Текст книги "Однажды осмелиться…"

Автор книги: Ирина Кудесова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Да? Странно. А как же лев?

– И ты туда же… Видишь ли, «легко быть храбрым, если лапы шире швабры»…

– Это была цитата?

– Ну типа того.

– Догадался. Я ж дремучий человек, Оля. Так почему мышь-то храбрее?

– А что ей остается, как не храброй быть?

Посмотрел внимательно:

– Да нам всем только это и остается.

67

– Адрес твой надо было в навигатор забить, не подумал.

– Да я знаю, как ехать. Сейчас направо.

Молчание.

– Теперь прямо и во-он там налево.

– Я тебе потом, если хочешь, дам этот фильм посмотреть. Должен понравиться – раз храбрые мыши интересуют. Съемки шли тринадцать месяцев в Антарктиде.

– Где? Это случайно не про пингвинов?

– Точно. Про императорских. В русском прокате – «Птицы-2». Но не люблю я, когда названия передергивают.

– Да, я слышала. Отважные пингвины.

– Вот-вот.

– Налево. И опять налево. Вон мой дом.

Остановились у подъезда.

– Спасибо тебе.

– Да не за что в общем-то. Приятно было побеседовать со знатоком литературы.

Оленька отстегнула ремень безопасности.

– Да какой я знаток… Просто ребенку стих недавно читала. Вот у меня соседка… вернее, подруга, Алена, она, наверно, часа три может без остановки, да наизусть.

Шлыков приглушил мотор.

– Восхищаешься? Завидуешь?

– Вот еще.

– Ну давай как-нибудь в гости к ней сходим. К соседке твоей.

– Да? Не знаю… Ее сейчас нет. Уехала.

– Когда приедет. Спешить некуда. Ну ладно, с праздником тебя.

Потянулся, Оленька на секунду растерялась, – но нет, коснулся губами щеки.

– Кстати, если хочешь, могу забрасывать домой. А то чего мужа гоняешь. Мне ж нетрудно.

Едва сдержала улыбку.

68

– Супруг не ревнует? – Нико не отрывал глаз от дороги.

– Я сказала ему, что меня Серега отвозит.

– А Серега безопасен?

– Ну уж безопаснее, чем некоторые.

Иногда разговоры по пути домой не клеились – если Нико был раздражен или устал. Иной раз спорили о работе, и Оленька втайне жалела, что время тратится на то, чему место в офисе. Когда беседа становилась слишком личной, Нико мягко, но упрямо сворачивал с нее.

Поначалу скрывали, что Оленька едет не с мужем, – приходилось ей выметаться первой и ждать на холоде. Быстро поняли, что это не выход. Тогда она стала брать ключи от машины, а Нико – парковаться на соседней улице. Оленька ждала в тепле и добре. Но Света что-то учуяла и однажды увязалась за Нико, мол, где ты теперь паркуешься, машины не видно, нарыл укромное местечко, покажи, я тоже хочу. К тому времени Оленька уже сидела внутри. Завидев приближающуюся пару, она не нашла ничего лучше как улечься поперек сидений: головой на водительское. Но Света была не так наивна (Нико обрадовался, увидев пустую машину, – решил, что Оленька забежала в ночной магазинчик). Те двое остановились возле водительской дверцы, и Света столкнулась с лежащей Оленькой глазами. Оленька примостилась на боку, поэтому взгляд у нее получился исподлобья, зыркающий такой. Света что-то сказала, и Нико резко повернулся. Глупо стало валяться; Оленька выпрямилась, в попытке сохранить остатки достоинства. Потом между теми двумя за стеклом произошло подобие ледового побоища, только на словах и очень быстро. Света развернулась и потопала прочь. Нико рухнул на сиденье.

– Дура.

69

Они потом смеялись – ведь Нико ее со злости (или назло?) поцеловал. Света еще маячила вдалеке, может, даже оглянулась. Но Оленьке было без разницы.

И диалог у них получился замечательный:

«– Дура.

– Я?

– Нет, она».

Это было в самом начале марта. Только-только сдали апрельский номер и начали майский.

70

Оленька запретила себе бояться Свету. Да и что та могла ей сделать? Они почти не разговаривали.

Что пугало больше – мысль: куда все катится? К осваиванию заднего сиденья «Субару»? «Давай сделаем это по-быстрому», или как там фильм назывался. Но Шлыков не торопился: не до того ему было. Героиня на обложку никак не находилась, журналист с материалом подвел. Пошла вторая неделя марта, грянули праздники. Свете, Оленьке и Вере вручили по веничку мимозы и по косметическому набору (Серега выбирал; зачем ему только деньги дали).

На Восьмое марта Оленька дозвонилась Алене. У Глеба-кайтера вызнала телефон первой школьной любви дочери Иосифа, у школьной любви выяснила домашний телефон Кочуров. Трубку все время брала противная баба (видимо, жена), и на третий раз Оленька не выдержала и официальным голосом попросила «Иосифа… э-э-э…» – «Александровича», – неласково подсказала трубка. Оленька извинилась, наплела, что она журналистка из Москвы и что «друг знакомого дочери Иосифа… э-э… Александровича посоветовал обратиться к Иосифу… э… Александровичу, потому что сырное производство – очень интересная тема для журнала». – «Какого журнала?» – буркнула трубка. И тут Оленька, заметая следы, отчеканила: «Дом и офис». И торопливо добавила: «Наши читатели хотят знать, как начать свое дело… сыры… это так уютно звучит… По-домашнему». Трубка смягчилась и сказала, что Иосифу Александровичу можно позвонить в офис, вот номер. Все. Алена была у Оленьки в руках.

Если бы не история с Нико, Оленька не стала бы так исхитряться. Алена прекрасно себя показала: за два месяца – ни весточки, ничего. «Подруга». Даже не думает, что о ней тут вообще-то беспокоятся.

Ну потому что ей-то другие до лампочки.

Да. Оленька была обижена. Но на заднее сиденье «Субару» не хотелось. Хотелось по-человечески, красиво. А для этого надо знать, когда появится Алена.

Ключик-то подошел – тот, который с мышеловкой.

71

Нико начинал психовать – в сроки не укладывались. Журналисты тянули с материалами, Света простыла и сидела дома, хрипела в телефон. Да еще и Егор поскользнулся на улице и растянул связку на ноге. В общем, светопреставление. Всю дорогу до дома Нико молчал, гнал, злился на «чайников» и если о чем говорил, так только о работе, в тоне, от спокойного далеком.

– Нико, ну хочешь, я не буду сейчас тебя… обременять.

– В смысле?

– В смысле, не отвози меня, я Володю попрошу…

– А, это. Нет, все нормально.

Нервно так: «Все нормально» – и молчок.

Тишина в салоне.

– Нико? А что, Суш… как его, Шушлебин не прислал статью про суши?

– Нет.

Молчание. Затем раздраженное:

– Это не статья, а интервью. Из Токио мэтр приезжает, дает мастер-класс. Шушлебин выпросил у него полчаса личного общения.

– И что?

– Крутит теперь хвостом. Может, не сделал, может, перекупили.

– А если не ставить материал?

– Мы анонс в прошлом номере дали, не помнишь?

– А, да.

Молчание.

– Нико, а давай сами найдем японца и все у него выспросим.

– К японцу не подступиться. Да он уже, наверно, уехал. И кого я к нему пошлю? Внештатники еле ворочаются. И по-английски только Шушлебин сносно.

Молчание.

– Нико? А можно я схожу к японцу?

72

Конечно, он сказал «нет». Если даже японец и не уехал, то пойди сыщи его. А сыщешь – не подпустят: Шушлебин записывался за два месяца.

Оленька встала пораньше и принялась обзванивать бары суши. В одном сказали, что мастер-класс прошел третьего марта, в японский праздник девочек, а где сейчас господин Коимори Итиро, пес знает.

Имея на руках имя, можно звонить по фешенебельным отелям (не станет же мэтр ютиться в дыре). В отеле попугай берет трубку, а ты официальным тоном просишь соединить с господином Коимори Итиро. На имя среагировали в «Мариотте»: сказали, уже уехал, но могут дать телефон пресс-службы. Взяла, без всякого энтузиазма. Не получилось Нико удивить.

Позвонила в пресс-службу, так уж, просто.

– Hi, can I speak with Koimori Itiro?

– Девушка, можете по-русски…

Да, мэтр отбыл в Страну восходящего солнца. Но никаких интервью он не давал. У старика с английским туго.

– Но наш корреспондент записывался…

– Он, наверно, на мастер-класс записывался.

– Нет, сказал, что господин Итиро ему полчаса выделил…

– Господин Коимори. У них сперва фамилия, потом имя. А как зовут вашего корреспондента?

– Шушлебин.

– Шушлебин, лохматый такой? А, так его с мастер-класса вывели. Была презентация, он напился саке и начал, ммм, неуважительно себя вести по отношению к господину Коимори.

– Правда?

– А что вы думаете… Если у вас есть вопросы, подъезжайте, ответим.

– Но мне нужно, чтобы сам…

– Вы как маленькая. Напишете, что он и отвечал.

73

У них все было: фотографии с мастер-класса, яркие картинки японской снеди, даже портрет Коимори-сана: тощенький такой япоша, в морщинах – будто взяли и хорошенько смяли личико. Сидит на стульчике в этаком золотистом халате.

Как все обговорили, Оленька включила мобильный и обмерла: четверть пятого, и не меньше сорока минут добираться. Едва вышла из офиса, телефон зазвонил.

– Оля, ты где? Шлыков зол.

– Сережа? Я еду. Скажи ему, что японец у нас на крючке.

– Какой японец?

– Ну скажи. Он знает.

Не успела до метро добежать – звонок.

– Оля, что за шутки?

– Нико, я с представителями японца встречалась. Материал есть.

Молчание.

– Ты когда будешь?

Не слишком-то он обрадовался.

– Через полчаса.

– Поторопись.

И трубку положил.

74

– Оля, когда все делают что в голову взбредет, это называется анархия.

– Но…

– Я тебе этого задания не давал. Вообще, ты корректор, а не репортер. Забыла?

Вот так, прилюдно. Света, с красным от сморкания носом, от экрана оторвалась, наблюдает.

– Я хотела…

– Да мало ли, что ты хотела, мне на фиг не нужны представители, мне китаец нужен.

– Японец, – это Серега.

– Ну японец. А не какие-то там…

– Да он никому не давал интервью! Он не говорит по-английски! Он старый и больной! И статью он эту никогда не прочтет, кому какая разница! У них половина ответов была заготовлена, он еще дома у себя на вопросник ответил! И ничего, никто не жалуется! Твой любимый Шушлебин вообще наклюкался и нахамил старикану, вывели под белы руки! Ну давай, я сейчас все порву и в помойку! Выкручивайтесь сами. Мне все равно.

Оленька достала из сумки листы – с подробным рассказом о суши, о становлении мастера Коимори, с его ответами на вопросник, – и исписанные ею самой.

– Не надо так не надо. Только фотографии оставлю – обещала вернуть.

Разорвала надвое листы и бросила в мусорную корзину.

– Все.

Никто не шевелился.

Оленька села за стол и уставилась в компьютер. Она повторяла себе, что сама виновата, инициатива наказуема, Шлыков такой же, как и все. Слезы поднимались, накатывали, она их смаргивала, но было их слишком много.

– Оля, зайди ко мне… с картинками.

Ушел в кабинет.

Оленька поднялась не сразу. Потерла глаза, напрочь забыв, что с размазанной тушью будет больше походить на панду, чем на обольстительницу. Посидела, глядя в экран. Просто глядя в экран, как в пустоту. Вера снова принялась стучать – ведь есть же динозавры, которые все еще приносят от руки нацарапанное. Остальные занялись своим делом. Никто не подошел.

Оленька взяла фотографии и поплелась к Шлыкову.

75

– И бумаги, которые ты так театрально порвала, захвати.

Вернулась к своему столу, достала из мусорки что было.

Молча перебирал фотографии. Посмотрел на горку обрывков:

– Вот тебе скотч, склей их, пожалуйста.

Села здесь же, потянула за хвостик моток липкой ленты, он взвизгнул, заскрипел, раскручиваясь.

– Ножницы есть?

Посмотрел исподлобья.

– Есть. – Протянул. – Ты мне такой даже нравишься.

– А ты мне – нет.

Она понимала, что – хамит. Нико прежде всего начальник.

И она понимала, что ему это не придется по нраву.

Несколько секунд он боролся между желанием одернуть ее и осознанием того, что она права. Не нашел ничего лучшего как выйти, оставить ее одну.

76

Может, это и было похоже на объявление войны. Хотя смешно: воробей против пушки. Прозрачным на просвет клювиком долбит гусеницу танка:

– Я сегодня сама домой поеду.

Это уже когда он склеенные бумажки полистал.

– Если поедешь, я тебя уволю.

77

После истории со Светой – когда она потащилась проверять, не прячется ли Оленька в машине (влюблена она в Шлыкова, что ли?), – выходили вместе. Серега с Егором то ли не придавали этому значения, то ли до лампочки им было.

Сейчас тоже вышли вместе, ни слова не говоря. Нико снова парковался недалеко от подвала – что теперь скрывать. Сели в машину. Все уже разъехались, они последними были.

Оленька пристегивала ремень, когда Шлыков склонился к ней, прижал ладонью плечо к спинке сиденья.

Она увернулась от его губ.

– Не надо.

Отпустил, завел машину. Сорвал с места.

Ехали в гробовой тишине.

Оленька сперва как-то неприятно волновалась, потом задумалась о чем-то. Да, о том, как нехорошо с Аленой вышло. «Я в ближайшие три недели не приеду. Правда, мне кое-какие бумажки нужны…» – «Хочешь, пошлю их тебе?» – «Нет. Спасибо. Не знаешь, Володя не забывает поливать цветы?» – «Он ничего никогда не забывает». (Вот оно что, цветы!) И тут самое время было спросить: Алена, можно мы с Нико… как-нибудь к тебе в гости… пока тебя нет? Но следом за этой мыслью – другая: а вдруг не согласится? Алена, она сиропиться не станет – нет, и весь сказ. Лучше молчать. Все равно в марте не появится, а ключики с мышеловкой, они все там же лежат, Оленька для отвода глаз опять завалила их засохшими кремами и прочим мусором. «Ну как у тебя с начальником-то?» – вдруг спросила Алена. «Все сложно…» – Оленька отчаянно колебалась: спросить про квартиру – нет? И тут Алена выдала странную фразу в своем духе: «Сложно? Да нет, любовь проста, как мыльце». Наверно, какая-то поэтическая ересь.

– И что ты во мне нашла?

Голос Шлыкова пробился извне, издалека. Оленька повернула голову, хотела ответить, но тут как раз последовал крутой вираж, тряхнуло.

– Ты вот берешь и одной левой всех из дерьма вытаскиваешь, – я про китайца.

– Он японец.

– Ну один бес. Ты находчивая, ты интересная женщина. Ты стихи читаешь… про лапы-швабры. А что я?

Оленька молчала.

– Я просто мужик, который пытается что-то делать в жизни. Но таких полно.

– Ты проскочил поворот.

– Черт. Ничего, там еще один есть.

Помолчали.

– Знаешь, как я боялась звонить японцу?

– Боялась? Почему?

– Боялась, что разговаривать даже не станут, а если станут, то откажут; или поймут, что я не настоящий журналист, и посмеются. Боялась, что не буду знать, как с японцем говорить, о чем говорить, что мой английский недостаточен, что я не пойму его акцента, что…

– Трусиха.

– Да, пожалуй… Вот ты спрашиваешь, что я в тебе нашла. Наверно, я знаю, как ответить. Нашла человека, ради которого я готова этот страх перебарывать. Во имя которого готова идти против течения. Как карп. Ты знаешь, что в Японии карп весьма уважаем?

– Нет. А что так?

– За стойкость характера. Это единственная рыба, что может идти против течения и даже по водопаду взбираться. Мне сегодня рассказали. У японца-то фамилия Коимори. Я спросила, что она означает, оказалось, это производная от «кои», карпа.

– Вот чего он суши-то занялся. А «мори», случайно, не «рис» означает?

– Нет, «мори» – лес. Что общего с карпом, непонятно.

– Лесной карп. Обычное явление.

– Мутант.

Нико улыбнулся:

– А Коимори – это Карпов такой японский.

– Не, «Карпов» не от карпа происходит, а от имени Карп. А имя – от греческого «карпос», плод.

– Ты и это знаешь…

– Да нет, у нас просто препод в институте был по фамилии Карпенко. Он и рассказал.

– Слушай, и у нас был Карпенко. Хулиганистый такой.

– А наш все время бегал вдоль доски… Маленький, толстенький, пальчики-сосиски, снует туда-сюда, быстро-быстро, сейчас взлетит. Мы его Карпосоном прозвали… – Оленька отвернулась, посмотрела в окно. Бросила, не поворачивая головы: – Ты понимаешь, Нико, сколько делаешь для меня?

78

Будто перешагнули некую грань. Теперь каждый знал, чем дорог другому. Их переполняла благодарность. Сейчас уже все было бы уместно – и заднее сиденье «Субару», и разговоры – о том, что раньше не приходило в голову спрашивать.

– Ты о чем мечтала в детстве?

– По дороге на дачу обнаружить лесок, где на деревьях растет мороженое.

– И карп с двустволкой прохаживается, охраняет.

– Нет, правда, у такого дерева ствол был бы как эскимо. Подошел, лизнул, дальше пошел… Еще я мечтала, чтобы никогда не случалось дождя.

– Дождя?

– Да. Мне казалось, что тучи когда-нибудь дойдут до земли и мы все задохнемся.

– Страсти какие.

– Да. А ты?

– А я мечтал школу взорвать. Сидел, изобретал порох.

– Изобрел?

– Нет, но пожар дома устроил.

– Да… Лучше бы ты велосипед изобретал…

– Олька, мне кажется, я его как раз с тобой и начал изобретать. Заново проходить всем известные вещи. Мне самому вроде бы известные.

Замолчал. На дорогу смотрит.

– И… что теперь?

Резко съехал на обочину. Наклонился к Оленьке.

Как удержать его? Сейчас он снова возьмется за руль, а через пять минут она войдет в свой подъезд. И назавтра – весь день – он будет чужим, восхитительно чужим, хотя уж все знают, играть не перед кем. Но он и не играет. Это мужчина, он не может жить одной любовью, ему будет душно. Любовью… Она ли это? Но ведь не спросишь. Бросишь: «И… что теперь?» – ждешь, может, скажет хоть что-то – конкретное, зримое. Изобретатель… Ну разве это признание? А как хочется признаний. Но трудно представить себе Нико в амплуа воздыхателя. У него не чувства – а изобретение велосипеда. Сколько этих «велосипедов» у него уже было… И сколько покорежено, отправлено на свалку, без сожаления, безжалостно. Взрослый мужчина, успешный, море шарма. Будь что будет. Пускай потом все разлетится вдребезги. Но минутки радости, кто их отнимет?

– Олька, только номер сдадим, и я что-нибудь придумаю. Если ты не против.

Кивнула, отвернулась.

Как собака теперь – подъедать куски, со стола его жизни упавшие.

А, да. Есть выход. Стать такой, как он.

79

Уже второй материал она подписывает своим именем. Мама показывает подружкам. Вовка, может, и горд, но виду не подает. Отношения натянулись, март идет к концу, с января переспали пару раз, так, скучно. Да и то Оленька тогда просто назло Шлыкову сделала – когда Света про жену доложила. С Вовкой и вначале все было не ахти, что уж говорить, когда семь лет вместе. Одно и то же, одни и те же слова, боже мой, одни и те же, кому скажешь – не поверит. Почему-то Вовка убежден, что «после» надо обязательно что-то изречь. Ласково прошептать. Семь лет шепчет, пластинка заезженная. Правда, эти последние разы ничего не сказал.

Номер сдали.

Ехали домой, Шлыков всех отпустил опять на четыре дня, как когда-то зимой.

А что, если сейчас доедут – уже недалеко, – и Нико скажет: «Ну, до следующего глянца» – ведь уже было так. Он доволен – успели! Ну хорошо, успели. Дальше что?

Почему она, а не он, должна думать – где, когда? Ей что, позарез нужно парад лифчиков устроить? Ей самца не хватает? Как бы не так. Ей просто надо…

Нет, стыдно признаться.

Стыдно самой себе признаться.

Ну ладно. Ей просто надо обладать им. Час, два, три. Полчаса – на сколько приедет. Чтобы только с ней говорил, чтобы близко был, так близко, что и не бывает ближе. Эта невозможность ухватить, этот его деловой вид – она не хочет, не может больше переносить их. Нужна передышка. Нужна близость.

Вот дура. Сама ж говорила – не ловить его. Женщины ловят мужчин, это неправильно, это нечестно. Он бежит, она ставит ему подножку: «Дорогой, я беременна». Мерзавец перепрыгнет, а хороший остановится. Мерзавец и не нужен – катись. А хорошего я буду на цепочке водить. «Теперь ты мой». Как в анекдоте. Зачем это все, боже.

Но она же не ловит, не привязывает. Просто немного, немного близости – разве и того нельзя?

– Кстати, дать тебе фильм про пингвинов?

Решилась:

– Не хочешь вместе посмотреть?

80

Она спросила: «Помнишь, я тебе о подружке рассказывала? Алене? Соседке? Ты еще в гости к ней набивался. – И не дав опомниться: – У нее можно устроить киносеанс. Желательно в ближайшее время, а то хозяйка вернется». – «А где она?» – «Далеко, отсюда не видно. В Нижнем Новгороде».

Молчал, вел машину.

– Я в субботу могу. У нас что сейчас, среда?

Выбирать не приходится – это он выбирает. У него полно дел.

В выходные Вовка дома – решит цветочки полить, а ключика-то и нет. Но не объяснять же это Нико.

– Когда в субботу?

– Часов в восемь.

Ладно, как-нибудь.

– Жена не заругает?

– У нас собирушка на старой работе. Но я обещал вернуться не поздно.

– Понятно. Полчаса-то у тебя будет?

– Ну почему полчаса? Часа два.

– Отлично.

Еще целых три дня – ждать.

А потом целых два часа – быть.

Кусочек со стола для счастливой собачки.

81

Четверг и пятницу была дома. Ключ лежал на месте. Вечером Вовка из квартиры не выходил. В субботу утром – тоже. Катастрофа. Ведь ей «к четырем на работу»: она – за порог, а он про цветочки от нечего делать сразу вспомнит. Пошла ва-банк:

– Алена сказала, ты ее зелень поливаешь.

– Ну, например. А что?

– Почему не говорил?

– А это интересная информация?

– Нет. Но раньше ты все рассказывал.

– Раньше и ты все рассказывала…

Улыбнулись друг другу. По-доброму так… Не роняя улыбки:

– Засушишь цветы. Давай ключ, ладно уж, схожу, полью. Жалко растения. Живые же.

– Я сам.

– А что так?

– Ты на работу идешь? Вот и иди.

– Вот и пойду! – завелась Оленька.

Она совершенно не понимала, что ей теперь делать.

Но уходя ключик прихватила.

Было странное чувство, что тогда, в машине, это она настояла на встрече. Отменить которую из-за Вовки значило бы отсрочить все непонятно на сколько. Вот только что – все?

Почему-то ее фантазия не шла дальше порога. Это казалось самым ярким: звонок в дверь, открываешь…

Выбралась из дома около трех, а Нико обещал к восьми приехать. Значит, сорвется с собирушки – не окончится же она в семь. Но как ни крути, пять часов ожидания.

Всякую мелочь – свечи, белье чистое, полотенце – притащила еще в пятницу, упрятала в шкаф, у Алены там полка как раз пустая.

Хотела поесть приготовить, но потом подумала – на собирушке, наверно, покормят, да и как-то это по-семейному получится – с котлетами встречать. То ли дело фруктовый салат.

Оленька дошла до супермаркета, купила пару яблок, горстку мандаринов, три больших банана, веточку винограда, банку консервированного ананаса. И еще такую белую штуку, мусс.

Главное, чтобы Вовка не вышел гулять со Степой в тот момент, когда она в подъезд заходить будет. А ведь хорошо еще, не навязался отвозить. Пришлось бы потом возвращаться в общественном транспорте.

Страшнее всего было открыть дверь парадного. Оленька так перетрусила, что удивилась, не увидев за ней никого.

82

Пять часов ожидания – в чужой квартире, на пустое брюхо (на нервной почве от съестного воротит), с мыслями о том, что пропажа ключа обнаружена, что хозяйка согласия не давала (как свалится сейчас), что тот, кого ждешь, не придет… Ну и угрызения совести тоже. Люди брак придумали, чтобы вот так угрызало. У них спать с нелюбимым, но по закону – дело чести, а с любимым, но вне штампа – дело, соответственно, бесчестия. Сколько можно быть честной, но несчастной?

А если Вовка начнет в дверь ломиться, вот стыд-то будет.

Надо сделать вид, что никого нет, и все.

Вообще, как мало радости от этого всего.

Хотелось радости – бог с ним, со счастьем. И вот результат: она торчит в чужой квартире, так пусто, так сиротливо, и страшно… не по себе. Раздайся звонок в дверь – он гранатой разорвется. Дожить бы до восьми, а вдвоем уже легче. Хотя Шлыкову – что? Пришел – ушел. Не перед кем отчитываться и оправдываться.

Пусть так. Пусть ее торжество выглядит так убого. Но оно есть, хромоногое, но живое. Сердечко кувыркается – лишь на две стрелки глянешь: осталось три часа, два сорок, два двадцать пять. Оно столько лет лежало дохлой мышью – пускай помечется. Оленька открыла шкаф, достала белье. Или Аленину кровать перестелить, что наглость, или вообще в спальню не соваться. Но в большой комнате неуютно, и даже легкого одеялка нет.

Спуститься домой: «Вовка, я на минутку, плед нужен»… Нет, не смешно.

Перестелить в спальне, там у Алены колонки, музыка, лампочки разноцветные. Такая уютная берложка. Детская кроватка, правда, глаз смущает, но его все смущает, что уж теперь присматриваться.

Две свечи было у Оленьки – фиолетовая и красная. Одну она у кровати поставила, вторую – подальше, на полочку. Аленино цветное белье в Юлькину кроватку сложила; на свою белую простыню бросила стеганое одеяло.

Топталась, как осел буриданов, между вещицами: двумя черными с нитью бусинок цвета слоновой кости и двумя бледно-зелеными, с вышивкой – долгие стебли, филигранные изумрудные лепестки.

Когда она первый раз пришла, заметила на столе блюдце с засохшими кубиками сыра. Теперь в нем лежал жирненький таракан – не всякому перепадет такая вкусная смерть. Таракана вместе с сыром Оленька похоронила в мусорном ведре. Чуть позже сообразила – вот она себя и выдала. Алена поймет, что не Вовка чистоту навел. Да и самому Вовке все ясно станет. Оленька подумала – не выложить ли натюрморт обратно, но уж слишком противно было. Может, ни Алена, ни Вовка и не вспомнят о тарелочке.

Порезала мелко красные яблоки, апельсины, бананы, долго возилась с банкой ананасов – не открывалась. Нашла на одной из полок большую прозрачную чашу для салата, все туда сгрузила. Красиво получилось.

Когда Нико придет, она разложит по пиалам салат и сверху водрузит по шапке мусса (если не съест его раньше: уж больно вкусный).

Стояла у окна, играла тихая музыка, Оленька смотрела вниз, на россыпь огонечков. Сейчас они принадлежали ей, а не Алене.

Под легким платьем – хитросплетения тонконогих тюльпанов, зеленый рай малахитовых лепестков.

83

В двадцать минут девятого набрала номер Нико.

– Еду.

Это короткое неласковое «еду» – сколько раз она слышала его, когда в машине раздавался телефонный звонок – в половине двенадцатого ночи, – и вот теперь и ей перепало. «Еду» – и трубку положил, он за рулем не любит говорить. Осталось только ждать.

Будто нет для него праздника.

Будто он с работы домой возвращается.

Еще скажет, что она его от старых друзей оторвала.

Оленька прошла в спальню, зажгла фиолетовую свечку – ту, что на полочке стояла. Легла на кровать – за окном было пустое ночное небо. Тень от свечки пританцовывала, переминалась, как если бы ждала на холоде троллейбуса. Самыми горькими казались именно эти бескрайние минуты. Тень от свечки. Свежесть простыни под ладонью. Далеко, за стеной, два голоса – мужской и женский.

84

«Что потом?» – спрашивает среднестатистическая Она. «Что сейчас?» – вопрошает Он. Если Он вообще о чем-нибудь вопрошает.

«Что потом?» – думала Оленька. Ей казалось: очень многое зависит от этого вечера (смешно сказать «вечера»: Нико опаздывает почти на час, сколько им остается?) – так много надо было успеть: разглядеть друг друга – положить начало радости и муке или остаться прежними. Когда, как не сейчас, за фруктовым салатом с легчайшим муссом (мусс она почти весь съела…), под пляску пламени свечи, на этом островке, где никого, кроме них, – как не здесь попытаться сделать тот шаг, которого она всегда боялась, – шаг, что ставит тебя слишком близко, так, что чувствуешь тепло и холод того, кто рядом, и холод непереносим, но ты будешь его терпеть – потому что тепло слишком ласково. Ей надо этот шаг сделать. Ей пора. Она и за Вовку выскочила, потому что побоялась сделать шаг – с другим: знала, одно страдание потом будет, ну его, лучше за Вовку.

Но теперь все иначе. После стольких лет быта, заботы о ребенке, нелюбимой работы, отсутствия чуда – ей нужна радость со страданием вперемешку. Этот человек, человек-торпеда, научит ее плавать быстро и ничего, ничего не бояться. Чтобы восхищать его, она станет выше самой себя. Да, она перерастет себя, а потом сама себя догонит. И это будет уже не прежняя Оленька. Пусть кто хочет, тот думает, что это интрижка, тривиальная история, служебный роман. Пускай осуждают за сворованный ключ, за расстеленную простыню. На этой простыне начнется новая Оля: Ольга, не Оленька. Начнется женщина, которая его заинтересует по-настоящему.

В девять ноль пять раздался звонок в дверь.

Ни разу до этого она не обнимала его – вот так, свободно, не в тесноте машины, не украдкой в его кабинете, где он спешил оттолкнуться, мягко отводил ее руки. Целуя, он приподнял ее, теперь она стояла на мысочках и, когда скользнула вниз, уткнулась носом в уголок между шеей и плечом, зарылась в ворот рубашки, когда знакомый одеколон смешался с запахом пока незнакомого тела, она подумала, что выбор ее сделан, и еще – что минута, когда она закроет за Нико эту дверь, будет просто душераздирающей.

85

– Народ только к шести подтянулся. Я ушел в восемь, кого-то так и не застал.

– Жалеешь?

– За двумя зайцами не угонишься. Тем более что один из зайцев весьма привлекателен…

– Но… у тебя же время до десяти? Уже четверть десятого.

– Уйду в одиннадцать. – Остановился у окна. – Ух ты. Здорово.

– Да… Есть фруктовый салат.

– Давай. Я вино притащил, «Côtes du Rhône», пойдет?

Оленька кивнула, улыбнулась. Странно видеть Нико в домашней обстановке.

– Штопор есть?

Бутылка хлопнула, открываясь.

– А как подружку зовут? Забыл.

– Алена.

– Поблагодари от меня лично.

– О’кей, – Оленька подумала, что не стоит рассказывать Нико историю с ключами. Получится, будто она на все готовая. – В комнате ее фотка стоит, она там с дочкой.

Нико ушел в комнату и уже оттуда, задумчиво:

– Девушка с акварели Мари Лоренсен.

Короткий укол: Алена – с акварели? И кто такая Мари Ло… ло… Ладно, все равно. Пусть будет с акварели. Но знакомить их, пожалуй, не стоит.

– Готово. Пойдем… Вино захвати.

86

Виноградина соскальзывает с ложки, катится по подушке, оставляя сладкий белый след, и спрыгивает на пол.

– Ай!

Нико перегибается через Оленьку, поднимает ягоду – первый раз она чувствует его тяжесть.

– Ну что? С ложечки тебя покормить? – улыбается: она уже вторую виноградину роняет. Кто виноват, что они такие юркие.

Он берет у нее из рук пиалу, отставляет свою. И снова – это ощущение: Нико не за компьютером, не за рулем, а здесь, в мерцании свечи, в наполовину расстегнутой кремовой рубашке, как странно. Можно поднять руку и провести ладонью по волосам. Но нет – еще рано. Для нежности еще рано – пока тут место только ласке да страсти. Нежность сродни близости, а близости пока нет. Близость – не катание по кровати; близость – найденное слово, точное слово, которое отзовется там, далеко внутри, войдет иглой в сердце. Был человек, который знал такие слова, – она бежала от него, трусиха. И к кому убежала – к Вовке. Какая глупость.

Она ловит губами дольку мандарина в белых хлопьях, прихватывает зубами ложку. Глаза у Нико смеются:

– Я так сыновей кормил когда-то.

– И… никого больше?

– Хочешь быть единственной в своем роде? Нет, больше никого.

– Знаешь… приятно все-таки это слышать: «больше никого». – Она улыбается. – А в чем я еще уникальна?

Нико ставит пиалу на ночной столик, откидывается на подушку.

– Я уже думал об этом. Какая-то ты… Как сказать… Тебе хочется сильных чувств, но ты их боишься. Вернее, себя боишься. Потому что тебя понесет. И это создаст массу неприятностей окружающим.