Текст книги "Манящий запах жареной картошки"
Автор книги: Ирина Степановская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
– У меня.
– Тогда ищи то место, где описывается череп сего пазухами, легкие и сердце. Нашел? Читай вслух.
Следователь читал, Леонид Васильевич повторял это студентам.
– Ну что, орлы, – спросил он, – есть здесь признаки утопления?
– Не-ет! – заорали студенты.
– Слышал? – спросил он следователя.
– Так-то оно так, да что делать, если она признается.
– Скажи этой бабе, – Калинин секунды две помолчал, – что ей очень здорово повезло. Видимо, в тот момент, когда она стала его топить, он уже умер. Во всяком случае, дыхательных движений у него не было, мы с коллегами точно знаем это по объективным признакам. Говорю тебе твердо, он к тому моменту не дышал. Так что умер он все-таки от сердечной недостаточности, развившейся на фоне болезненных изменений в сердце, которые усугубило длительное, систематическое употребление алкоголя.
– Откуда ты знаешь, что он систематически употреблял, а не набрался только в тот день? – спросил следователь.
– Почитай описание печени, почек, сердца. Ведь мы иногда по материалам вскрытия знаем о человеке больше, чем те, кто прожил рядом с ним всю жизнь. Верно, коллеги?
– Да-а! – дружно заорали коллеги, довольные развлечением и передышкой. Одна экзальтированная девушка после занятия даже попросилась посещать научный кружок.
Следователь, раздраженный и усталый, вернулся в кутузку.
– Выходи! – грозно сказал он Ниночке.
– Не выйду! – сказала она и вцепилась руками в скамейку. – Требую справедливого правосудия!
– Ах не выйдешь… – тихо, вкрадчиво начал следователь. – А это не ты, часом, пришила тут одного чувака, приторговывавшего наркотиками? Да, может, ты и сама, того, употребляешь? То-то, я думаю, у тебя глюки!
– Вы что такую ерунду говорите? – взволновалась Ниночка. – Вы мне не тыкайте! Я сама пришла!
– Очень хорошо! – сказал следователь. – Раз ты непременно хочешь сидеть, мы на тебя вполне можем пару висяков повесить, и будешь отсиживать на полную катушку!
– Не надо на меня ничего вешать! – испугалась Ниночка. – Я только одного мужа утопила. Потому что он был свинья. Грубое, пьяное животное.
– Ты школу заканчивала? – спросил вдруг устало следователь. – Читать умеешь?
– Умею.
– Ты справку читала? Что тебе еще надо?
– Я думаю, они пропустили…
– Все вы так, нас за дураков держите, – сел на скамейку рядом с ней следователь. – Иди домой да больше не топи никого. А в судебно-медицинскую экспертизу отнеси коньяк. Поняла? И запомни на всю жизнь – ты свободна. Когда ты вошла в ванную, он был уже мертвым. И твоей вины нет. А за умысел пока никого не судят. Иди.
Ниночка встала:
– Извините. Я больше не буду! Я правда свободна?
Первые дни она порхала как бабочка. Составила список, наметила кучу дел. В первую очередь решила сходить в книжный магазин и купить новые книги. Привезла целую связку. Расставила по полкам. Несколько раз порывалась открыть, но читать не могла. Или засыпала, или шла в кухню и начинала что-нибудь есть. Или пила чай. И книги-то ведь были такие, что ей давно хотелось прочитать. И даже был среди них томик Эдгара По, которого так варварски спустили мальчишки с балкона, но и это не помогло. В голову ничего не лезло. Она пошла в театр, спектакль показался пустым. В Третьяковскую галерею – все надоело. Ей казалось, что портреты великих ухмыляются ей прямо в лицо. Мысль о том, что нужно куда-то пристроиться на работу, была ужасно противна. Раньше она умела хорошо печатать на машинке. Теперь пальцы совершенно не двигались, не слушались ее. Она как-то даже хотела было выброситься из окна, но квартира располагалась на втором этаже, и Ниночка побоялась, что не сможет насмерть разбиться. Подняться же наверх, на крышу, у нее не хватило сил. Запас денег уже иссякал, а она все не хотела и не могла на что-нибудь решиться. Днем она безвылазно сидела дома, вечером иногда выходила гулять. В угловом доме, недалеко, открылся большой ресторан. К подъезду подъезжали машины, швейцар открывал дверь, из огромной стеклянной пасти вырывалась музыка. Когда она бывала в ресторанах с Филом, ей казалось, что она попусту растрачивает свою жизнь. Фил зыркал взглядом по сторонам, оценивая незнакомых женщин, потом, как правило, напивался. Теперь времени было довольно, но настоящая жизнь так и не приходила. И ей захотелось ресторанной еды. Музыки, танцев, бокала вина.
«Нет в мире совершенства», – вздыхала она. К матери она тоже заходила редко. Маргарита Сергеевна стала раздражать ее своим неиссякаемым оптимизмом. «Зачем, к чему она так бодрится? – спрашивала себя Ниночка. – Кому это все надо?»
Сережа не оставлял ее. Заходил, иногда с цветами. Три вялые гвоздики ставились в вазу, а Сережа водружался на кухне и говорил часами. Упиваясь собственными рассуждениями, он обычно съедал все конфеты и печенье, какие были в доме. Ночевать его Ниночка не оставляла. Он сделал ей предложение.
– Не судьба, – короток был ее ответ. И Сережа с этим быстро смирился, не обиделся и продолжал так же часто заходить, болтать и поглощать сладости. Крошки застревали в козлиной бородке, которую он отпустил.
Однажды вечером раздался телефонный звонок.
– Алло? – Она взяла трубку и подумала, что кто-то ошибся номером. Близнецы не очень-то баловали ее теперь своим вниманием, а у матери как раз шел мексиканский телесериал. Маргарита Сергеевна в это время никогда не звонила.
– Нинок! От кого прячешься? – раздался в трубке хрипловатый, чуть насмешливый голос. Это был Ник.
– Я не прячусь, – ответила Нина, – просто у нас теперь разные интересы.
– Интересы зависят от нас самих, – глубокомысленно произнес Ник. – У меня к тебе дело. Я могу заехать прямо сейчас.
– Если дело – давай, – вяло согласилась Нина. – Бери ручку, пиши адрес…
– Адрес твой у меня есть.
– Откуда? От мамы?
– Без мамы, что ли, я не могу разобраться? Или в милиции у меня никого нет? Через пару минут взял адрес твоей новой хаты, вот звоню, уже подъезжаю. Сейчас припаркуюсь, открывай дверь. Да не хлопочи, у меня все с собой!
Хлопотать она и так бы не стала. В холодильнике лежал пакет с печеньем на всякий случай, для Сергея, да половинка плавленого сырка.
– К черту на кулички забралась! – первое, что сказал Ник вместо приветствия, снимая в коридоре куртку и по старой советской привычке обувь. – На тебя наехали, что ли?
– Проходи, – сказала она. – А ботинки надень. Тапок твоего размера у меня нет.
– Нет, в натуре, что происходит? – удивленно взирал Ник на остатки былой роскоши в крохотной комнате. Букет роз и два пакета с чем-то тяжелым он грохнул на стол в кухне. – Говори, когда наехали! Святое дело, еще все вернем!
– Ты не волнуйся, никто не наехал. Я сделала все сама. Садись! – Она подвинула ему стул.
– Ну, ты, блин, даешь! После той хаты очутиться здесь… – Он в недоумении обвел взглядом стены. Мебель она поделила между близнецами. Из большого гостиного гарнитура она оставила себе два книжных шкафа. Кроме них, в комнате стояли тахта и торшер. А в углу китайская ваза. Парную к ней как-то во время пьяного дебоша расколошматил Фил. Эту Ниночка оставила себе на память.
– А где у тебя телевизор? – спросил Ник, оглядываясь.
– А я оба телевизора отдала близнецам. Мне он не нужен. Орет только, а смотреть нечего. – Тут она покривила душой. Маленький телевизор она как раз собиралась купить. Это она раньше думала, что может прожить без него. А теперь, когда она ничем не могла себя занять, он, может быть, пришелся бы кстати.
Ник держался, как подобает старому другу семьи. Нашел в кухне две рюмки, раскрыл принесенные пакеты, достал хороший французский коньяк, нарезал лимончик, сыр, колбасу, открыл коробку конфет, насыпал орешки.
– Ну, Нинок, дернем!
Они дернули. Сначала по первой, потом по второй…
– Теперь рассказывай!
– Что рассказывать? Нечего. – Но она все-таки рассказала. Как провернула обмен, расселила близняшек, чтобы не конфликтовали, если бы с ней вдруг что-нибудь случилось. О том, как она ходила в милицию, Ниночка умолчала. Сказала, что в принципе хотела бы устроиться на работу куда-нибудь преподавать, но не сейчас, а потом…
– Когда потом?
– Не знаю. Такая апатия, трудно поднять телефонную трубку. Но я хотела тебя разыскать.
– Зачем?
– Насчет джипа Фила. Я бы хотела продать его. Наверное, он еще стоит денег.
– На ловца и зверь бежит. Я нашел покупателя. Затем и приехал. Если ты не будешь на нем ездить, то лучше продать. С каждым месяцем он теряет в цене.
– Давай продадим. Я бы поехала отдыхать.
– Куда?
– Не знаю. – Раньше ей не нравилось на море. Лежишь, ничего не делаешь, только ешь и пьешь. Толстеешь на глазах, несмотря на купание. Что мыс Антиб, что Сочи, что Турция, один черт. Ей хотелось поехать посмотреть лучшие музеи мира. Поговорить в Лондоне на английском. Проехать по Пиккадилли и перейти пешком на Хаф-Мун-стрит. Посмотреть на дом, в котором жил Моэм. В Париже увидеть импрессионистов. Сходить в Оперу. Раньше Фил и мальчишки не хотели об этом и слышать. А теперь, продав джип, она могла бы поехать туда, куда ее больше тянет. Но почему-то не было сил. Уж лучше правда куда-нибудь на пляж, погреться на солнце. Да на пляж и выйдет дешевле.
– Я как раз собрался на неделю в отпуск! Могли бы поехать вместе, – спокойно предложил Ник.
– Я еще не износила той пресловутой пары башмаков, – машинально сказала Ниночка, имея в виду королеву Гертруду, мать Гамлета.
– В натуре?! – не понял Ник. – Да я тебе обувной магазин куплю. Чё, на башмаках теперь будешь экономить?
«Сережа бы понял, – подумала Ниночка. – Но кроме этого, что он может, Сережа?»
– Слишком мало времени прошло для того, чтобы выходить замуж, – пояснила Ниночка.
– А! Ты вот о чем! – Ник успокоился, отодвинулся на спинку стула, выпятил брюшко и почистил ногти. – Делов-то куча. Если это тебя беспокоит, так я с отпуском могу подождать. Год пройдет, и поедем!
– Не знаю, – сказала Нина. – Я не пойму, разве мало у вас с Филом было молоденьких девушек, что ты пришел ко мне с таким предложением?
Ник помолчал и поскреб макушку. Она у него уже стала порядком лысеть.
– Ну, ты меня знаешь, – сказал он. – Я особо не пью, и девки мне не нужны. Раньше думал, что не женюсь никогда. Пока был на войне, невеста нашла другого. Ну так и хрен с ней, с бабами не хотел иметь больше дела. А теперь вот захотелось приходить домой вечером, и чтобы дома была жена и пироги с капустой. И футбол по телевизору. И никаких чужих баб. – Он помолчал. – Ты человек верный, Филом проверенный, без заскоков. Если тебе это катит, то свадьбу сыграем в Европе. А потом вернемся сюда, купим квартиру, а на кухню самую лучшую плиту! И ты испечешь мне пирог с капустой. Так что решай.
– Ну, не знаю, – сказала она. – Дай мне время подумать.
И вот опять свили гнездо вороны в старом дворике, и Маргарита Сергеевна сидела у телевизора и вязала, а на балконе опять зацвели петунии. Ниночка разливала на кухне чай, раскладывала варенье.
– Что мальчики? Как живут? Бабушку не вспоминают?
– Живут прекрасно. Сдали летнюю сессию. Перешли на второй курс.
– Отлично. А ты?
– Я выхожу замуж. За Ника.
Маргарита Сергеевна охнула и уронила вязанье.
– Ниночка! Ты с ним себя погубишь! Опять такой же вариант! Ну подумай, он придет с работы, о чем ты будешь с ним говорить? О Достоевском?
– Он будет молчать. Есть пироги с капустой и смотреть телевизор.
– А что он будет смотреть? Сокровища музеев мира? Опять убийства, драки, крики, визг тормозов! Все тоже, что ты не могла выносить с Филом.
– Он будет смотреть футбол.
– Нина! Подумай! – Маргарита Сергеевна так разволновалась, что даже встала из-за стола. – Ты опять наступаешь на те же грабли! Тебе надо самой устроиться на работу и самой решать свою судьбу! Иначе как-нибудь случайно ты утопишь и этого! Сколько же можно полагаться на мужиков?
– Успокойся, мамочка, – сказала Нина как о деле решенном. – Ты права. У каждого человека должен быть собственный путь. Но у меня своей дороги никогда не было. Сначала мной руководила ты, а потом она влилась в дорогу мужа и детей. Правда, совсем недавно я по наивности думала, что, разделив наши пути, я еще смогу встать на свой собственный. Но силы оказались не те. Дорога куда-то исчезла, я оказалась в непроходимых зарослях, в тупике. Зато теперь я знаю наверняка, что дорогу надо выбирать смолоду и следовать ей неукоснительно.
– Ты так думаешь, потому что привыкла, что кто-нибудь дает тебе деньги на жизнь. – Маргарита Сергеевна была сурова. Всегда она была уверена, что не бытие определяет сознание, а наоборот. – Конечно, трудно зарабатывать самой, но надо разобраться в том, чего ты хочешь! Быть в вечной зависимости, но при деньгах или быть бедной, но свободной. По-другому при нашей жизни у тебя уже не получится.
– Разобраться? Ты права, мамочка, надо было уже давно разобраться. А теперь уже поздно. Разве ты не поняла, что меня вообще больше нет?
– Как это нет? – Маргарита Сергеевна в возмущении сдвинула на лоб очки. – Вот же ты стоишь и держишь какие-то бумажки в руках.
– Это не бумажки, мама. Это билеты.
– Билеты? Куда?
– В свадебное путешествие, мама. В Малайзию. Говорят, пляжи там изумительные.
2002 г.
ДОРОГА ДОМОЙ
Накануне лил дождь, я весь день правил статью, а жена между делами читала Толстого. Из окна за палисадником была видна деревенская дорога. На ней не было ни души, и только пестрые лилии вдоль нашей ограды гордо держали под дождем свои оранжевые чаши с загнутыми лепестками. День прошел, будто отлетел грустный ангел.
А сегодня с утра небосвод осветился солнцем, зажужжали мухи, запели птицы, мы собрались и по непросохшей дороге пошли пешком на деревенское кладбище. Жена сказала, что нынче день поминовения, я же в религиозных праздниках не разбирался и доверился ей. Там, на кладбище, лежали ее родители, двоюродный брат и еще много родственников.
Мы взяли с собой пироги, два яйца, привезенную из города исландскую сельдь, нарезанную кусочками, кофе в термосе, зелень, сложили все в корзину, накрыли салфеткой, положили полотенце, чтобы постелить на стол, и неспешно отправились помянуть всех наших близких, радуясь хорошему дню.
В душе нашей не было траура, и жена шла рядом со мной в светлом платье, а голову, не столько по обычаю, сколько от мух, покрыла шелковым светло-лиловым платком, который удивительно шел к ее зеленым глазам и нравился мне еще и потому, что я сам выбрал его в подарок к ее дню рождения.
Вместе с нами и все живое после продолжительного нудного дождя выползло погреться на солнышке. По дороге я увидел пяток скользких желто-коричневых маслят – их липкие шляпки были слегка припорошены еловыми иголками – и наклонился было их поднять, но тут чья-то пестрая корова, по какой-то причине не попавшая утром в стадо и поэтому одиноко пасшаяся в ближайших кустах, посмотрела на мои грибы завистливо-укоряющим взглядом и промычала протяжно: «Не меша-а-ай, конку-ре-е-ент, отой-ди-и-и!» Мы засмеялись и пошли дальше, а корова в секунду слизнула грибы шершавым языком.
Дорога на кладбище повернула на взгорок, и теперь мы шли по достаточно широкой, но разбитой тропе. Между колеями проглядывала трава, а вокруг нас источали на солнце одуряющий аромат влажные после дождя белые зонтичные цветы, обычные для пахучих лугов русского Севера. Заросли голубых колокольчиков и лилового иван-чая по обочинам дороги, заливаясь, звенели, задавая тон в общем радостном хоре живой природы.
На кладбище не было никого, кроме нас. Под лиственницами и березами царили тень и покой. Мы помянули всех лежащих на этом погосте, близких и не очень близких нам, с несмелой улыбкой покаялись, вспомнив детские свои прегрешения. Жена, как водится, немного всплакнула, а я подумал, что вечером нужно еще разок позвонить матери. С умиротворением в душе, легко вздыхая, мы вытряхнули остатки еды птицам и стали спускаться обратно. Но наша дорога уже не была пустынна. На выходе с кладбища, снаружи, у ограды, суетились, доставая из большой сумки инструменты и тихо переговариваясь, незнакомые мне мужчины. Доски и лопаты стояли, прислоненные к изгороди.
Среди мужиков выделялся один – крепкий, не старый еще, загорелый, с прозрачными ярко-голубыми глазами. Он стоял несколько отстранясь, но в то же время каждый мог понять, что он сейчас главное действующее лицо.
– Здравствуйте! – поздоровались мы по деревенскому обычаю.
– Здравствуйте! – деловито, не прекращая работы, ответили нам мужики, а этот, высокий, завидев мою жену, снял с головы свою выгоревшую серую кепку.
– Никак, Иван Николаевич! – признала его жена и с тревогой спросила: – Неужели случилось что?
– Кольку везут! – громко ответил он нам, неловко взмахнув рукой, и по его возбуждению, по слишком прозрачным глазам я понял, что он был порядочно пьян.
– Господи! – закрыла рот рукой моя жена, и глаза у нее стали тревожными, как у раненой птицы. – Откуда ж везут? Что случилось, не знаете?
– Как не знать, позвонили! – с какой-то даже значительностью сказал Иван. – Током его убило! Из Санкт-Петербурга везут!
– Третий мальчик из этого класса! – в ужасе сказала жена и беспомощным движением взяла меня за руку.
После окончания педагогического института она три года преподавала литературу и русский язык в своей родной школе. В свое время она училась там сама, когда жила с родителями в этом доме, который мы теперь используем летом как дачу. Именно тогда я как раз и встретил ее случайно в коридоре администрации, где она выбивала деньги для поездки со своим классом в Питер, чтобы побродить там по Царскому Селу, постоять возле Лицея и поклониться дому на Мойке. Поездил я с ней и с ее учениками и по северным рекам, и по островам, а потом, получив квартиру в Москве, увез ее из родительского дома и из этой сельской школы.
Моя жена теперь работает в одном из столичных журналов, но в деревне ходит, как принято, в платке, повязывая его поверх модной прически. И горожанку в ней выдают только фирменные солнцезащитные очки, какие не носят деревенские женщины. Работать в огороде в них неудобно, и потому глаза у всех подруг моей жены в расходящихся лучиках-морщинках.
– Так что же сделаешь, Катерина Павловна! – продолжал Иван, видя, что мы сочувствуем искренне, не отходим. – Он ведь непутевый был шибко, Колька-то! Шестнадцать лет как уехал и домой не писал! Ни денег, ни конфетки младшим, ни пустяка какого матери от него не видели! Как отрезало его отсюдова! Мы уж и не искали. Даже адреса его у нас не было!
Иван вытер кепкой вспотевший лоб и жидковатые русые волосы. Мы стояли молча. Он пнул сапогом камешек, что попался ему под ногу, и посмотрел с тоской на дорогу. В голосе его чувствовалась глубоко скрытая, но всю жизнь зудящая обида.
– Соседи мне говорили, что он, Колька, уезжал когда, – Иван наклонился почти к самому уху моей жены, – дождался утром автобус, кинул в него свою сумку, вышел на дорогу, посмотрел на деревню со взгорка и сказал: «Ноги, говорит, моей больше в этом захолустье не будет! Живите, говорит, сами здесь, как хотите! А я никогда сюда не вернусь! Где угодно, говорит, буду жить, только не здесь! А теперь вот, видишь, Катерина Павловна, домой везут!»
Жена моя тихо перекрестилась, и мы пошли дальше. И солнце все так же светило на землю, но день будто умолк.
До нашего отъезда оставалась еще неделя. Стараясь делать вид, что ничего не случилось, мы пошли дергать сорняки на наших трех грядках в огороде. Мы специально их вскапывали весной, чтобы была своя свежая зелень, огурцы на салат и свекла для борща. Я ухитрился еще собрать горстку почти совсем сошедшей клубники и понес ягоды жене. Она сидела в доме, в большой комнате с русской печью, на столе лежал старый альбом. Когда я вошел, она провела рукой по щеке, будто стряхнула слезинку.
На экране телевизора катались на роликах рекламные медведи. Старые ходики на стене мирно, уютно били четвертый час.
– Выключи, пожалуйста! – сказала жена, уже открыто вытирая слезы, и я безропотно подчинился. – Посмотри! – Она подвинула мне табуретку. – Это тот самый класс. Вот Коля – стоит в первом ряду. А вот, смотри, рядом с ним мальчик Саша, он в прошлом году утонул. В лесопункте работал, на сплаве. А в верхнем углу последний слева – Виталий, он школу окончил, в институт не поступил, ушел в армию, потом вернулся, приехал и застрелился в том же году. Они были самые способные ребята в этом классе, и какой ужасный у всех конец!
– Ну что ты! – утомленно посмотрел я на жену. – Расслабься! Ведь с той поры, когда ты их учила, прошло лет пятнадцать, не меньше! Мало ли что случается в жизни с каждым из нас! Хотелось бы, чтоб все были так же благополучны, как мы с тобой, но ведь так не бывает!
– Нельзя так говорить! – ответила жена. – В каждой смерти есть чья-то вина. Разве можно было жить здесь мальчику с подвижным умом? Ведь в деревне изо дня в день одно и то же – непосильный труд, пьянство, непролазная грязь осенью и весной, снег выше крыши каждую зиму, длинные вечера даже без телевизора и только два месяца в году лето!
– А ты думаешь, в городе все хорошо жили? Были у нас ребята – не то что колбасу, белый хлеб не каждый день ели. А уж грузчиками кто только не подрабатывал! В том числе и ваш покорный слуга!
– Да я знаю, знаю! – вздохнула жена. – Но деревенских мне жалко! Всех жалко! Как трудно все достается здесь людям! – Она помолчала, потом стала рассказывать снова: – В прошлом году меня встретила Колькина мать. Как она печалилась о нем! Как убивалась, что он исчез! Отец его тоже переживал, но не так. У них еще ведь трое детей, он больше всех любил младшую дочь, все таскал ее на закорках. А мать места себе не находила! И где Колька, и что с ним, и за что он обиделся на них, и самого его кто обидел? Какие страшные кары сулила она тому, кто подучил его уехать после восьмого класса, кто стал манить его дальними странами! Говорит, узнала бы, так разнесла бы в пух и прах, чтобы и духу того человека на земле не осталось!
Я вздохнул. Что я мог сказать? Этому горю я мог только посочувствовать, а помочь – вряд ли.
– К тебе заходил кто-нибудь?
– Да, соседка была. Принесла молоко. Вся деревня только о Кольке и говорит. Он, оказывается, учился в Питере, да недоучился, за что-то выгнали, или сам бросил. Последние годы прирабатывал где мог – слесарил, обои клеил в квартирах, двери железные ставил, дерматином их обивал. Выпивал, как водится. А этим летом подрядился работать на садовых участках. Соседка говорит, что он выпил и стал подключать неисправную электропроводку.
– Откуда же такие сведения?
– Женщина рассказала, с которой он жил. Официально-то не был женат никогда. Детей не имел. Она и позвонила сюда, в сельсовет. Сказала, что денег на похороны у нее нет, что если он кому нужен, так чтоб приезжали и из морга его забирали сами. Вот Иван и договорился с директором, чтобы выделили ему машину привезти Кольку. До Питера путь неблизкий. Выехали вчера утром, чуть свет, а сейчас скоро вечер…
Она опять замолчала, погруженная в невеселые мысли. Ушла на кухоньку и стала готовить незамысловатую деревенскую еду – картошку, огурцы, хлеб, масло, чай. Мы больше не разговаривали, но, казалось, чего-то ждали.
Наконец на улице раздался истошный собачий лай, и открытый совхозный грузовик показался на въезде в деревню.
– Привезли, наверное, сказала жена.
Меня ситуация раздражала. Я уселся пить чай, потом наносил воды в баню. Был уже поздний вечер, когда на улице снова началось движение. Жена вышла к калитке. По единственной асфальтированной сельской улице по направлению к кладбищу медленно катился все тот же открытый грузовик. За ним двигались несколько женщин, около десятка ребятишек бежали впереди грузовика. В стороне шли пять-шесть мужиков. Процессию сопровождали лаем собаки. Возле машины выделялась небольшая женщина в черном. Рядом с ней торжественно шел Иван, шагая неровно, с высоко поднятой головой. Женщины причитали. Жена с трудом узнала в идущей с Иваном старухе Колькину мать. Процессия скрылась за поворотом. Видно, хоронить поторопились из-за жары.
– Не стали, значит, до завтра ждать, – сказала жена.
Я вышел к ней за калитку. Мы постояли еще. Потом вернулись в дом. Она срезала в палисаднике пару лилий и поставила в вазу на стол.
Каким-то образом жена угадала мои мысли. Уселась в углу, поднеся к свету вложенные в целлофановое окошко своего портмоне фотографические карточки наших детей, перецеловала каждую и спрятала портмоне назад в сумку.
На столе оставался лежать раскрытый альбом. Я перевернул страницу и увидел свою жену – молодая, двадцатилетняя, она стояла с группой ребят на берегу широкой северной реки. Как раз рядом с ней, в группе одноклассников, неопределенно смотря куда-то вдаль, восторженно улыбался четырнадцатилетний пацан в капитанской фуражке и пионерском галстуке. Его лицо показалось мне смутно знакомым. Ведь и я был с ними тогда на этой экскурсии. Я же и фотографировал их своим стареньким «Киевом». Жене нужно было доработать тогда учебный год, и в конце мая, как тогда было принято, она повезла свой класс на экскурсию в Устюг.
День тогда выдался прекрасный. Облака, сверкая, плыли по ярко-синему, как на Севере бывает только весной, в мае, небу, зеленела трава на берегу, и хоть этого не было видно на старой черно-белой фотографии, я отчетливо вспомнил свежий порывистый ветер с реки, мерное течение огромной массы воды и ароматный дым нашего костра. Церкви монастырей стояли тогда без крестов, и купола были не позолоченные, а голубые, но величие русского города угадывалось вовсе не в скорбной поверженности веры, а в мощи камня, воды и ветра. Жене тогда хотелось похвастаться передо мной своими талантами, и она была необыкновенно красноречива. Она рассказывала ребятам о Дежневе и Хабарове, которые начали здесь свои жизненные пути, о Ломоносове, о его мужестве и силе, тяге к знаниям, вере в себя… Ребята окружили ее и слушали, кто внимательно, а кто по обязанности, некоторые же умудрялись по не изжитой до сих пор мальчишеской привычке тузить исподтишка друг друга или обмениваться оплеухами. И только этот мальчик стоял как завороженный, с прижатым к сердцу крепким кулачком, в чужой, оставленной кем-то в гостинице и отданной ему капитанской фуражке. Таким он и получился на моей фотографии.
Мы с женой тогда закончили в школе все ее дела, приняли в этом классе экзамены, отгуляли выпускной вечер, собрали документы и уехали навсегда. Половина ребят подались в район учиться дальше, кое-кто пошел работать, через два года их забрали в армию. Я подвинул к себе альбом и снова прошелся взглядом по их еще безусым юным лицам. И догадался, кто был этот мальчик с восторженным лицом, в капитанской фуражке, похожий на Ивана, того мужика, которого мы встретили утром возле кладбища. На фотографии рядом с моей женой стоял Колька, тот самый, который сегодня наконец вернулся домой.
Июль 1998 г.
ЖЕНСКАЯ ДРУЖБА
Юля и Лена – мои подруги. С Юлей я сидела в школе все десять лет за одной партой, а с Ленкой училась вместе в институте. Между собой они тоже знакомы – как же, ни один праздник – мой день рождения, Новый год, 8 Марта – не обходился без красавицы Юлии и веселушки-хохотушки Елены. Позже Ленка стала появляться на наших праздниках с мужем, бывшим своим однокурсником Павлом, а мы с Юлей так и остались куковать в старых девах. Только отношение к своему положению у нас с ней было разное. Я в свои двадцать восемь лет с каким-то даже облегчением поставила крест на матримониальных планах и занялась диссертацией. Без всяких комплексов я поглощала жирное, соленое и сладкое, не думая даже измерять свою отнюдь не худенькую талию, а Юлия, наоборот, будто поставила себе цель доказать, что все у нее еще впереди. Со странным для меня упорством она посещала тренажерные залы и бассейны, сидела на различных диетах и тратила деньги на дорогие парикмахерские. Результат, без сомнения, был налицо или, вернее, на Юлином очень красивом, будто светящемся от кремов и масок, точеном личике и прелестной фигурке. Лена же занимала позицию между нами. Пока мы с Юлей забивали головы каждая своими тараканами, она успела родить двух прелестных детишек, попутно, не без помощи мужа, сделать в квартире ремонт, превратив обычную «двушку» в очень милое гнездышко, и теперь делила свое время между семьей и работой, на которую и вышла сразу после декрета. И выглядела она так же привлекательно, как и прежде, и оставалась все такой же добродетельной хохотушкой.
Но вот однажды подруги пришли ко мне не вместе, а порознь, и обе сообщили потрясающие новости. Ленка со слезами на глазах рассказала, что у ее Павлика обнаружилась любовница, а Юля со скромно сияющим видом призналась, что наконец-то встретила мужчину своей мечты. Причем раньше она его почти не замечала, а теперь разобралась «ху из ху» и пребывает на седьмом небе от счастья. Я по очереди с сочувствием выслушала обеих подруг, после небольшого размышления пришла к выводу, что героем обеих историй может быть только один мужчина, достаточно инертный и непрезентабельный, – не кто иной, как рыхловатый, ленивый (на мой взгляд, до романтического героя ему далеко) Пашка – Ленкин муж.
«Где Юльке встретить другого мужчину?» – размышляла я, пока подруга, скромно потупив глаза, изящно прихлебывала кофе из моей любимой маленькой чашечки. В парикмахерских мужиков обслуживают отдельно, в тренажерных залах «качаются» одни нарциссы – им не до Юльки. А вот с Пашкой и Леной мы все недавно виделись. По случаю моего дня рождения этот представитель мужского племени возил нас на природу. Юлька тогда еще вырядилась, как экзотическая пернатая в брачный период, и хохотала целый день, будто ее щекочут. А Ленка, я это помнила точно, никак не могла справиться со своими орущими малышами. Они капризничали и не слушались, а к вечеру выяснилось, что у обоих поднялась температура. Поэтому расстроенной Ленке было не до нас, она хотела только побыстрее вернуться домой. Я тоже была занята мясом для шашлыков, овощами и своим любимым тортом, угрожающим растаять на солнце, – в общем, всем тем, чем обычно бывает занята именинница, если ее никто не отвлекает особенно интересными предложениями. Меня, как обычно, такими предложениями никто не отвлекал, но я запомнила, что у Юльки почему-то больше обычного блестели глаза. И еще я вспомнила, что, завезя Ленку с детьми домой, Пашка отвез меня, а уж после этого они поехали вдвоем с Юлькой. «Вот тут оно и произошло!» – проницательно подумала я и, подлив Юльке в кофе добрую порцию коньяка, прижала ее котенке прямолинейным замечанием:
– Колись, подруга! Мужчина твоей мечты – Ленкин муж?
У Юльки сначала забегали глаза, но потом, движимая желанием поделиться своим успехом, она перестала запираться.
