Текст книги "Однажды осмелиться…"
Автор книги: Ирина Кудесова
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)
Кэтрин задерживалась. Оленька вдруг подумала, что, если сейчас кто-нибудь зайдет в комнату, сразу станет ясно, откуда роза. И это вызовет здоровое удивление. Встала, перенесла тяжеленькую вазочку к себе. Цветок отбрасывал еле слышный запах – так отбрасывают тень, что-то совсем, совсем неуловимое.
Кэтрин и к обеду не явилась. Оленька развернула свои бутерброды (в выходные Володик забил холодильник сыром, ветчиной и прочей снедью) и сжевала их в одиночестве – не к секретарше же идти за компанией. Та последнее время только и делала, что надувала щеки. Наверно, решила, что Оленька к директору через Кэтрин подмазывается.
В этот день Оленька поехала домой на метро, и все снова обошлось благополучно. Розу она оставила ночевать у себя на столе. Может быть, Кэтрин придет завтра.
38
– Слушай, а ты не знаешь, что с Кэтрин? Ее и вчера не было…
Секретарша зевнула и смерила Оленьку тягучим взглядом.
– А у тебя что, телефона ее нету?
– С чего бы это?
– A-а… Звонила. Придет после двух. Она мне еще вчера должна была писанину свою в набор сдать. В сроки не укладывается.
Будто Оленька не знала, что с Кэтрин. Да стыдно ей – за цирк с соплями. Голодный папа кричал, а потом заснул. Кэтрин даже до входной двери Оленьку не проводила. Съежилась, ушла в провисшее кресло, глаза и нос красные, нещипаные брови в беспорядке: терла. Старый зонт Оленька сняла с крючка в прихожей: хлястик у него оторвался, и зонт висел летучей мышью, растопырив перепонки. Когда Оленька шнуровала ботинки, в коридор выполз Петя. Стоял, заложив пальцы за резинку тренировочных штанов, и молчал. «До свидания», – Оленька толкнула входную дверь, и Петя как-то разочарованно вздохнул и, не ответив, двинулся куда-то по коридору.
Сейчас, рассеянно выправляя снотворно-сладенький роман с кучей грамматических ошибок, она вдруг вспомнила, какой унылый зад был у удалявшегося в отвисших трениках Пети. Улыбнулась, и тут ворвалась Кэтрин.
39
Она играла. Ну конечно же, она играла. Изобразила страшную озабоченность, сорвала с себя плащ и плюхнулась за стол, одной рукой доставая свои бумажки, а другой безуспешно напяливая очки с упрямо складывающейся дужкой.
Оленька подождала немного, когда та успокоится и уйдет в чтение. Затем встала, взяла вазочку с цветком и поставила ее перед Кэтрин. Та даже головы не подняла.
– Это тебе.
Кэтрин несколько секунд смотрела в свои листочки, потом отчетливо произнесла – то ли холодно, то ли просто неохотно:
– Дареное не дарят.
Конечно, ей и в голову не могло прийти, что кто-то может для нее цветок купить. Решила, что Оленька из жалости Володиковы презенты разбазаривает.
– Но, Кэтрин…
Молчание.
Оленька взяла вазочку и снова поставила к себе на стол. Не хочет – не надо.
Несколько раз Кэтрин вставала и выходила курить. Оленьку с собой не звала.
Однако к пяти часам – времени традиционного чая – оттаяла:
– У меня сухари с изюмом. Будешь?
Сухари так сухари.
40
Теперь был ход Оленьки. Получалось похоже на танец: сперва подставилась она (рассказав про беременность), потом – Кэтрин (выступила с этой своей истерикой). Ты делаешь шаг вперед, затем к тебе делают шаг. Твоя очередь, иначе последний чувствует себя рыжим.
– Кэтрин… Я ведь правда тебе цветок купила. Еще вчера.
Молчание.
– Кэтрин, я же тебя понимаю. Веришь, нет – я в детстве думала, что тучи живые. И что они когда-нибудь на землю опустятся и задавят нас. А молнии – это от злобы, что у них пока не получилось. Так что и я, если хочешь, боялась умереть от дождя.
Кэтрин ковыряла сухарь – тянула ногтями изюминку, но та не поддавалась.
– В тринадцать лет я слабо себе представляла, как дети делаются. Поэтому «просто» боялась забеременеть. Откуда-нибудь. У меня долго никого не было, я от кавалеров как черт от ладана шарахалась. И когда кто-то принимался названивать и цветы дарить, мне казалось, что вот она, беда в ворота. А потом я все-таки залетела, как молодежь говорит. В двадцать пять. И плохо так было, тошнило, и я все думала – оно. Ну и не доносила, то ли спазм у меня от страха случился, то ли еще что. Но тогда это облегчением стало. Там еще получалось, что роды на осень приходились, ну ты понимаешь. – Кэтрин кинула в чашку таблетку искусственного сахара, та зашипела, пошла пузырьками. – Ненавидела я этот дождь, а вот теперь мы с ним соседи по лестничной клетке.
Кэтрин отхлебнула чая. Оленька молчала.
– Знаешь, есть соседи, с которыми всю жизнь в одном доме живешь и привыкаешь к ним, к их странностям. Дед обитает дверью напротив, и когда у тебя в семье скандал, он в курсе дела. Он знает, во сколько ты домой возвращаешься и кто к тебе ходит. Ему делать нечего, и он в «глазок» глядит, когда лифт на этаже останавливается. И говорит он тебе всегда одно и то же, часто именно то, чего ты слышать не желаешь. Ну, какую-нибудь свою стариковскую гадость. Вот и дождь этот дурацкий для меня – как тот старикашка. Приходит и шуршит за окном: нет ребенка, нет ребенка. Или лупит по стеклу: одна, одна. Так и слышу: Кэтрин, Кэтрин, Кэтрин. Ненавижу это имя, эту книгу, отца своего ненавижу, покалечил меня. Это из-за него, только из-за него я проиграла жизнь. И старикашка всякий раз напоминает. Хоть я и так помню. Но это как пальцем в рану. Уээл… привыкла.
Она говорила скорее устало, чем горько.
Оленька подумала, что Кэтрин совсем не истеричка, как ей показалось два дня назад.
– Заберешь цветок?
41
«Вытащить бегемота из болота» оказалось задачей куда более легкой, чем думалось Оленьке. Кэтрин готова была идти куда угодно, она звонила Пете и давала ему строгие указания по поводу папиной кормежки. Сходили на выставку в какую-то разрекламированную галерею (не понравилось) и на показ мод молодых дизайнеров (Оленькина однокурсница Юля пригласила). Юля оглядела Кэтрин, и Оленька подумала, что глупее глупого было тащиться туда, где с одеждой не шутят. Кэтрин все просекла, стянула губы в нить и затаилась. Разговорить ее удалось только на обратном пути.
– Кэтрин, ну ты же сама знаешь, что махнула на себя рукой. Займись собой, в конце концов. И выброси ты этот дурацкий плащ, ему сто лет в обед.
– Нормальный плащ.
– И не затягивай его так, на тебя смотреть больно. Тебе дыхание не спирает, нет?
– Талия – это все, что у меня от молодости осталось. – Кэтрин помолчала и ехидно добавила: – Это потому, что я не рожала!
Типа, недолго тебе радоваться, разнесет так, что мало не покажется.
Оленьке расхотелось давать Кэтрин советы. А на следующий день она сказала, что ей надо к мужу, болеет как-никак.
42
Потом Володик вышел на работу и снова стал забирать Оленьку.
Вот и славно, кому охота шастать по холоду, да еще и с мадам, у которой закидоны.
– Пойдем куда-нибудь? В кино? Я лет пять в кино не была.
– Кэтрин, ты же знаешь, за мной муж сегодня заезжает.
– А завтра?
– Ну… и завтра, наверно, тоже.
– Все ясно.
Обиженное такое «все ясно». И – тишина.
Интересно, что ей ясно? Володика не было неделю, Володик вернулся. Кстати, он был совсем не в восторге от ее поздних возвращений. Ей теперь что, отношения в семье накалять? А чего ради?
– Я так и знала.
– Кэтрин, ну что, что ты «знала»?
– Знала, что тебе до меня дела нет. Как и всем.
– Кэтрин…
– Ничего. Вот сдохну, порадуетесь.
– Кэтрин!
– Уээл… я пошла.
43
А потом Кэтрин сдалась. Она уже не рыпалась никуда, но по-прежнему чуть что, затягивала свою песню. И даже когда рассказывала интересные вещи – о людях, которых встречала в жизни, о времени, в котором прошла ее молодость, – потом как-то незаметно сползала в заезженную колею. Начиналось все безобидно. Например, так:
– Когда я на курсах гидов училась, чтобы экскурсии по Кремлю водить, у нас там был такой тип, вылитый Хлестаков гоголевский. Врал без конца. Нет, ну с преподавателями был ниже травы. А так – врал. И такой фамильярный был, жуть. Бабник, само собой. Кстати, рассуждал о «папе Хеме», высокомерно так: мода-то уже прошла. Ты же понимаешь, каково мне было слушать его «пролистал, ничего особенного». Кстати, я тебе не рассказывала, как Хемингуэй в госпиталь попал?
И Оленька велась на это, чего же нет. Мотала головой.
– Уээл… Ну так он ведь ужасно хотел на войну, а его не брали, из-за зрения. Но он как-то извернулся и устроился шофером санитарной машины. Полез на передовую, и его там ранили, на австро-итальянском фронте. Потом двести двадцать семь осколков из обеих ног извлекли.
– Надо же, есть люди, которые на войну рвутся. – Оленька поежилась. – Я бы ни за что…
– Да ты дальше слушай. В госпитале он влюбился в медсестру. Ему было то ли восемнадцать, то ли девятнадцать лет, а ей двадцать шесть. Агнес ее звали. А сестрам нельзя было амуры крутить, между прочим. Она ему письма писала… а потом говорит, знаешь, молод ты для меня. Со старой женой счастья не будет. Но я тебя люблю и все такое, прощай, выхожу замуж за итальянского графа. Ну, он страдал, а потом оказалось, что родственники графа объявили Агнес авантюристкой, которая до титула дорваться хочет, и костьми легли, чтобы браку помешать. И помешали. Села она на корабль и поплыла себе обратно в Штаты, вся такая несчастная. И знаешь, что Хемингуэй сказал, когда узнал об этом? «Надеюсь, она споткнется на пристани и выбьет себе передние зубы».
– Злой какой.
– Ну и злой! Правильно. Нечего ей было кобениться.
Странно слышать такое от человека, который столько пережил.
– А ты догадалась, в какой книге он их отношения описал?
– Ну… в «Оружии», наверно?
– Ага. Я даже думаю, он специально героиню на тот свет отправил. От злости.
– Кэтрин, при чем тут злость. Это книга. Мне тоже хотелось бы, чтобы концовка была другая, но есть же понятие творческого замысла, что ли…
– Да! – В голос у Кэтрин шустренько втерлись брюзжащие интонации. – Если бы не его «творческий замысел», у меня была бы нормальная жизнь. – Губы поползли. – Вот скажи мне, зачем я живу?
– Кэтрин, ну как я могу…
– Не можешь, правильно. А знаешь, почему?
– Ну и почему?
– А потому что тебе все равно.
– Кэтрин, прекрати.
– Уээл… Ясно мне все.
И Оленька понимала, что надо помалкивать, но не выдерживала, закипала:
– Что? Что тебе ясно?
Кэтрин не удостоивала ее ответом. Отставляла чашку, сажала на нос окуляры.
У нее делался вид переводчика, чрезвычайно поглощенного своим нелегким трудом.
44
Кэтрин взяла манеру звонить по выходным.
– Ну? Что делаешь? – спрашивала умирающим голосом.
Чтобы ее развеять, Оленька принималась рассказывать какой-нибудь фильм, принесенный Володиком из проката и просмотренный «вот только что». Потом как-то удавалось избавиться, «завтра увидимся – поболтаем». Завтра, на работе.
В «Глобусе» про Оленькину беременность уже знали. Никто в глаза не шипел, да и что шипеть, ведь нашли замену-то. Когда Кэтрин надувала губы (без этого никуда), Оленька боялась, что та возьмет да и «потеряет» телефон юной корректорши. И даже бросила в запале, мол, я не удивлюсь, если…
Кэтрин обиделась. Она по-настоящему горько обиделась. Это было видно.
Да, она была занудой. Малость тронутой. Какой угодно, только не подлой.
В тот день Оленька попросила Володика заехать попозже и очень мило посидела с Кэтрин в кафе у метро.
45
Когда живот прилично вырос, Оленьке позволили брать работу на дом. Володик приезжал в редакцию, забирал тексты, сдавал вычитанное. Кэтрин звонила, справлялась о здоровье.
Потом у Оленьки начался отпуск по беременности, и она просто сидела дома, спала много. Кэтрин ненадолго оставила ее в покое, а потом взялась за старое.
Услышав в телефонной трубке первые брюзжащие переливы, Оленька торопливо заявляла, что явился Володик (свекровь) и ему (ей) срочно надо позвонить. Кэтрин, не будь дура, смекала, что дело нечисто.
– Хочешь от меня избавиться, да?
– Нет, Кэтрин, что ты. Просто муж обещал одному мужику с работы, что до… девяти что-то там ему сообщит. – И добавляла недовольным тоном, чтобы совсем запутать: – В этом доме я даже не могу по телефону поболтать!
Кэтрин не верила. А Оленька не решалась просто положить трубку.
– Пока? – мямлила она.
– Все ясно, – заявляла свое коронное Кэтрин.
– Кэтрин, я не могу говорить. Я тебе звякну.
Оленька не звонила. Вернее, звонила, но редко. Чтобы все-таки проведать.
Когда трубку брал папа, Оленька говорила «извините» и давала отбой.
– Я твоего отца боюсь, – признавалась она. – После того, что ты рассказала…
– Ты мне звонила! – Кэтрин так радовалась, что Оленьке стыдно становилось. – Да я же дома была, просто телефон не услышала! Весь вечер просидела, проскучала. А папу ты не бойся.
Конечно, Оленька не боялась. Но «папа» позволял ей сказать с почти чистой совестью: «Я тебе звонила».
Другими словами: «Я о тебе помню».
Другими словами: «Ты не одна».
И еще другими словами: «Ты не сдохнешь, Кэтрин. А если… то это будет не к нашей радости».
Вот какая начинка у примитивной фразы «Я тебе звонила». А папа – это всего лишь непреодолимое препятствие. Ничего страшного. В другой раз поболтаем.
46
– Тебе нельзя волноваться! Я скажу ей, чтобы она телефон наш забыла! – Володик кипятился, долго же до него доходило. Подруг разогнал, а Кэтрин чуть не прощелкал. – Я думал, она взрослая женщина, у вас деловые контакты! На тебе лица нет!
Конечно, лицо на Оленьке было. Только серенькое такое лицо. До родов оставались считаные дни, на Оленьку то и дело накатывали волны тихого ужаса. Она всегда боялась боли.
Тут-то ей и понадобился Володик. Он сидел с ней, держал за руку, говорил что-то мягко и уверенно. «Мне страшно», – мямлила Оленька. И он всякий раз отвечал ей что-нибудь вроде: «Ну ты же у меня храбрый заяц» или «Ну я же с тобой».
В тот день Кэтрин позвонила, когда он был еще на работе. А Оленьке так хотелось внимания, прямо сейчас.
– Кэтрин, я боюсь. Мне сегодня снилось, что ночь, я бегаю с животом по каким-то пустынным улицам, ищу больницу, вот-вот рожу, а кругом пустыри, и в домах нигде окна не горят, и муж куда-то пропал. Захожу в будку, пытаюсь звонить маме, и попадаю на какую-то старуху, и почему-то все хочу узнать у нее, наш ли это номер, а она хихикает и не говорит… И еще собака за мной уцепилась. А я думаю – вот родится у меня ребеночек, а собака его и съест. Я закрылась в будке и решила, что там и стану рожать. И последнее, что помню, – будто уже все начинается, и глаза собачьи через стекло. И в глазах что-то такое нечеловеческое…
– Да… Не к добру.
– Что?
– Не к добру, говорю, сон. Но, может, обойдется. Сегодня у нас… пятница? Мда. Сон с четверга на пятницу… А я дозвонилась Коле. Только что.
– А-а…
– Оля, он даже трубку не взял! Я слышала, отчетливо слышала, сказал секретарше: «…ня нет».
– Нянет? – тупо повторила Оленька.
– В смысле «меня нет», я обрывок слышала. Что я ему сделала?
– Я не знаю, Кэтрин, – Оленьке захотелось лечь. Она подумала, что и правда – сон с четверга на пятницу, жди беды.
– Значит, не знаешь.
– Нет. Никто никому ничего не делает. Просто все кончается когда-нибудь.
Кэтрин вздохнула. Так вздыхают, набрав много воздуха и выпуская его короткими порциями, потому что в горле ком и ком мешает.
Обе молчали, и Оленька решила, что первой и слова не скажет. Но играть в молчанку было глупо.
– Ты еще на работе?
– Да, – загробное. – Сейчас домой потащусь.
– Ну давай.
Молчание.
– Кэтрин. Пройди по улице, развейся.
– Там холод собачий.
Собачий. Глаза через стекло.
– Кэтрин, иди домой, а завтра созвонимся.
– Не хочешь со мной говорить?
Когда пришел Володик, на Оленьке было лицо. Только серенькое такое.
47
Оленька сидела у окна и рассеянно смотрела, как ребятишки в парке играют в салочки. Одна девочка всякий раз, когда ее догоняли, останавливалась и закрывала голову руками.
Воскресенье. Вечернее солнце.
Когда зазвонил телефон, Оленька позволила мужу подойти, снять трубку и сказать: «Ее нет».
Она знала, что Кэтрин не поверит, но ей было все равно.
48
«Роды прошли успешно», – однообразно сообщала свекровь, наярив номер очередной подружки. И бурное: «Я теперь бабушка, можешь себе представить?»
Совсем другой мир – памперсы, игрушки, а там, в самой глубине этого мира, – теплый комочек. Степа родился с длинными черными волосиками и крохотными ресничками.
Володик взял отпуск на месяц и сидел дома, нянчился, в прямом смысле слова.
Оленька приходила в себя, хотя выспаться никак не удавалось. От свекрови пользы было ноль, зато много суеты. Постоянно приезжала мама, иногда – с отцом. Свекор притащил в дом заводного медведя, хищно вращавшего глазами, и Степа плакал всякий раз, когда медведя заводили. Не мог привыкнуть.
Восемь месяцев, как один день.
Оленька как-то присела на диван, начала вспоминать. Год назад (будто в прошлой жизни) она работала в «Глобусе-Жлобусе»: Хомяков, Антон Верблюдович, секретарша (как ее?), Кэтрин.
Кэтрин больше не звонила, после того, как Володик…
Даже после родов.
Ну и… ладно.
49
Володика по работе услали на три дня в Нижний Новгород, он обещал позвонить, как в гостиницу заселится. Когда раздался телефонный звонок, Оленька была уверена, что это…
– Хай!
– …Кэтрин?
– Я ненадолго.
– Кэтрин! Молодец, что позвонила! А я все думала тебе набрать… но, знаешь, так к вечеру забегаешься, сил нет. Как ты?
– Да у меня все о’кей.
– Правда? Вот здорово. А ты…
– А я насчет денег. Премию тебе выписали. Всем выписали – за прошлый год, и тебе тоже. Скажи мужу, чтобы заехал, забрал.
– А много?
– Нет, конечно.
– A-а… Ну и на том спасибо. Я ему скажу.
– Только пускай завтра приезжает. Последний день выдают. Хотела тебе раньше позвонить, но не до того было.
– Да нет, Кэтрин, спа…
– Говорят, у тебя мальчик.
– Степа.
– Хороший мальчик?
– Конечно, хороший… Кэтрин, хочешь, как-нибудь заезжай.
– Не знаю… Некогда мне.
Как-то странно она разговаривала. Больно… благодушно. Оленьке вдруг захотелось поболтать. Немножко.
– А как там моя последовательница?
– Корректорша? Нормально. Приятная девочка.
– А что…
– Уээл… мне идти надо. Муж скоро вернется, а у меня еще ничего не готово.
– Кто? – переспросила Оленька.
50
– Ты замуж вышла?
Кэтрин ответила с глубоким безразличием в голосе:
– Нет. Не замуж. Просто живем вместе. Зачем мне замуж? Я ж не девица девятнадцатилетняя.
– Правильно, – подхватила Оленька. – Бумажки – ерунда. А это случаем… не Коля?
Неужели за восемь месяцев Кэтрин умудрилась познакомиться, полюбиться и съехаться? Нет, это мог быть только знаменитый Коля.
Кэтрин помедлила:
– Да.
– Что, из семьи ушел?
– Ушел.
– А почему? – глупо спросила Оленька.
– Потому что я забеременела.
– Кэтрин!
– Да.
– Кэтрин, ну какая ты молодец! Вот видишь? Видишь? Я же тебе говорила! И как ты? А вы что, снова тогда встречаться начали?
– Начали, – Кэтрин была довольна; довольна, как обожравшийся рыбы кот. – Уже пять месяцев. Живот огромный.
– Ну уж и огромный. Помнишь, у меня…
– А у меня – огромный! Коля крупный мужчина!
– Кэтрин, ну ты чего, тебе нельзя нервничать. Огромный так огромный.
Кэтрин сразу успокоилась и сказала миролюбиво:
– Пойду я. Не забудь мужа в бухгалтерию заслать.
Оленька вспомнила, что завтра днем собиралась заехать мама – на пару часиков. Пока она будет здесь, можно смотаться в редакцию. Деньги нужны.
51
Выходя из дома, Оленька заметила зонт, который когда-то одалживала у Кэтрин, да так и не вернула: торчал из-под свалки барахла на обувном ящике. За окном серой марлей полоскалась осень.
– Мам, дождь идет?
Мамин плащ был прохладным, но не сырым.
– Нет, но зонтик возьми.
Оленька сунула Кэтринов зонт в сумку и выскочила на улицу.
Ей так приятно было просто идти к метро, давно она никуда дальше парка не выбиралась. Пускай сыро и серо. То-то Кэтрин удивится, ее увидев. Надо же, как все сложилось, жизнь штука непредсказуемая… Правда, Коля жук еще тот, надо думать: явился на готовенькое. Квартиру, сказала Кэтрин, продадут (прощай, Старый Арбат), купят две большие в Марьино, в одном доме на разных этажах (Петю с папой с глаз долой, но не вон из сердца). Да оно так для всех лучше… И голос у Кэт изменился сразу. Если все будет хорошо, можно «дружить семьями». Кэтрин нормальная тетка. Просто она была очень несчастной, и тут, конечно, мертвый взбесится. А теперь с ней говорить – одно удовольствие. Деловая такая – «муж вернется, а у меня ничего не готово». А как она про плащ сказала… «Ты была права. Коля его выбросил. У меня теперь новый. Бежевый. Только вот на животе еле сходится». – «Ничего, – сказала Оленька. – Через четыре месяца сойдется». И они засмеялись.
Много ли бабе для счастья надо.
52
Когда Оленька вышла из метро, небо было мышиное, влажное. Казалось, там, наверху, медленно наклоняли гигантское алюминиевое ведро со стылой водой. Оленька побежала вдоль бледно-желтых фасадов и пять минут спустя нырнула в калитку, прорезанную в высоких чугунных воротах. Проскочила через двор: на земле под дикими яблонями уже валялось несколько яблочек. На детской площадке бабушка уговаривала внука идти домой, а тот кричал «Не пойду!» и даже ударил бабушку лопаткой.
Оленька дернула тяжелую дверь и оказалась в знакомом узком коридорчике – суковатая палка: сучок справа – бухгалтерия, чуть дальше слева – дирекция, еще дальше справа – нора Хомяка. Оленька стукнула в бухгалтерию.
Бухгалтерша с неизменной бледно-рыжей химией ела беляш, откинувшись в кресле.
– Олечка! Сколько зим! Ну как малыш?
Оленька рассказала немножко. У бухгалтерши на подбородке осталось масляное пятно от беляша, но Оленька не решилась сказать об этом. Она взяла деньги и спросила:
– А Кэтрин здесь?
Конечно, Кэтрин была тут, конечно.
Оленька дошла до их комнаты, там никого не оказалось. На своем столе она увидела ворохи бумаг и подумала, что новая корректорша никуда не годится. У Кэтрин на столе ничего не лежало, только пузатый очечник и ручка. «Наверно, только притопала», – подумала Оленька и положила на край зонтик. А когда выходила, столкнулась в дверях с молоденькой девочкой.
– Извините, – девочка села за Оленькин стол, – вам кого?
– Не знаете, где Кэтрин? – спросила Оленька вежливо, поймав себя на мысли, что здороваться с малолеткой неохота.
– Она вышла покурить.
– Спасибо.
Кэтрин курила, как правило, когда психовала. «Что у нее еще стряслось? – Оленьке пришло в голову, что Кэтрин поругалась с мужем. Скажу ей, что в ее положении о куреве забыть надо». Оленька почувствовала себя зрелой, опытом умудренной.
Она заглянула в курилку, но там никого не было. За окном совсем посерело, и комната походила на склеп. В окне Оленька увидела Кэтрин: та сидела на качелях посреди пустой детской площадки с сигаретой в руке. Похоже, вышла, пока бухгалтерша выспрашивала про ребенка.
Оленька остановилась у окна.
Кэтрин вглядывалась в небо, задрав подбородок. Лицо у нее ничего не выражало. На ней был ее черный плащик, как обычно, туго стянутый поясом, отчего нижняя часть плаща походила на убогий кринолин. Кэтрин не двигалась, просто сидела и смотрела вверх, окаменевшая, как статуя. Потом по стеклу, прямо у Оленьки перед глазами, саданула первая косая капля. Кэтрин поднялась, отбросила сигарету и направилась к крыльцу.
Оленька слышала, как стихли в конце коридора шаги. Немного погодя она пересекла совсем потемневшую комнату, толкнула неподатливую дверь и пошла домой под дождем.
Часть вторая
ОЛЕНЬКА
1
– Кто ее спрашивает?
Будто он не знал кто. Стоял в передней перед зеркальной дверью шкафа с телефоном в руке. Зеркало отражало усталую физиономию. Усталая физиономия, и на полу – белый детский носочек.
– Ах с работы… А вы в курсе, сколько времени? Будьте любезны, после одиннадцати звоните ей только на мобильный.
Вот так смотришь в зеркало и чувствуешь себя дерьмом. Полным дерьмом.
– Не отвечает? А что вы от меня-то хотите? Ее нет.
Твою жену зовет к телефону хам, с которым она путается, и ты прикидываешься, что раздражен из-за позднего звонка.
А что еще делать? Дуэль? «Господин Главный редактор, или как вас там, пожалуйте к барьеру». У Степки как раз пара пистолетов завалялась, палят пластмассовыми шариками. Довольно больно. Можно на сабельках из фольги поупражняться.
Четвертый месяц абсурд этот длится. Хотя что тут абсурдного? Будто он не знал, что сбежит она, поздно, рано ли. Выходит, что не так и рано оно все закрутилось. Степке скоро пять.
Забыла в сумке мобильный, ускакала к Алене. Сидит там третий час. Она или является после полуночи, или у Алены торчит. Иного не дано. А мобильный весь вечер – тирлинь-тирлинь – придушенно. Если сейчас зазвонит – ответить.
Сказать: встретимся, что ли, Главный редактор? А, Николай Сергеич?
Откажется – значит, трус. Значит, дела ему до Ольки нет. Согласится…
Тирлинь-тирлинь.
Дернуть «молнию» на сумке, нырнуть рукой в нутро, тирлинь-тирлинь звонко выплескивается. Где ж этот телефон… Пальцы шарят во внутренностях: ручка, кошелек, блокнот, платочки бумажные, упаковка лекарства, флакончик духов (сам выбирал). Тирлинь-тирлинь, еще чуть-чуть – и автоответчик включится. Подхватить неловкими пальцами: маленький дамский телефончик, скользкая рыбешка, вырывается, переливается, верещит.
Смелость это или отчаяние?
– Алло.
В телефончике, в серебристой рыбешке, – замешательство. Но трубку не бросили.
– Простите? Я думал, что на мобильный звоню. На сей раз.
Удивительное дело. Голос спокойный. Низкий, можно сказать, красивый голос, но главное – твердый. «На сей раз», – с такой дружественной усмешкой. Мол, не хотел более беспокоить, прости великодушно, брат, ошибся. Этот тип будто в дом к кредитору звонит, а не к человеку, у которого рога скоро под шапку не влезут. По его милости. А вот ему, Володе, не по себе.
– На сей раз – на мобильный. Ольги нет… Слушайте… Я знаю… Я хотел бы…
В серебряном телефончике тишина, но она наполнена чем-то. Чем только, не понять.
– Я встретиться хотел бы. С вами.
Пауза. Никак на том конце думают – пойти сохатому навстречу или вышутить его.
Затем – ровное:
– Хорошо. Завтра я буду в редакции, скажем, в половине третьего. К трем уже народ начнет подтягиваться. Полчаса устроит?
– Да.
Пауза.
– Ее действительно нет. Она у подруги, на другом этаже.
– У Алены?
Осведомлен, черт. Или это демонстрация силы? «Знаем мы все про подруг, и какой кафель у вас в сортире, тоже в курсе. Наблюдали». Чего ж ему теперь церемониться. Карты на столе, король-дама-валет.
– Вы хорошо информированы.
Еще одна короткая пауза. Самое время завестись и затеять перепалку.
– До завтра.
Не успел ответить – трубку положили.
2
С Аленой Оленька познакомилась во дворе – гуляла со Степой, а Алена вывезла на коляске Юлю. Алена шла по тротуару со скоростью задумавшейся черепахи, смотрела в небо. Коляска – пузатая сиреневая, увешанная рябящими в глазах финтифлюшками, мечта младенца, – катилась, подцепив на колесо невесть откуда взявшийся жухлый лист.
Оленька заулыбалась Алене издалека – мамаши, чад выгуливающие, популяция особая, они быстро сходятся, у них всегда есть тема для разговора, они нужны друг другу. Им скучно. Оленька скучала не меньше прочих, и даже больше: дом был новый, полупустой, и рядом стояли два подобных; гулять приходилось порой в полном одиночестве. Степа страдал в первую очередь. Ему было невесело до такой степени, что, завидев сиреневое чудо на колесиках, он бросился к нему, непонятно на что надеясь. Вдруг оно явит нечто говорящее, способное кататься с горки?
Алена не видела ни Оленькиных приветственных улыбок, ни топавшего навстречу Степана. В коляске поверх одеяла лежал листок бумаги и карандашик. Маленький карандашик из ИКЕА. Алена сочиняла стихи.
Когда стихи лились легко, она бросала все, недопеленывала Юльку, картошку варившуюся забывала на плите, и они шли трещинами в высохшей кастрюльке: злые жгучие картошины. Потом Юлька допеленывалась, картошка стыла: Алена бродила с улыбкой блаженной, ждала, когда можно будет перечитать. Сразу никогда нельзя, надо отстраниться, чужие глаза нацепить, отвлечься, отвыкнуть от текста. Стихи она никому не показывала. Вообще никому. Потому что если окажется, что нехороши они… Нет, лучше подождать еще три года. Как тридцать стукнет, она соберет самые лучшие и отправит в какой-нибудь толстый журнал. И тогда все выяснится. Тридцать лет – рубеж: начало нового, старому конец. Или дальше идти, в новом качестве, или – уже больше никогда ни строчки, никогда.
Алена катила мягко покачивавшуюся на рессорах коляску, Юлька посапывала, по небу ползло растрепанное, будто со сна, облако, и Алена пыталась приручить этот образ – облако, задремавшее над океаном и проснувшееся над уродливыми городскими высотками: изумленное, спешащее прочь. И Оленька прошла бы мимо этой странной блондиночки, и не случились бы полночные посиделки на Алениной кухне на головокружительной высоте двадцать первого этажа, и разговоры, и все-все, если бы Степа не вцепился в край сиреневой коляски с криком: «Кто в теремочке живет?» – Алена очнулась, Оленька схватила Степу, Юлька захныкала, а Степан, обесенев, заладил страшным голосом: «Хомяк! Хомяк!» – и пытался запустить пятерню в коляску.
Юльку прозвали хомяком, а Степана записали в женихи. В тот день жизнь дала замечательный крен: Оленька приходила с работы, укладывала Степу и взмывала в лифте на двадцать первый этаж. Володик (последние два года неохотно отзывавшийся на Вовку) поначалу обрадовался новой компании, в первый же вечер позвонил Оленьке на мобильный и отрапортовал: Степка спит здоровым детским сном, я поднимусь к вам ненадолго?
Его встретили сдержанно. Он обошел небольшую двушку, до ума, как и все квартиры здесь, не доведенную, но уже обжитую (когда весь день сидишь дома, чего ж не обжить), похвалил планировку (кто ж ей на все это деньги дал?), восхитился видом из окна и поймал злобный взгляд Оленьки.
Оленька ратовала за верхние этажи, а он настоял на третьем, на одной из двух квартир, выходивших окнами на крышу пристроенной к дому аптеки. Размером этот козырек представлял собой площадку, на которую мог спокойно сесть вертолет, и начисто перекрывал вид из окна. Аргументы у Володика были железные: напополам с соседями получим в пользование огромный кус, о котором другие жильцы только мечтать будут. Летом там можно загорать, обедать на свежем воздухе, Степке наливать резиновый бассейн. Гостей слишком много? Пожалуйте на крышу. Зимой в снежки можно играть, буквально из дома не выходя. А еще поставим кадки с искусственными цветами, и круглый год за окном будет райский сад, поливать не надо. Словом, уговорил, заболтал, как обычно.
Яйцо шмякнулось точно на вынесенный столик, на нежно-голубую скатерть по случаю приема гостей. Рассесться не успели: Володик демонстрировал доставшуюся с колоссальной скидкой душевую кабину (две внушительные царапины на дверце), Оленька была на кухне, а вот Степа крутился возле стола на козырьке. Видимо, хулиган метил в Степана, не соображая, что яйцо, пролетевшее не один десяток метров, оборачивается камнем, из пращи пущенным. Обедать на улице расхотелось.
