Текст книги "Однажды осмелиться…"

Автор книги: Ирина Кудесова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Беллинсгаузен уже давно карт не творил, а прозаически занимался бизнесом, в приступе ностальгии окрестив свою фирму «Каравелла».

Играли в игру «Угадай карту»: надо было без слов показать, например, «Русско-японскую войну». Марина (забыл фамилию) растянула пальцами глаза, затем встала в позицию каратиста, вооружившись воображаемым мечом. Ее напарница (незнакомы) схватила швабру и со свирепым видом ринулась на «врага». Карту угадали.

В восемь часов сорвался – поехал к Ольке. Сомневался до последней минуты – думал позвонить, сказать, что не получается. Но чутьем понял: это будет чересчур.

Олька не только казалась хрупкой – была. Такая какая-то… будто над обрывом замершая, руки назад отведены: обидите – прыгну! Это кого хочешь испугает. Ее можно было поставить в один ряд с фарфоровыми героинями Лоренсен – острая, вся какая-то надломленная. В этой надломленности есть профит: такая любит – кровать разваливается.

Но настоящей лоренсеновской героиней была не она. Слишком много огня: густые краски. Настоящей героиней была ее подружка.

29

– Вино захвати…

Он отрывается от созерцания фотографии: девушка в тонком светлом платье сидит на белой скамейке, в руках – сверток, из свертка видна спящая мордочка недавно притопавшего в мир человечка. Когда-то и его сынули такими же ангелками были… а теперь – обормоты, дерутся, что ни день.

У девушки на снимке странный взгляд. Она смотрит куда-то, но – он готов поспорить – не видит. Или, вернее, видит, но не то, что в зрачке отражается. Ну как сказать… Будто она не здесь. Или – более того: не отсюда.

В этом взгляде ничего нет. Но это не отталкивающая пустота: это пустота принимающая. Подойди к ней сейчас тихонько и возьми с рук сверток – не заметит. Это фотография человека, которого нет здесь. И еще – легкое кремовое платье, под которым угадывается… жизнь.

Жизнь, в которую он не вхож.

Оля ждала в спальне, держала в руках две пиалы. Сделала какой-то немыслимый фруктовый салат, а он сейчас с удовольствием мяска тяпнул бы.

Виноградины то и дело летят на простыню, а то и на пол – зачем она выбрала такие маленькие ложки, не чайные даже, а кофейные?

Перегнулся через нее, поднять ягоду: горячая девчонка, как печка. Захотелось взять – сразу же, без церемоний. Но церемонии нужны – иначе нельзя.

– Ну что? С ложечки тебя покормить?

Принял у нее из рук пиалу.

– Я так сыновей кормил когда-то.

– И… никого больше?

Вспышка: девушка на белой скамейке. Будь это не фотография, а картина, о чем бы она говорила? Стоп. Здесь что-то есть…

– …Нет, больше никого.

Оля что-то спрашивает, и он даже отвечает ей. Но где-то внутри зреет новое знание, пока слов для него нет.

– …ты меня не хочешь?

– Ну как ты могла… – он притягивает ее к себе, целует в губы, тянет платье вверх, отбрасывает. Внезапная мысль: сколько раз он уже делал это движение… И последующее – тоже: когда вслепую воюешь с металлическим язычком, рьяно цепляющимся за свою скобочку, лифчики выдумал мужененавистник.

– Оставь.

Ну и черт с ним. Что же это было? Будто что-то, что слов не требует. Да! Белая девушка на скамейке в летнем платье – она ни о чем не сообщает тебе, ее нельзя «прочесть» – ее можно только выпить: принять в себя не раздумывая, просто принять.

– Николай…

Изображение… Изображение – это зелье.

Одним махом выпить горячее, пряное, доверившееся. Смотрит в глаза: она здесь, вся здесь, впитывает минуты, секунды – всё ее! А та, другая, между двух миров потерянная, – только фантазия, только акварель.

30

Алена вышла на «Смоленской»: так и есть – дождь. А ведь специально ехала пораньше, чтобы по Старому Арбату прогуляться, дуреха. Но дождь приятный, свежий. Хлопнула зонтом.

У метро продают цветы.

Точь-в-точь такие же розы, что Николай притащил в тот злополучный вечер: наверно, тут и покупал – у него же редакция на «Смоленке».

Три белые розы принес, а ведь повода ему не давала. Разговаривали. Приехал около десяти, а в начале двенадцатого в дверь поскреблись. Не иначе как Олька сбежала с работы, не высидев и часа без своего Нико.

– Ты хоть бы позво…

За дверью стоял Ося.

С тех пор все пошло под откос.

31

Последний раз она видела Иосифа в Шереметьеве, под Новый год – спустя без малого четыре месяца после осенней истории с этим его неожиданным приездом. Он пересаживался с одного самолета на другой – с того, что прилетел из Нижнего, на тот, что летел в Палангу. В гости не заехал – сказал, не получалось по времени; нет, просто не хотел. Поехала с Юлькой в аэропорт.

Попросил захватить из дома только одно – фотографию, где они с новорожденной Юлькой сидят на лавочке возле Чистых прудов. Она ездила в город по делу, не знала, с кем оставить Юльку. В эти ее первые месяцы в Москве все было новым и сочинялось легко. На Чистых прудах – белые лавочки, резные тени от листвы, белые же лебеди на зеленоватой воде, и отражения у них тоже белые… Лето, солнце.

Парнишка зачем-то сфотографировал ее, а она даже не заметила – пыталась поймать строчки, слетавшие, как стайка чирикавших воробышков, и бросавшиеся врассыпную – только руку протянешь.

– Эй! – Он сел рядом, тронул за локоть. – Эй…

Повернулась, вернулась:

– Что?

– Я тебя сфотографировал.

– Да? Зачем?

– Красивая… – пожал плечом.

Даже имени своего не сказал – да и ее не спросил: просто сидели, болтали.

– Я с любимой сегодня расстался. Вот так.

– Помиритесь…

– Нет.

– Грустно тебе?

– Не знаю. Забери у меня ее фотографии.

– Ну подумай, зачем мне…

Но он уже подцепил пальцем язычок на фотоаппарате, начал сматывать пленку.

– Они там. Недавние. Не хочу их видеть.

– Заведи себе цифровой фотик. Разлюбил девушку – стер.

– Я не разлюбил. И она не девушка. Она взрослая умная красивая женщина. Держи.

Положил катушку с пленкой на лавку.

– Только не оставляй здесь.

И пошел. Уже вдалеке – оглянулся, махнул рукой.

Ося почему-то особенно любил эту фотографию – рамочку притащил, поставил в комнате.

А та женщина… она так и осталась на проявленной пленке – не печатать же ее снимки. И это было, будто бы она навсегда остановилась на полдороге из небытия к реальности.

32

Это длилось, и длилось, и длилось. Иной раз даже такое случалось: часов в девять являлся Володя – садился, бурчал что-то житейское, потом, как бы невзначай, спрашивал: «Ну что там… у Оли?»; часам к одиннадцати ненадолго заруливал Николай, а ближе к полуночи ломилась Олька, у которой сил не было дотерпеть до утра. Соседи, наверно, думали, что тут сборища тайной секты.

Потом Олька отпустила Николая – отстала, что-то сломалось у нее внутри. И все стало ей неинтересно сразу же: и журнал, и интервью брать, и компания их развеселая. Это все – с Володиных слов, потому что ночные появления ее прекратились. Алена учинила Володе допрос, и тот сперва мямлил, а потом вздохнул тяжело, отвел глаза – как кот, которого сейчас ругать будут. Проговорился-таки.

– Ты сказал, у меня с Николаем – что?

– Ничего. Просто что он к тебе ходит.

– Ты меня ставишь в дурацкое положение, Володя.

– Сама же хотела ей рассказать.

Да, хотела – это вранье поперек горла стояло. Но с Олькой невозможно было слово вставить, невозможно было ее так огорошить…

«Алена! Он же со мной не спит! Ну почему?» – «Может, не любит?» – «Ну что ты всегда все так примитивно толкуешь! У нас сложные отношения…»

Вообще-то она толком не знала, что там у них. С Николаем на разговоры об Ольге было наложено табу: «Иначе наше общение никогда не выберется с уровня сплетни».

«Таких женщин не бывает, – улыбался Николай. – Не могу поверить, что тебе этот сериал в реальном времени до лампочки».

Вот-вот. Этого она тоже не хотела – чтобы называли Олькины ненужные, но все же страдания «сериалом».

Меж тем уехал Ося – обидно уехал, на прощание чмокнул в щеку, а по другой ладонью так провел. Надо думать, что ему это все непросто далось, тем более что ведь отравил себя идеей, будто Николай ему конкурент. Даже смешно.

Ося: теплый, заботливый, принимающий ее – любою. Может, ей не хватало отца, или она просто недополучила тепла семейного, может, у нее эдипов комплекс – какая разница. С Осей – как ни с кем – она могла позволить себе быть безоружной, почти ребенком.

А Николай и не скрывал: его очаровала другая Алена; о той, другой, Ося, может, и не подозревал даже. Женщина мечты, которая кобылу голыми руками остановит, а потом ломанется в горящую избу горшки свои спасать. Николай не хотел быть сильнее – ему нравилось восхищаться ровней; он не думал защищать – ему хотелось биться спина к спине. Как-то сказал: «Женщина должна быть крепкой, как орех: уходишь на войну и знаешь – жизнь ее не раздавит». Вроде бы и прав – она сама всегда за храбрость ратовала, за то, чтобы о ней – ни слезинки, никто; за то, чтобы суметь выжить – без гримасы на лице, более того: с улыбкой. Но если с мужчиной нельзя быть слабой, зачем он тогда нужен? Иногда ей казалось – заплачь она, это его неприятно удивит.

Она переспала с ним первый раз в начале весны, в середине марта. Из Паланги не было никаких известий.

33

Никогда раньше у него не складывалось таких странных отношений с женщиной. Женщина его не любила; тайного или явного интереса у нее к нему не было (деньги, карьера, прочие прелести); порой казалось, что даже уважения и того нет. Спрашивал себя – почему она рядом, и не знал ответа.

«Рядом»… Когда воробышек слетит на лавку, на которой вы сидите, – он рядом? Чирик – и нет его.

И ведь все так любо-дорого со стороны выглядело: ни одной ссоры за весь тот год, что вместе… Вместе ли?

Прошлым летом она поехала в Палангу – сообщила накануне, как будто собиралась за хлебом сходить. Конечно, старпер не конкуренция, но ребенок-то его, и живет она на его деньги. Работу только сейчас начала искать, Юльке скоро три, в сад пойдет наконец-то. (На предложение помочь с работой – отказ: «сама».) Как работать начнет – от денег, сказала, откажется, только на ребенка брать станет. Говорил ей – давай я тебе давать буду – смеется: «А как же насчет ореха?» Это к идее, что женщина не должна присасываться к мужику. Сам предложил ведь, при чем тут присоски? Отказалась.

Вернулась из Паланги – никого видеть не желала. Звонил – трубку не берет. Поехал. Дверь не открыла. Стоял, как дурак, как оплеванный – тут лифт открывается, и нате – знакомые все лица. Первый и последний раз наблюдал его больше года назад, когда он в контору заявился: «Слушайте… я все знаю… я хотел бы…» Так и не понял, чего он хотел: лепетал что-то, глаза отводил. Это вместо потасовки-то. Как только убедился, что у него его Олю никто не отнимает, ожил, можно сказать, расцвел. Но все равно сморчок. И вот это выплыло из лифта.

Выплыло, деловито протопало к Алениной двери. Стукнуло кулачком. То ли не заметил, то ли ветошью прикинулся.

Вернуться от лифтов назад, в коридор, встать у сморчка за спиной: впустит она его?

– Извини, Володя, не могу…

Потоптался, повернулся, аж подпрыгнул от неожиданности.

– День добрый.

– Здрассьте…

– Что, не пускает?

– Нет…

По телефону сказала сморчковскому – ну поднимайся, а пока в лифте ехал – передумала.

– А если она не одна?

– Тогда с самого начала не согласилась бы…

Вошли в лифт, поехали. Ну что – так и уйти, несолоно хлебавши? Тут дело не только в гордости – соскучился ведь невероятно.

– Мм… Как там Оля?

– Нормально.

– Она сейчас где-то работает?

Ольга уволилась еще весной; на ее месте сидела хоть и сто раз грамотная, но безызюмная Галя, Светкой приведенная.

– Работает… – неопределенное. – В командировке она.

Лифт остановился на третьем, двери расползлись.

– Досвидань, – вот так, скороговоркой.

– Слушайте, Владимир…

Остановился. Медленно оглянулся.

– Владимир, у меня с собой бутылка французского вина…

34

Любила она, что ли, своего старикана – без малого неделю скрывалась ото всех. За это время с Володькой-сморчком ну не то чтобы сдружились, но друг друга поняли, можно сказать. В день, когда столкнулись, просидел у него часа три.

Бутылка вина быстро «улетела», но у Володьки «было». Нагрузившись, расхрабрился, глаз сощурил:

– И часто ты у нас бывал?

– Первый раз.

– Рассказывай… А где тогда…

Осекся: то ли сообразил «где», то ли слишком уж откровенно прозвучало.

– Куда Ольга пошла работать, если не секрет?

Из Алены ведь слова не вытащишь: «Если надо, сама тебе скажет». Интересно, как она скажет, если ее след простыл?

– Алена… зараза… – это Володька: похоже, сообразил «где».

– А ты не знал?

– Я думал, у тебя есть возможность гостей принимать…

– Вообще-то я женат, и даже двое пацанов имеются.

– Ах вот оно что!

– Судя по всему, тут никто никому ничего не сообщает.

– Да… Нетипичные у нас женщины… Вернее, у тебя.

Надулся вмиг, смотрит в окно. Пацан его прибежал – полез в холодильник. Один в один как на фотографии. Правда, больше года прошло с тех пор, как Олька ее показывала.

– Не хочешь говорить, где жена работает?

– Да почему, – проследил взглядом за пацаном, что-то сунувшим за щеку и ретировавшимся. – В «Гринпис» она ушла.

– Куда??

Олька увольнялась с таким видом, будто ее в советники президента пригласили.

– Слушай, Володь, ну там же не платят.

И тут Володька завелся.

– Вот-вот. А знаешь, что она мне на это отвечает? Что я зациклен на деньгах. А то, что ребенок растет, что кредит не выплачен, ей на это чихать. У нее же глобальные цели.

– Глобальные?

– Ну ты ж знаешь ее теорию – про Жизнь с большой буквы…

– А, да. Что-то слышал – Алена говорила. Только ничего не понял.

– Ну и ду… – Володька запнулся, но довел дело до конца. – …дурак!

– Чего это я дурак вдруг? – смешно; ведь мог и поосновательней приложить, однако – вот оно, воспитание.

– Она ж тебя Мессией воображала…

И почему-то именно здесь что-то «щелкнуло»: начали ржать, как потерпевшие. Заражались хохотом друг от друга, Володька лупил кулаком по столу, повторял:

– Ваше святейшество!

При чем тут «святейшество», было непонятно, но раз уж на то пошло…

– Слушаю, сын мой!

Из комнаты прибежал пацан, серьезно так посмотрел и ушел.

Олька, как выяснилось, дунула на Байкал – там черт-те что творится: кладут трубопровод недалеко от берега, а ведь в тех краях землю потряхивает время от времени: прорвет трубопровод – прощайся с озером… Экологическую экспертизу проекта подтасовали. Пока строят, километрами вытаптывают все живое, сотни видов растений, многие из которых вписаны в Красную книгу. Да и прочие «прелести»: нерпа гибнет, берега мусором завалены – добрые люди лагеря разбивают, чтобы за теплые месяцы успеть убрать весь этот хлам.

– А Олька-то молодец.

Молчание. Потом – крик души:

– А мне-то что от этого?

35

Все это происходило прошлым летом – будто сто лет назад. За это время ушла Маша. Вернее, из дома выставила – когда сказал ей, что она ничего не добилась в жизни, зло, правда, сказал. Начинали вместе, вместе в экспедиции ездили, потом она притулилась в своем институтишке, до сих пор там шуршит, как ее с души не воротит, непонятно. Для нее главное – семья, может, это правильно, леший его знает. На самом деле она всегда была несобранной, Машка, и своей драгоценной семьей занималась так, что ничего не успевала – откармливали всегда любовницы. А теперь получилось как бы, что «я жизнь вам посвятила», и обвинять ее в бездарности – подлость. Выставила вещи: глаза красные, жаль ее; но не пожалел – свободой запахло. Машка уже не первый раз этот трюк проделывает, потом унимается. Но на сей раз сам не вернулся.

Как и раньше, поселился у Генки – он один живет, ему только в радость соседство. Красота: возвращаешься домой когда хочешь, никакой отчетности. Сообщил новость Алене – реакции не последовало: совместное проживание не предложила.

И ведь подумать – ну что нашел в ней? Социальный статус – нулевой, про таланты тоже пока ничего неизвестно. Да, открытие сделал – тогда, когда с Володькой закиряли.

Пришел к нему второй раз спустя пять дней: Алена до сих пор к себе не пускала, наверно, даже дверь забаррикадировала.

– Слушай, Володь, а ты не думаешь, что у нее там кто-то есть?

– В смысле?

– Ну старца своего привезла из Паланги…

– А, нет. Она стихи пишет.

– Что, прости?

Не знал бы ничего, если бы Володька не просветил. Оказывается, Алена – поэтесса, и сейчас у нее приступ вдохновения от перемены обстановки и бурных чувств, потому и дверь на замке. Даже Олька ни строчки не видела – скрытничает Алена, чтобы в тридцать лет (через год) разослать стихи по журналам и стать немеркнущей звездой. Вот так любишь человека, доверяешь ему, восхищаешься, а он тебе о самом главном в своей жизни – молчок.

Обида сперва накатила, потом вспомнил Вику, как она говорила – картины… череда фантазий… мечтание длиною в жизнь… Разом отошло. Подумал: вот откуда – внезапно ускользающий взгляд, рассеянность, будто все ей тут чуждо, «ну ладно уже, иди». Такой прилив гордости испытал: талантлива наверняка!

С того времени прошло – сколько? – девять месяцев, так и не показала ни строки, а ведь просил по-всякому. Один ответ: летом в журналы разошлю, если стихи чего-то стоят, прочтешь напечатанными.

Потом поссорились, из-за Генки. Послушал его, хотя никогда никого не слушал, у самого голова есть. А Генка все бубнил: ну зачем тебе эта молодая, ты же ей до фонаря, семью бросил, она тебя даже не приветила. Другая радовалась бы… И это совпало с началом ее постоянных созвонов с Палангой. Не выдержал, нагрубил. Заодно припомнил, что та самая фотография, с которой и началось все, почему-то была отдана старикашке. Сам не знал, зачем его так назвал. Со злости. Но ведь она даже не подумала, что ему, Николаю, эта фотография тоже дорога. Хмыкнула:

– Это та, которая – акварель Мари Лоренсен?

– Она самая.

– «Старикашка», говоришь…

– Ну, не юнец, ясно.

– Кстати, знаешь, почему Лоренсен с Аполлинером рассталась?

Пожал плечами.

– Потому что Аполлинер был слишком ревнив.

Она так спокойно говорила, невозможно было подумать, что последует это.

– Ревновал – значит, любил.

– Ревновал – значит, душил.

Помолчала.

– Ты помнишь, наверно, его самое знаменитое стихотворение – «Мост Мирабо»?

– Мм… Это что-то из Гребенщикова.

– Понятно.

– Ну прости. Я ж технарь.

– Не переживай. Это бездарное стихотворение, из-за которого почему-то все с ума посходили.

Она так спокойно говорила…

– Видишь ли, именно по мосту Мирабо он переходил Сену, когда шел к Мари. Потом она его бросила, и он часами торчал на этом мосту, на воду смотрел. И в какой-то момент понял, что отношения – они как речная вода. Которую не удержишь. Она проходит мимо тебя, а ты стоишь на мосту и ничего не можешь поделать. «Под мостом Мирабо движется Сена, с нею любовь…». Ну и дальше он всю дорогу ноет, мол, «Любовь прошла, как вода речная, любовь прошла, только жизнь длинна и жестока Надежда шальная». И знаешь что? Там после каждого четверостишия такой рефрен: «Слетает ночь, и с нею – грусть, уходят дни, я остаюсь». Все, что угодно пройдет, но ты останешься с самим собой, будешь пережевывать свои ощущения и сетовать, что в длинной жизни больше нечем заняться.

– Это ты про меня? Мне нечем заняться? Алена, не смеши.

– Я про отношения, которые не удержишь.

– Ты хочешь сказать…

– Я не хочу. Я уже сказала.

Из-за чего она взъелась? Из-за «старикашки»? Или ей показалось, что свободу у нее отбирают? Не привыкла жить в семье, не привыкла считаться с другими… Ушел.

Ну а потом – все по Аполлинеру: нытье (Генке), надежды, а еще гордость. Пускай сама позвонит.

И все как с цепи сорвались – жалеть бросились. Оказалось, все, буквально все знали, что это ничем не кончится, «возвращайся к Маше, не дури». Это потрясающе: лезут со своим видением счастья, и, если твоя жизнь в их понятия не укладывается, значит, ты «лузер».

Ты успешен, относительно молод, у тебя жена и двое пацанов, значит, автоматически счастлив.

Ты уходишь из семьи, живешь у друга, добиваешься внимания особы, которая сидит дома с ребенком, – ты идиот.

А то, что в первой позиции ты все время что-то искал, а во второй – нашел, никого не интересует. По тебе плач, как по безвременно ушедшему.

Где-то с месяц ждал звонка. Думал: не позвонит – ну что ж… Любить не заставишь. А вот если позвонит – значит, нужен. Значит, не зря все.

И в начале апреля она позвонила.

36

Кэтрин жила в старом доме, чем-то похожем на тот, из которого одним зимним днем Нина увезла маленькую Алену, – серая лестница со стертыми ступенями, запах старого каменного тела. Лифт поднимался, дребезжал. Проплывали этажи. Потом остановился, дернулся, затих. Выскочила из него: ей-богу, такое чувство, что сейчас сорвется.

Вжала кнопку звонка. Окна на лестничной клетке большие, до потолка почти, тусклые. Сквозь осевшую пыль пытается просочиться апрельское солнце.

– Здравствуйте, Алена.

Переступила порог: будто шагнула к кенгуру в карман – пол плюшевый, из светлого ковролина; кремовые стены, мебели никакой. Бросилась разуваться.

– Не боитесь, что натопчут?

– Да это же не я его клала, – мягко перебила Кэтрин. – Квартиру сдала и уехала. А жильцы уже делали что хотели. Я сама ахнула, когда вошла – мы две недели назад вернулись.

– Из Антарктиды?..

– Не верите? Фотографии покажу. Если бы вы видели эту халупу до моего отъезда – ее полгода до ума доводили…

И Кэтрин повела Алену по покоям: «Это гостиная, это комната брата была, вот тут – моя».

– А почему мебели почти нет?

– Ой, у нас такая была… Жильцы ее выбросили.

– И личные вещи тоже?

– Нет, ну почему. Антресоли все забиты. Брат кое-что забрал. Пойдемте кофе пить. Дэвид пошел по Москве побродить, скоро придет.

– Ваш муж?

Кэтрин отвела глаза:

– Ну… пока еще нет… Но…

– Понятно, – улыбнулась Алена. – А он по-русски говорит?

– Куда там, – Кэтрин безнадежно махнула рукой. – Сколько раз предлагала ему учиться…

– Американец?

– Австралиец. Сейчас сварю вам просто восхитительный кофе.

– Здорово…

С Кэтрин было не то чтобы легко, но – просто. На вопросы она отвечала с охотой; приятно перебрасываться пинг-понговым мячиком фраз.

– А у вас тоже есть какие-то нездешние корни…

– У меня? – удивление Кэтрин быстро растаяло. – А, вы про имя. Отцу так захотелось. Знаете, Алена, когда я родилась? Сразу после ледникового периода. А мамонтам запрещалось иметь контакты с иностранцами.

– Я-асно… – Алене вдруг стало радостно. Как замечательно все-таки выбираться куда-то, не киснуть дома. Давно пошла бы работать, если бы не Юлькины проблемы со здоровьем. Одно время Николай вытаскивал в люди, ну где ж он теперь. Гордый, не появляется. Какая мягкая квартира… Только запах немного странный. Ну, старый дом.

– Кэтрин?

– Да-а? – пропела, как сытая кошка. Она возилась на кухне, звенела чашками.

– Кэтрин, кстати… об Австралии. Знаете, что мне первым пришло в голову, когда я сюда зашла?

– Не-ет…

– Что похоже на карман кенгуру.

– Да вы поэт, Алена…

Радостно, радостно… Непонятно почему все-таки.

В ванной – в конце коридора – шум льющейся воды. Или показалось?

– Кстати, про кенгуру. Вычитала в Интернете…

– Расска-азывайте-расска-азывайте…

Наверно, от этого кошачьего мурра и радостно… Все хорошо, только запах… не очень.

– Скачет кенгуру по прерии. Останавливается, чешет живот, скачет дальше. Потом опять. И снова останавливается, чешет. Вытаскивает из кармана кенгуренка: «Сколько раз тебе говорила – не ешь печеньки в постели!»

Кэтрин смеется – будто мурлычет.

– А можно вас звать Кэт?

– Зовите… Но тогда уж на «ты» давайте.

– Да? Но…

– Что, такая я древняя? Вот в английском – красота: «you» – а что за ним, сам выбираешь.

– А мы разве не выбираем?

– Нам общество навязывает. А мне эти общественные установки уже не интересны. Они для тех, кому иерархия по душе.

Все-таки странный запах в квартире.

– Но уважение…

– Оно не в словах. Верно?

Из кухни плеснула волна вареного кофе: густая, горьковатая; так и видишь коричневое зернышко с ложбинкой.

– Да.

Прошла по коридору к входной двери: там висела небольшая акварель – в рамочке, под стеклом. Весенний пейзаж: снег уже сошел, зелень пробивается. И еще – идет дождь. Нет, не хлипкий дождичек на дрожащих ножках, а – как из ведра. Такие косые потоки, гонимые ветром. Стояла, смотрела – в этой картине что-то было, вернее, что-то было за ней, будто присутствие какое-то. И столько воды… Протянула руку, тронула пальцем: нет, не влажная.

– Кэт, а что за акварель в коридоре? Жильцы повесили или твоя?

Кэтрин появилась с подносом:

– Готово. Пошли в гостиную. Нет, моя она. Так им понравилась, что оставили ее. Может, это было единственным, чего они не тронули.

Кэтрин расставляла чашки на столе: явно старинный сервиз. Рисунок – цветы с вывороченными лепестками, а ручка позолоченная и снизу у нее еще такой хвостик загнутый. Лепота.

Тишина. Звяканье расставляемых чашек, шелест воды.

– Опять, что ли, дождь пошел? Вроде кончился недавно, даже солнышко выглянуло.

Кэтрин улыбнулась.

– Нет, это Эрни под душем прохлаждается. Наверно, дверь в ванную открылась. Я сейчас.

Тот самый, капризный и вредный мальчишка, из-за которого не пришлось брать с собой Юльку. Сколько ему лет? Забыла.

Шум воды прекратился, Кэтрин что-то ласково приговаривала, вернулась быстро.

– Мы ведь квартиру продаем. Жильцы все свое забрали, оставили только самую малость – матрас, стол этот, стулья. И кофеварку. А посуду я с антресолей достала – между прочим, с риском для жизни!

Кэтрин говорила – Алена уже не слушала. Она оторопело смотрела туда, где гостиная переходила в коридор: створки дверей были распахнуты. На пороге с деловым видом стоял здоровенный пингвин в клетчатых тапках. Один в один каким его изображают в книжках для детей.

Кэтрин проследила за Алениным взглядом, усмехнулась:

– Познакомься. Это Эрни.

37

Известное дело: некоторые полярники тащат из экспедиций пингвинов. Экзотика; частичка той жизни. Потом иные бегут в зоопарк – в надежде сплавить птичку. Потому что птичка тоннами жрет мороженую рыбу (вот откуда запах!), гадит и совершенно не переносит жару. Поэтому дома постоянно включен кондиционер, а как хочется тепла…

– Мы кондишн не стали покупать: все равно жить здесь не будем. И как назло, эти обалдевшие жильцы выкинули нашу добрую чугунную ванну, поставили душевую кабину. Поскольку мы договаривались, что ремонт вычитается из платы за аренду, они резвились по полной. А я-то далеко уже была…

– Что же брат не проконтролировал?

Кэтрин махнула рукой:

– Алена, от него меньше толку, чем от козла.

Пингвин деловито прошел в комнату, встал рядом с Кэтрин: смотрит, что на столе лежит.

– Так вот, один наш знакомый, полярник, рассказывал, что у него ванна постоянно наполнена холодной водой и пингвин беды не знает. А Эрни приходится под душем стоять.

– Ледяным, – фыркнула Алена. – А можно его погладить?

Понятно, что если каждый лапы будет тянуть, от перьев ничего не останется. Или дело в том, что Эрни не просто пингвин, а пингвин с характером.

– Не дается…

– А ты бы далась кому ни попадя?

Странно стоять рядом с этим – почти инопланетным – существом. Упитанный такой. Лоснится. Перышки – один к одному, как чешуя. Знаменитый «фрак»: рукава-крылья кажутся и вправду чешуйчатыми (снизу белые! – извини, Эрни, я только посмотреть), на молочную «рубашку», там, где «ворот», пролито желтое, такое же желтое – за ушами, будто память о солнышке, она ох как согревает полярной ночью… или это такой «шейный платок», в дополнение к костюмчику?

– Кэт, а он еще вырастет?

– Куда ему… И так – вчера измерялись – девяносто два сантиметра. Хотя бывают и по метр двадцать.

– Вот это да… Кис-кис-кис… Иди сюда… Не хочет. А почему он в тапках ходит?

– Привык.

Пингвин привык носить тапочки на Южном полюсе. Ничего удивительного. А когда пингвины прыгают в полынью (или что там?), то обувку на льду оставляют. Картина маслом: величественные ледяные горы, снега – куда хватит глаз, полоска воды и вдоль нее, в три ряда, пестрая шеренга тапок.

– Да нет, это на станции ему выдали. Чтобы лапу не поранил. Мало ли что на полу валяется. А теперь не отучишь. Да и не надо: у Дэйва полы не застелены.

– Уедешь в Австралию?

– Кенгурят «печеньками» кормить…

К кофе Кэт подала шоколадные конфеты и сухари с изюмом. С сухарем она проделывала фокус: быстро обмакивала в кофе, а потом откусывала сырое место, но не передними зубами, а коренными. Смешная… Ей было, наверно, под полтинник, но выглядела она здорово – даже теплый свитер грубой вязки с высоким воротом (оттуда!) не мог скрыть, какая она изящная, ни капли жира. Такая… дикая кошка.

– Алена, я жуткая эгоистка. Даже не спросила, чем ты занимаешься.

Повела плечом:

– Стихи пишу.

– Правда? Можно будет почитать?

Непонятно, как оно вырвалось:

– Да.

38

Вспомнили об Ольге. Рассказ вкратце: малыш растет, серьезный такой; ушла из глянцевого мужского журнала, подалась в «Гринпис»; сейчас носится, планету спасает, она так долго искала… этот свой «смысл».

– Да? – Кэт разливала по второй чашке кофе, остановилась. – Она казалась мне вполне обыкновенной, Оля.

– Просто она тогда еще не нашла себя. Это же обыкновенно – себя не найти. Вот и была как многие.

По коридору важно протопал Эрни: в сторону ванной. Кэт поднялась:

– Сварился, бедненький, вон как дышит. Пойду душ ему включу.

Алена слышала, как Кэтрин приговаривала: «Не съем я твои тапки… Нельзя в них под воду, Эрни. Дай лапу…» Удивительно, как Олька умудрилась изменить свою жизнь. И все благодаря мальчику-кайтеру, у которого она двух слов для статьи не могла вытянуть. Ведь это он ее в «Гринпис» привел. А встретила она его благодаря Николаю. А вот кто Николаю ее телефон дал, история умалчивает. Но именно этому кому-то Олька и должна «спасибо» сказать.

– Так где она сейчас?

Кэт вернулась, вытирая руки махровым полотенцем.

– В Мончегорске. Это на Кольском полуострове.

– С кем воюет?

– Не «с кем» – «с чем»… С ветром. Там огромное озеро – до мая подо льдом, – у подножия Хибин. У нее друг участвует в соревнованиях по кайтингу, ну и она с ним поехала – тоже уже неплохо с парусом управляется. Я не видела, но ее муж говорит…

– Она все с тем же?

– Ну как бы да.

– Бывает «да» или «нет». А «как бы» выдумали подростки, потому что сами еще не знают, чего хотят. А что, кайтер больше чем друг?

– Сложно там все. У нее все всегда сложно.

– Неужели? Я помню ее счастливой мамашей, – Кэт обмакнула в кофе сухарь.

– Думаю, она никогда ею вполне не была. Но я мало о ней сейчас знаю – почти не видимся.

– Некогда?

– Нет. Просто… – Алена себя не узнавала: вот так, легко и откровенно она только с Иосифом могла говорить. – Просто Олька думает, что мы мужика не поделили. А это не так.

Кэтрин улыбнулась:

– Ты сейчас с ним?

– Нет. Месяц назад за дверь выставила.

– Жалеешь?

– Не знаю… Но мне стало его не хватать.

39

И рассказала, сбиваясь, ничего не пряча: сильный и умный, любит, семью даже оставил – тут Кэт подняла бровь, – но женщину в женщине ценить не умеет – ему талант подавай, смелость, «позитив», как он говорит…