы, наверняка веселило всю очередь, стоящую за мной. Тело мое было покрыто синяками, мышцы немилосердно болели, от разреженного горного воздуха кружилась голова и тошнило… В общем, Вадиму скоро надоело возиться со мной.
– Ну, ты покатайся немножко сама, – говорил он, отбуксировав меня на самую легкую горку. – А я спущусь пару раз в самый низ и приеду за тобой.
В самый низ по Чегету! Почти пять километров крутого спуска! Жуткие бугры на всем протяжении, огромная очередь на подъемник. Разве я могла помыслить спускаться за ним?!
– Встретимся в «Ае»! Посиди пока там! – кричал он, через некоторое время опять поднимаясь мимо меня.
Легко сказать – до этого проклятого кафе я еще должна была доползти!
Я видела эту картину словно со стороны – нескладная девчонка в немодной куртке, лихорадочно цепляющаяся палками за снег, во взятых напрокат, ужасно тяжелых ботинках «Полспорт», и рядом – Вадим. Он как раз купил себе красный комбинезон, шикарные горные очки и «Фишер» – круче марки лыж тогда еще не знали наши спортивные магазины. Он был похож во всем этом на принца Монако, который каким-то чудесным образом – возможно, по блату – в самый разгар сезона достал путевки на турбазу «Чегет» и взял с собой меня. Он успевал всюду – в бассейн и сауну, в концертный зал и бар, – и везде его, такого обаятельного и прекрасного, пускали без очереди. В то время как у меня хватало сил только на то, чтобы содрать с себя пропахшую потом одежду, в изнеможении повалиться на постель и затихнуть там, время от времени орошая слезами подушку в бессильном страдании от своей физической беспомощности.
И теперь ехать на этот Чегет хочет Сережа!
Как всегда, выходя из дома, я бросила взгляд в зеркало. Конечно, сейчас я уже не та смешная девчонка, но кто может знать, чем обернется поездка на этот раз…
Как я ни старалась отогнать неприятные воспоминания, те дни, что мы пробыли с Вадимом на Чегете, вдруг встали в памяти с такой ясностью, как будто я пережила их совсем недавно. А я-то думала, что все давно прощено и забыто? Неужели эта гора отберет у меня и Сережу?
Текучка на работе захватила меня целиком, и воспоминания отпустили. Но как только я вечером вышла из метро, мысли о поездке, непрошеные и нежеланные, снова ворвались в сознание.
– Неужели у нас в стране нет другого места для катания?
– Более подходящего пока нет, – объяснял мне Сережа за ужином. – На Чегете дешево и сердито. Там ты получишь такую практику, что никакая Швейцария тебе уже не страшна будет! И в конце концов, – добавил он, намазывая горчицей котлету из супермаркета, – не сможешь кататься на Чегете – поедешь на Эльбрус! Этот район – такое уникальное место, где две горы располагаются почти рядом. Если на одной что-то не подходит, до другой всего три километра на автобусе!
Я помнила это. Я ждала Вадима и на Эльбрусе. Три часа в одиночестве просидела там у подъемника, дожидаясь, пока он насладится прекрасными спусками в компании таких же прекрасных лыжников, как он. Да, что-то не лез мне в горло наш сегодняшний с Сережей ужин.
– Помоешь посуду, если я пойду лягу?
– Угу! Чаю тебе принести?
– Спасибо, не хочется.
По вечерам мы с Вадимом ходили пить кофе в фойе турбазы «Чегет», как она тогда называлась, или в бар, в котором всегда было полно народу, накурено и не протолкнуться. Колоссальным спросом пользовался дешевый коньяк местного разлива и кофе, сваренный на углях. Каждый день в кинозале крутили фильмы или шли концерты любителей попеть под гитару. Вадиму обязательно вечером надо было идти куда-нибудь «в люди». Еще одним развлечением публики было ночью ходить к какому-то сомнительному источнику якобы за минеральной водой – из простой металлической трубы текла слабой струей некая жидкость с металлическим привкусом – и целоваться на горной дороге под умопомрачительно яркими звездами.
«Милая моя, солнышко лесное! Где, в каких краях встретимся с тобою!» – завлекали барды девушек, подражая Визбору, а у тех замирали сердца в ожидании, закончится чем-нибудь серьезным их очередной горнолыжный роман или нет. Последний вариант встречался чаще. У меня же не было никакого желания даже накрасить глаза. Я чувствовала себя такой смешной и неуклюжей, что считала неприличным выпендриваться по вечерам. Завлекать, как мне казалось, могли с полным правом те девушки, которые наутро после вечерних бдений с удовольствием влезали в модные комбинезоны и негнущиеся ботинки, легко вскидывали на плечи тяжеленные лыжи и энергично, наперегонки, шагали к подъемникам. Потом, в полной мере наслаждаясь снегом и солнцем, они изящно порхали вниз, будто разноцветные бабочки, с бугра на бугор, часто давая значительную фору своим вечерним поклонникам с гитарами. Я же к этому избранному обществу не принадлежала. Я хотела только одного: чтобы Вадим накатался на этом Чегете на всю оставшуюся жизнь и мы как можно скорее вернулись в Москву. И там все пошло бы по-старому. Я стала замечать, что Вадиму на Чегете совершенно неинтересно со мной. Он перезнакомился там с массой народу, но прочнее всего сложились у него отношения с двумя девушками. Одна была в желтом комбинезоне, другая – в голубом. И обе катались не мне чета, на славу.
Однажды Вадим снова оставил меня у кафе.
– Ты можешь позагорать здесь! – крикнул Вадим мне, в очередной раз уносясь с девушками вперед. В этот самый момент я почувствовала, что лыжи «Фишер» уносят от меня любимого навсегда. И тогда я все-таки решила рискнуть конечностями и спуститься с горы самостоятельно. Мне было физически больно видеть, как три комбинезона – красный, желтый и голубой – удаляются от меня в вихрях снега, и я не могла ничего сделать – ни догнать их, ни закричать. Слезами обливалась моя душа, но, как оказалось, Чегет не любит слезливых «чайников». Он им мстит. Так вышло и со мной. Утратив силу воли, я потеряла и способность управлять своим телом и помчалась, кувыркаясь через голову, по буграм. Лыжи, к счастью, у меня отстегнулись сразу же после падения, потом куда-то унеслись палки, я сама пересчитала спиной штук тридцать бугров и замерла бессильным комом в огромной яме у самого «Ая». Когда после некоторого усилия я смогла открыть глаза, то увидела вокруг себя толпу отдыхающих. Кто-то вез сверху мои лыжи, кто-то отряхивал от снега шапку, несколько человек интересовались, могу ли я дышать, думать и говорить. А через некоторое время вдруг подлетел сверху Вадим в сопровождении своей желто-голубой свиты.
– Дубина стоеросовая! – изо всех сил заорал он на меня. – Зачем ты стала спускаться? Сказал же тебе, загорай! Так нет, поперлась самостоятельно вниз! Уж если родилась неповоротливая, как корова, так сиди там, где сидят все «чайники», и знай свое место!
Слезы полились у меня из глаз.
– Ну зачем же ты так! – укоризненно проворковал Вадиму голубой комбинезон, а желтый противненько захихикал.
Вниз на подъемнике меня провожали несколько сердобольных женщин, что казалось унизительным вдвойне… Вернувшись одна в гостиницу, я окончательно сдала лыжи в прокат и решила для себя, что больше никогда в жизни на них не встану. Так бы и не встала, если бы не Сережа. Это он захотел научиться на них кататься. С ним вместе заново начала учиться и я и теперь, конечно, не сомневалась, что смогу спуститься с Чегета без особых потерь. Вот только воспоминания… Куда деваться от них?
На обратном пути в Москву мы с Вадимом не разговаривали.
– Извини, что испортила тебе отпуск, – сказала я ему при расставании, потому что прочитала в какой-то книжке, что расставаться надо друзьями. Он же только пожал плечами в ответ. Эти слова до сих пор жгут стыдом мое сердце. Сейчас бы я так ни за что не сказала, но тогда я была несмышленой семнадцатилетней девчонкой и всерьез полагала, что причиной разрыва наших отношений с Вадимом явилось мое неумение кататься на горных лыжах.
На этот раз горнолыжников в самолете оказалось больше половины. Минеральные Воды, чего уж я никак не ожидала, встретили нас московской погодой – снег с дождем, промозглая изморось, температура около нуля. Однако, когда мы переехали через долину, где в полях еще чернела голая земля, и начали подниматься в горы, солнце стало все чаще радовать нас своим появлением. Около Тырныауза оно уже блестело и переливалось на горных породах так, что я достала солнечные очки. Сереже нравились и необыкновенные горы – одинокие, круглые, вырастающие, казалось, прямо из равнин, – и вид аккуратных селений с белыми домиками, окруженными мокрыми от дождя черными деревьями. А когда мы въехали в ущелье и стали подниматься вдоль речки Баксан, уже между настоящих горных отрогов, он крутил головой во все стороны в полном восторге. Потом высоко вверху появились снежные пики, а у меня опять заложило уши от подъема на высоту, и, если бы не развеселые попутчики, с которыми мы на паях арендовали микроавтобус, настроение мое оставляло бы желать лучшего – меня просто колотило от воспоминаний.
Попутчиков было четверо – тридцатилетние мужики, по-видимому, друзья детства, собрались старой компанией в горы, с трудом, как я поняла из разговора, оторвавшись от жен. Местный коньяк по-прежнему пользовался успехом, потому что, затарившись у первого же придорожного магазина, они начали отмечать свой холостяцкий отпуск прямо в дороге. Отмечали весело: пили, пели и умудрялись танцевать прямо на ходу, в кивающей в разные стороны маршрутке. При этом они не забывали вежливо спрашивать нас:
– Мы вам не мешаем?
Мы с Сережей вежливо отвечали, что нет.
Водитель из местных, занимавшийся извозом профессионально, видимо, привык уже ко всему, потому что сосредоточил все внимание на дороге, никак не реагируя на плясунов. Пригласили попраздновать и нас. Но мы были переполнены эмоциями и отказались. Впрочем, наблюдать за мужчинами оказалось забавно. Распив на троих две бутылки, они совершенно расслабились и заговорщицки стали нам объяснять, что отдыхать с семьей приятно и хорошо, но не тогда, когда едешь с друзьями кататься на горных лыжах.
– Но женам ведь тоже, наверное, хочется покататься! – робко попыталась я подать свой голос.
– Только не на Чегете! – заявил один, самый старший. – Пусть лучше дома сидят! Целее будут!
А второй, самый симпатичный из четверых, ухмыляясь, добавил:
– К тому же в Тулу со своим самоваром…
Я отвернулась к окну, чтобы не убить его с досады. Правда, Сережа, как мне показалось, не придал никакого значения его словам.
Приехали мы, когда уже стемнело, наша четверка устала и пригорюнилась, и среди темного леса и высоких гор лишь самый старший и неугомонный из них со страстью выводил: «А белый лебедь на пруду качает павшую звезду…» Мы вытащили свои вещи из груды рюкзаков, лыж и сноубордов и осмотрелись. Прямо над нами висели все те же огромные звезды. Ледник Донгуз-Аруна еще слабо отсвечивал, отражая лучи уходящего на ночь солнца. Все остальное было совершенно неузнаваемо. И если бы не хорошо знакомое моему глазу типовое здание турбазы, я ни за что не поверила бы, что это бессистемно застроенное ларьками, кафешками, маленькими гостиницами и частными домами пространство и есть та самая пустая и просторная Чегетская поляна.
А в самой гостинице оказалось все так же, как когда-то. Тот же огромный камин в холле, те же низенькие прямоугольные столики и кресла, отделенные перегородками, тот же запах коньяка и кофе, тот же кинозал и даже, как казалось, та же самая публика, только постаревшая на десяток лет. Бодрые сорокалетние бородачи из прежних времен в свитерах с высокими воротниками теперь, правда, были уже похожи на дедушек, а смазливые загорелые мордашки прежних девчонок, когда-то изящно державших вытянутыми пальцами «Мальборо» кишиневской фабрики, были теперь ухоженны, намазаны кремом, накрашены и запудрены, но возраст их все равно давал о себе знать.
«Интересно, можно ли все-таки дважды войти в одну реку?» – вот что пришло мне в голову, когда мы открыли дверь в свой номер. Я, конечно, не помнила ни этажа, ни номера, в котором мы жили тогда с Вадимом, но когда взглянула на обстановку, на темный лес за окном и задернула те же самые, как мне показалось, желтые шелковые шторы, мне захотелось плюхнуться на кровать и не двигаться с места, чтобы вот так, почти в состоянии комы, пережить те восемь дней, на которые мы сюда приехали.
Но конечно, это мне не удалось: Сережа был полон энергии и торопился как можно скорее подняться на знаменитый Чегет. Поэтому когда во время завтрака к нам за стол подсел мужчина лет сорока, я даже не очень-то успела его рассмотреть. Правда, и рассматривать было особенно нечего – обычное лицо, вполне равнодушный взгляд на меня, на Сережу, на еду, что подали нам на завтрак. Бросился в глаза его загар, но такой красно-коричневый оттенок кожи был у всех, кто провел на Чегете более пяти дней.
– Михаил, – спокойно представился он нам и стал намазывать хлеб маслом. Я назвала в ответ свое имя, Сережа – свое. Мы выпили кофе с молоком из граненых стаканов, надели ботинки, взяли лыжи и пошли к подъемнику. Очередь была небольшая. Четверка наших вчерашних попутчиков явилась в комбинезонах, но, глядя на помятые лица, было трудно поверить, что они сегодня будут кататься.
Пока Сережа брал билеты, я плотно застегнулась, подняла капюшон.
– Тепло же! – удивился Сережа. – Смотри, какое солнце! И снег подтаивает.
– Это здесь, – ответила я. – Наверху холодный ветер и минусовая температура.
– Откуда ты знаешь?
Я закусила губу:
– Догадываюсь.
– Посмотрим! – Он весело прошел за перегородку и остановился в ожидании кресла. Я надела лыжи и протопала за ним. Две девчонки в комбинезонах – мода на цвета переменилась, и теперь в фаворе были белый и металлик – громко засмеялись о чем-то за моей спиной. Я видела, как Сережа исподтишка бросил взгляд в их сторону.
– Поехали! – сказала я и плюхнулась на подошедшее сиденье.
– Поехали!
Я даже не сомневалась, что стоящие сзади девчонки вполне оценили Сережину ловкость и прекрасную фигуру. Мы стали подниматься, и вот опять передо мной возникла картина, которую я видела, когда была здесь с Вадимом: сначала снежные укатанные дороги между сосновых пролесков, потом бугристые поля, покато скрывающиеся за горизонтом, лыжники, поодиночке и группами выписывающие дуги на снегу, и над всем этим тишина, прерываемая только завываниями ветра. Потом вверху стал виден деревянный помост у последних опор и чуть правее в снегу – круглая стеклянная сакля под невысокой шапочкой крыши. Ненавистное кафе «Ай» оказалось на месте. А дальше уходила ввысь новая очередь подъемника. Макушку же Чегета с этого расстояния даже не было видно. Вокруг кафе по-прежнему стояли скамейки, на которых загорали туристы. Два сарая возле них были до крыш занесены снегом. Рядом курился дымок шашлыков, и девушки демонстрировали на солнце яркие купальники. Солнце и ветер, снег и пот – вот как охарактеризовала бы я теперь Сережин любимый вид спорта.
– Как здорово! Это тебе не Волен! – У него перехватило дыхание от новых впечатлений.
– Ты не боишься?
– Ничуть!
– Тогда поедем на самый верх?
На макушку вел все тот же бугель. Мне даже казалось, что мимо меня проезжают все те же отломанные с прежних времен деревянные палки сидений. Только мне было странно и приятно, что я уже не испытывала перед ними страха. С такой же легкостью, как и другие, я миновала деревянные воротца, обозначенные столбиками, легко попала в лыжню и схватилась за бугель. Оседлать его тоже не составило мне теперь никакого труда.
– Нет, на макушке неинтересно, слишком легко, – сказал мне Сережа, когда мы пару раз скатились оттуда. – Почти как в Москве. Поехали вниз?
– Поехали. Только первый раз – медленно.
И мы нырнули вниз сначала по неширокой снежной тропе, такой, что сверху не было видно, куда она ведет, а потом вырвались на простор. Впрочем, простор был все-таки относительный. На огромном пространстве снег был взметен в сплошные бугры. К ним надо было приспособиться. У Сережи это получилось сразу. Он заскользил по ним красиво и ровно. Я же, конечно, теперь не падала, как раньше, на каждом повороте, но все равно напоминала сама себе медведя, танцующего вприсядку попеременно то с правой, то с левой задней ноги. До «Ая» мы добрались мокрые от напряжения, усталые, но счастливые.
– Вот здесь – хижина Визбора. – Я ткнула палкой в один из сараев, занесенных снегом.
– Откуда ты все знаешь? – Он с уважением посмотрел в указанном направлении, а я опять закусила губы. Вовсе ему ни к чему знать, что я это все уже имела счастье лицезреть.
– Читала. Зайдем в кафе? Выпьем чаю?
– Лучше глинтвейна. За наше путешествие.
– Да.
Я и забыла, что теперь везде подают глинтвейн. С корицей или без корицы, в стеклянных кружечках с ручками, в специальных бокалах или просто в пластмассовых стаканчиках, но теперь каждая фирма и фирмочка, владеющая хоть какой-нибудь невысокой горкой, парой подъемников и домиком для переодевания, больше похожим на гараж, считает своим долгом поить лыжников глинтвейном. Ну что ж! В «Ае» глинтвейн подавали в стаканчиках. Еще там были очень вкусные хичаны с мясом и сметаной, но их я наелась до тошноты в прошлый раз.
– Может, посидишь тут, если устала? – сказал Сережа после того, как мы выпили глинтвейна и чая с лимоном, чтобы восполнить недостаток жидкости. – Я пройдусь разок до самого низа, поднимусь и вернусь за тобой! А ты пока подумаешь, куда нам ехать дальше – опять вниз или еще раз наверх.
– Только не здесь! – сказала я с твердостью, характерной для гранита. – Вниз так вниз, но только вместе! Если наверх – я тоже с тобой. Одного я тебя не отпущу!
– Что я, маленький, что ли? – обиделся он.
– Здесь сидеть не хочу! – заявила я, и мы покатились вниз. В целом довольно успешно, если не считать жуткого по проходимости «горлышка» в долину, называемого из поколения в поколение «трубой». Впрочем, крутые лыжники преодолевали «трубу» с поразительной ловкостью, Сережа последовал за ними, а я сползла точно муха, огибая каждый бугор. Он терпеливо ждал меня, сидя на каменном бордюре внизу, подставив лицо солнцу.
