Текст книги "Однажды осмелиться…"

Автор книги: Ирина Кудесова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Пока она говорила, вошла Алена, села в кресло. Оленька скосила глаза: нет, Алена не злилась, она чесала сонного Свинтуса, будто даже и не слушала.

– Смелости мне не хватает, вот что.

Иосиф молчал, думал. Алена хмыкнула:

– Мы ведь уже говорили с тобой об этом. Тебе не смелости, тебе храбрости не хватает.

– Это не одно и то же?

Алена повела плечом:

– По-моему, так нет. Смелость – это когда вперед идешь и страх за пазухой держишь, глаза ему закрываешь, чтобы куда шагаешь, не знал. А храбрость – это… мужество. Я просто не люблю слово «мужество», некорректное оно, – Алена улыбнулась, кинула взгляд на Иосифа. – Храбрость – это когда ты не отступаешь. На тебя жизнь валится со всеми своими прелестями, а ты стоишь. И даже вроде как улыбаешься. Так, Ося?

Иосиф не ответил.

– Оля, семь лет назад мне в машину дальнобойщик въехал. Я три года себя собирал, учился ходить и не бояться тоже учился. Знаешь, как страшно было? Мама не горюй. Как вообразишь, что кто-то всю оставшуюся жизнь будет судно таскать за тобой, – так хоть в петлю. Мало того: ты знать не знаешь, кто это будет делать, потому что не имеешь права требовать этого даже от близких. Близкие, они ведь тоже жить хотят. И тут уже не страх, тут такой ужас накатывает, что с ним только на равных говорить надо – задушит иначе. Храбрость… да, пожалуй.

Иосиф помолчал, потом добавил:

– Ты Аленку не слушай, – и предупреждая возмущение: – Она; конечно, всегда права, но у нее, – усмешка, взгляд на Алену, – нет снисхождения к человеку. Она берет по высшей мерке. Как всякий поэт.

Пауза. Алена откинулась на спинку кресла.

– Это не самое худшее, что ты мог обо мне сказать. – И Оленьке: – Если посидишь еще немного, найду тебе книжку Энн Секстон. Стих-то «Храбрость» называется, ты, наверно, забыла уже.

Оленька и правда забыла. Алена иногда читала ей стихи – не свои, чужие, – причем именно читала, никогда не давала в руки книгу. Оленька спокойно к этому относилась – Алене нравилась музыка рифм, ну пускай, чего бы не послушать. Но сейчас ей меньше всего хотелось внимать завываниям нервнобольной американки. Ей хотелось, чтобы Иосиф произнес какое-нибудь волшебное слово, которое все поставит на места, и тогда можно отправляться спать, Вовка ждет, не ложится, а уже без пяти двенадцать.

– Нет, Ален, мне надо идти. У меня завтра Глеб спозаранку. Постараюсь не бояться, – уже с улыбкой, Иосифу.

На улыбку он не ответил.

– Оля, я знаю, ты ждешь от меня чего-то, какого-то ответа, но мне нечего тебе сказать. Все у тебя получится, просто топай тихонечко вперед. А насчет этого твоего Нико… трудно вот так понять, что за тип. Судя по твоему рассказу, победителей любит. И на черта он тебе сдался?

39

– Хочешь, возьми. Может, пригодится, – Глеб протянул Оленьке распечатанную с компьютера пачку листов. – Наши ребята писали. Прости. Не получается у меня языком молоть.

Оленьке было и досадно, и смешно. Праздники, никто не работает, договорились зачем-то на десять утра, у Глеба в конторе. Показал ей кайты (на парашют похожи), рассказал – как рассказывают покупателю. А как до эмоций дело дошло, до того, чтобы живописать стокилометровую гонку по заснеженному озеру – проект «Имандра», о котором Иосиф упомянул, – тут все, ступор. Закрыт человек, хоть ломиком взламывай. На все вопросы – «это не передать», «так не расскажешь», «почувствовать надо». А ей-то что делать?

Конечно, она могла бросить эту идею с кайтингом. У Нико голова забита кучей всего, может, и не вспомнит о странном поручении про сноуборды сочинить. Тем более что вряд ли он ждет от нее «откровений». Но малодушно это как-то получилось бы.

– Спасибо, Глеб, почитаю на досуге. И проспекты я тоже забрала бы. Нужна ж и техническая часть, одной «лирикой» не обойдешься…

– Лирики ты от меня и не дождалась.

– Ну… не можешь так не можешь. Все равно припишу, что ты меня консультировал. Опять же, рекламка магазинчику.

Около одиннадцати Оленька вышла из магазинчика (одно название…) на окраине города, добрела до метро. Нико собирал народ к двум-трем часам, чтоб допоздна сидеть. А может, у него с утра другая работа была.

Возвращаться домой, в Бутово, смысла никакого. Праздники, Вовка сидит дома, обстановка нерабочая. Да и в метро лишний раз трястись неохота. Решила доехать до «Смоленки» и там осесть в кафе. Недалеко от их подвальчика обнаружила полутемное кафе, больше походившее на ночной клуб.

Села за столик под низкую лампу. Заказала чашку мятного зеленого чая, огляделась. Было довольно симпатично, хотя и мрачновато. На стене напротив красовалась идиотская картина: баклажан, в воздухе парящий. Что побудило художника выбрать себе в натурщики овощ? (В натурщицы? Может, это дама.) Оленька смотрела на жирненькую темно-фиолетовую каплю, увенчанную зеленым воротничком, и не сразу заметила – едва видные – прозрачные, как у стрекозы, крылышки. Баклажан летел куда-то. Оленька представила себе, что однажды войдет в этот бар с Нико, вечером. Они сядут за столик, и она укажет ему на баклажан: «Видишь крылышки?» Какая-то ерунда, а как внезапно радостно от нее стало. Оленька вытащила из сумки пачку листов, что дал Глеб, и начала читать.

40

– Оля, у тебя ничего для меня нет?

Нико стоял за спиной у сидевшей за компьютером Светы, локти на спинке стула. «У тебя ничего для меня нет?» – это вместо «здрасте».

– Есть.

За два с половиной часа в обществе баклажана она успела почеркать без малого три десятка страниц – оставляла самое живое, то, что поразило: вот уж кому мужества не занимать, так этим ребятам. Несет тебя парус по снежной пустыне, упадешь – за собой тащит, встаешь на ноющие ноги, и пить хочется смертельно, и никого вокруг, спрашиваешь себя: ты обогнал или тебя обогнали, а подберут ли, если заплутаю… Заплутать проще простого, до промежуточного финиша пятьдесят километров и столько же обратно, а дорога-то не прочерчена, летишь, только на себя надеешься. Девчонок в этом спорте почти нет.

– Нико, только не удивляйся… – как-то близко он к Свете пристроился, тоже, старые друзья! – Я тебе не о сноубордах принесла.

– О детских санках? Это не ко мне.

Не особо любезен.

– Вот. О кайтинге. Только это еще не готовый текст. Рабочее название – «Будь под кайтом!»…

Название не она придумала. Расхожая фраза, несколько раз на нее натыкалась, пока читала: на поверхности лежит.

– Не готовый текст? А что ты мне его даешь?

– Я просто показать, что… работа идет. Полным ходом.

– Почему тему сменила?

– Я людей знаю, которые этим занимаются. У них магазинчик, вот, они информацию всю предоставили, можно будет упомянуть о них, если…

У Шлыкова зазвонил мобильный, и на этом разговор прервался. Нико ушел к себе, какой-то чужой он был сегодня. Как и вчера – чужой. Оленьке ужасно захотелось того, что в самый первый день ей перепало, – теплой волны, мальчишеского задора. «Перепало» – может, и верно: просто у него настроение было, и все. А она себе навоображала… Ведь так хотелось встретить настоящего человека, не Володика (прости, Вовка). Нет, пусть эта история погано закончится, но пусть она будет. Пусть начнется…

Говорила себе – слишком хорош, чтобы свободным быть. Или нет, свободен, конечно, свободен – поди поймай. Оленька вдруг забыла, что не собиралась никого излавливать, а – рядом плыть. Ведь если просто плывешь рядом, какое тебе дело до его отношений со старой подругой. И какое дело до того, кто ему звонит. Ведь задело: посмотрел на определившийся номер и мягко так ответил: «Алё-о». И сразу вышел.

Нет, не задело. Не задело! Только тонкая длинная иголочка прошла сердце насквозь, когда он повернулся и вышел.

Оленька набрала домашний номер.

– Вов? Можешь меня сегодня вечером забрать?

41

Есть истории, что тянутся, тянутся, как резинка от детских варежек, а есть другие. И эти «другие» не успеешь осмыслить до донца, и все твои решения – не решения даже, а будто танец. Танец, которого ты не знаешь. Партнер ведет тебя, и ты льешься в потоке, течешь по его рукам. Ты легкая, тебе весело – и до тех пор, пока ловишь движение, что ждут от тебя, ты нравишься себе, и танец тебе по сердцу. Оступись – все пойдет насмарку. Вернее, тебе так будет казаться. Ты растеряешься и собьешься с ритма. А у «других» историй, как у быстрого танца, нет ничего важнее ритма.

Оступилась – танцуй дальше. Они любят победителей, те, кто обучен быстрым танцам. Не останавливайся.

– Не останавливайся на желтый! – Оленька терпеть не могла, как Володик водил машину. Чтобы он нарушил самое мизерное правило, наверно, с неба должны начать жабы падать – как в каком-то дурацком фильме, что он на днях смотрел.

Ее раздражало все: даже его готовность ехать за ней каждый вечер. Конечно, скучно ему – Степана уложил, фильм с жабами посмотрел – что еще делать. А тут ответственное задание: в одиннадцать вечера ждать у подвальчика. Жалел он ее, приезжая, или делал это со скуки? Со скуки или, может, от любопытства? Хотел внутрь проникнуть? Но тут – нет уж. Пусть Шлыков думает, что она замужем за Марлоном-Брандо-в-молодости.

Всю последнюю неделю сердце, как клавиши рояля, плясало. Она не понимала его, Шлыкова. Не понимала, что он делает с ней и зачем. Чего хочет.

Он казался таким близким – как в кино, когда камера быстро-быстро наезжает: только что была фигурка на горизонте, и вот уже перед тобой глаза от края до края. Куда ж ближе. И эта близость беспокоит, будто есть она и нет ее.

Работали всю неделю, и Нико сказал, ладно, на выходные свободны, но в понедельник – к десяти. Два бестолковых дня дома. Степка, да, конечно, Степка.

Позвонить Нико на мобильный, сказать – давай встретимся.

Живет – по московским меркам рукой подать, – в Северном Чертанове.

Разведать барчик, где-нибудь здесь, на окраине, – наподобие того, с баклажаном, и позвать.

Но это было бы слишком.

А как иначе остаться с ним вдвоем? Он всегда на людях, к тому же ему и в голову не приходит, что у нее может быть что-то «не так». Она ведь замужем за Марлоном Брандо, о чем тут говорить? Глаза близко, от края до края, но будто это неправда, будто кино это.

Сказал сегодня: «Олюшка, прекрасная, ты ведь далеко…» – Далеко. И что – бежать следом, спотыкаясь: «Близко-о-о»?

– Не останавливайся на желтый! – повторила Оленька.

Шлыков второй день проделывал этот фокус – чинно ехал следом, совсем немного, потом весело прокатывал мимо. Да знал он, что никакого Брандо нет.

42

– У меня гениальная идея. Решил открыть в гастрономе отдел сыров. Выстрою домик, такой цыплячье-желтый, с нарисованными кругами, чтобы издалека смотрелось, как «сыр из дыр». На полочках будут сыры лежать, и не просто, а с подробными аннотациями. Будем давать дегустировать. А для товара можно заказать пакетики разных размеров и бирки самоклеящиеся. Пакетики тоже желтые, и на них лепить бирку с названием купленного сыра. Здорово придумано?

Алена придерживала телефонную трубку плечом, чесала Свинтуса и улыбалась. У Оси, как у Карлсона, все время моторчик крутился, идеи генерировал.

– Здорово. А гастроном согласен?

– Не знаю. Еще не спрашивал. Меня сегодня только осенило. Я уже название для домика придумал. – Иосиф сделал паузу. – «Сыроежка».

Алена фыркнула:

– Не подумают, что грибник завелся?

– А потому и домик желтый, чтобы сомнений не оставалось. Можно повесить на него пару-тройку лозунгов, как в семидесятые годы, смешно будет. Например, «Догоним и перегоним Францию» – ну известно ж, что французы без сыра никуда. Или «Сыр всему голова». Пока все. Что там у Оли?

Алена покосилась на Оленьку. Та съежилась на диване: днем глядеть вниз в окошко неинтересно. Как никогда раньше Олька походила на растревоженного кузнечика. Подтянула коленки к носу, обхватила руками, сидит.

– Про статью ее начальник заявил, что это «джинса».

– То есть?

– То есть скрытая реклама ребятам, что кайты продают.

– Ну не упоминать о них, и все. Я ж просто помочь хотел.

– Тут, по-моему, уже не поможешь. – Алена в упор смотрела на Оленьку. – У них там роман и взаимное щекотание нервов.

Она видела, как Оленька еще сильнее сжалась, будто зажмурилась всем телом. Приятно ей услышать словечко «роман». Но в самом ли деле у них шуры-муры или Ольке приснилось, не понять. Да и понимать-то не стоит, немного подождать – оно само выяснится. Так ведь нет, примчалась с утра пораньше советоваться, позвонить ей ему хочется, на встречу набиться. Видать, до того опостылела семейная жизнь, что хоть в петлю, хоть на шею начальнику. И не объяснишь, до чего это все глупо. Он ведь ее «прекрасной» назвал.

– Ну… бог в помощь, как говорится, – Иосиф помешкал. – Ладно, позвоню позже. Васе привет.

– Непременно, – фыркнула Алена. Кто-кто, а Вася очень нуждался в привете.

43

Алена занималась Юлькой, куда-то звонила, потом Свинтуса кормила, потом белье в стиральную машину запихивала, потом опять звонила. Все это время Оленька сидела на диване, терпеливо ждала. Один раз вставала чаю себе сделать.

Вспоминала.

Как не по себе ей стало, когда Шлыков бросил, не глядя на нее – таким ни холодным, ни горячим, – безразличным тоном: «Реклама ребятам нужна?» Она сперва не поняла даже, о чем он. А как сообразила… чуть не возненавидела Иосифа за любезно предоставленную идею: эта идея ей грозила вечным недоверием. А из недоверия ничего не растет, одни колючки.

То есть получалось, что она «своих» хотела протащить, а Нико за идиота держала.

К тому моменту ей удалось взять себя в руки. Днем раньше Шлыков вел себя так, будто не говорил накануне «фраз». Понятно, что забот полон рот, до того ли. Да и не бог весть какие фразы – «рад, что встретились», кому угодно такое скажешь… И сидючи в обществе баклажана, черкая заметки отважных кайтеров, она твердо решила не вестись на провокации. Он игнорировал ее, и она уже какой-то покинутой себя чувствовала, возвращаясь домой; вот, еще ничего не случилось, а она уже в зависимости – от человека, которого едва знает, который что сделал-то? Посмотрел ласково, по рукаву погладил. Ерунда какая. С этим человеком ее связывают просто рабочие отношения, и нечего ей свои желания и порывы тайные вешать на окружающих.

И тут эта глупая история со статьей, и ей не до того, чтобы изображать из себя независимость, она подходит к Нико, не дождавшись, когда он уйдет в кабинет (он все время возле этой своей Светы); она подходит к нему, лепечет:

– Нико, я этих ребят не знаю даже.

Он отрывается от экрана:

– Каких ребят?

– Ну, кайтеров.

Он смотрит на нее мгновение, и тут Света произносит: «А так?» – и он отворачивается, он тотчас забывает о том, что не ответил:

– Так лучше. Куда лучше. А если вверх немного сдвинуть? Нет? Не пойдет?

Оленька отходит. Ей выделили стол в уголке, она правит прямо на компьютере, так проще, чем потом правку с бумаги на экран переносить.

Сердце не на месте. Причем Нико не дал себе труда прокомментировать тему: интересна ли? Все уперлось в то, что она намеревалась схитрить. Хоть плачь.

Потом, вечером, начал названивать Вовка и допытываться, к какому часу подъезжать. Выглядело, как беспокойство образцового мужа. А что ей отвечать? Ведь могут до полуночи сидеть, а могут и часов в девять начать расходиться. Наудачу сказала – будь в половине одиннадцатого. И увязли допоздна, Егор сгонял за «крошкой-картошкой» и пивком, эти вечерние посиделки нравились всем… Работа не походила на работу – оттого только, что часы показывали десять вечера, обычные люди пялились в телевизор, детей укладывали, посуду мыли, а тут было маленькое братство, было пиво, шуточки, подколы, и никто никуда отсюда не рвался: другие в такую компанию просто так ходят, а им еще и деньги платят за удовольствие.

– Деньги платят? – Нико прищурился. – Серега, это ты сказал?

– Я, я… А что, начальство передумало?

– Начальство? Ты о ком?

– Ну, о них. Об организаторах.

– А… я так понял, что обо мне. Могу запросто передумать. Если что.

– Не погуби! – возопил Серега. – Детушки малые по лавкам… внебрачные…

Нико хмыкнул и направился к себе. Оленька, конечно, решила, что это ей тайное послание. Предупреждение. Она немного подождала, схватила со стола первые попавшиеся листочки и с озабоченным видом пошла к Шлыкову в кабинет. Посмотрела на ходу на часы – пол-одиннадцатого, Вовка вот-вот подъедет, ничего, пусть ждет.

Дверь была прикрыта, она стукнула разок и заглянула. Нико говорил по телефону. Поймала только «К двенадцати буду». Значит, у него кто-то есть. Но сейчас не до личных переживаний, на работе бы остаться. «Могу запросто передумать платить» – ну разве не намек?

– Нико? Можно?

44

Стояла напротив него, он молчал, просто смотрел, ничего во взгляде, ни тепла, ни холода.

Оправдываться? Дешево. Обвинять, мол, не разобрался и зыркаешь теперь, как солдат на вошь? Отопрется. Не знала, что сказать. Скрутила в руках листочки, которые держала.

– Нико… Я правда…

И тут вломилась Света, тянет пиликающий мобильный: «Оля, твой!» Вовка. И нельзя не ответить. Следующий звонок будет в дверь.

Света что-то спросила у Нико, и пока он отвечал, Оленька успела выпалить «подожди в машине, я перезвоню», но Вовка принялся выяснять детали, сообщил, что Степка дома один спит, сколько ждать? Света вышла, пришлось перед носом Шлыкова прошипеть «минут двадцать… я не могу сейчас говорить», но Вовка (такта не было и не будет) начал уточнять, через двадцать минут она перезвонит или уже выйдет, ему торчать в машине невесело. «Я перезвоню», – выдавила.

Он смотрел на ее мучения, глаза смеялись.

Именно это поразило – смеющиеся глаза.

Будто он и не злился или простил будто. Даже если виноватой считал, простил.

Наверно, понял, что не хотелось ей Вовку втискивать – между ними. Понял и оценил.

Или просто скумекал – что тут ему «светит». Черт, пойди разбери.

Она улыбнулась в ответ, совсем чуть-чуть.

Стояли друг напротив друга, молчали.

Она не знала – что ему надо. Вернее, не хотела предполагать самое банальное. Пускай один шанс на тысячу, что это стоит того, чтобы быть прожитым. Будь она поумнее, выждала бы. Но разве можно – ждать?

– Нико…

Глаза разом перестали смеяться, но тепло не ушло, и внезапно все стало как тогда – в первый день: вот сейчас накроет ее теплая волна, и плевать на все, пусть хоть стены рухнут.

– Нико… А если… а если это неправда?

А если это неправда – потому что ты играешься? Выждала и вызнала бы, да только мочи ждать нет, и узнать страшно.

– Что – неправда?

Переспросил… Но нет, не корчит идиота, это так, выиграть время, чтобы обойти стол, оказаться рядом, глаза от края до края, она стоит, смотрит снизу вверх, близко подошел.

– Понимаешь, я хотела бы, чтобы… чтобы оно…

Тепло как. Смотрит, и путаешься в словах, все не те приходят, а тех будто и вовсе не знаешь.

– Я просто хотела…

Остановил, и не то чтобы – сожаление, но вздох, в каждом слове будто вздох:

– Олюшка, прекрасная, ты ведь далеко…

И несколько секунд молчания, потом отпрянули друг от друга: Свету стучать не научили.

– Нико, вот вывела полосу. Посмотри.

Они склоняются над листом, глупо топтаться рядом.

45

– И потом два дня – четверг и пятницу – он вел себя со мной, будто я… не знаю…

– Будто у него к тебе исключительно сурьезное отношение.

– Ален, ну что ты так цинично?

Ольке уже под тридцатник, а рассуждает, как тринадцатилетняя.

– Потому что у мужиков настоящее чувство рождается с трудом. И если это происходит, нужны… скажем так, не те условия, о которых ты тут нам с Иосифом поведала. Да и срок… у вас маленький. Если что и зародилось, так только эмбрион. Без глаз и сердца.

В Алене Оленьку раздражало именно это – помесь цинизма с поэтическим слогом. Этакий гибрид из Онегина и Ленского. «Без глаз и сердца».

– Понятно. А у вас с Иосифом были прямо-таки идеальные условия, как я понимаю. Опасная близость супруги подогревала… «эмбриона».

Олька бесилась, и бесилась оттого, что была не права. Потому что сказать нечего.

– У нас не было эмбриона. Оно сразу возникло. Но такое бывает редко, Оль, не надо говорить, что это твой случай. Может, если бы я не напомнила Иосифу жену в молодости, ничего и не случилось бы.

Алена будто не хочет слушать про эти два последних дня – четверг и пятницу. Женского любопытства у нее нет. К ней не заходишь – она и не позвонит, а зайдешь наконец – не спросит, почему пропадала. Но говорить больше не с кем. Выходишь замуж, рожаешь ребенка и оказываешься в вакууме.

– Почему ты не веришь в эту историю? Почему со мной не может случиться что-то красивое? Я не могу больше – вот так, между кухней и…

Сейчас Олька заревет, у нее нервы. Она хотела влюбиться, и ей это удалось. А такие мелочи, как…

– А такие мелочи, как «К двенадцати буду» тебя не остужают?

Собиралась зареветь, но на полпути остановилась. Тема уж больно животрепещущая.

– Ну ты же не желаешь ничего слушать! Это не те «двенадцать» были…

– Неужели двенадцать утра? Где же он всю ночь шататься собирался?..

46

Это действительно были двенадцать утра. Оленька промучилась до трех ночи, размышляя над вопросом – любовница? благоверная? ребенок? сестра? может, мама? Кто ждал его? Утром встала в отвратном настроении, не клеилось это все – зачем кивать на то, что она «далеко», если его самого нетерпеливо ожидают с жареной курицей?

Решила поговорить со Светой (она-то в теме). Небрежно так бросить: «А Нико женат?» Или – нет, похитрее: «А чего Нико нас допоздна держит? Его что, дома не ждут?»

Но все разрешилось чудесным образом.

Вера-наборщица, юное создание, единственная, кто являлся поутру и отчаливал ровно в шесть (училась на вечерке), сдавала зимнюю сессию, но на работу приходила: когда брали, условием было, что служба во главе угла. Вера согласилась: капитализм, выживает покорнейший.

И вот у этой Веры случился экзамен, после экзамена юноши и юницы решили отметить успешное начало сессии, и ведь отметили. Что там такое приключилось, осталось Вериной тайной, но появилась она в подвале вместо десяти утра в половине третьего дня. На ее беду, Шлыков нарисовался четвертью часа раньше, а ведь поспеши она, история могла бы и не всплыть. Хотя, может, она и так спешила.

Шлыков, понятно, на ситуацию среагировал. Сейчас не гаркнешь – человек в ответственный момент, перед сдачей номера, еще что-нибудь отметит.

Вид у Веры был неважнецкий, но Нико это не смягчило.

– Я вчера вернулся домой в час ночи, – заявил он так, чтобы все слышали, а не только Вера. – А в полдень был уже в типографии, но, чтобы быть там к двенадцати, все личные дела сместил на с восьми до одиннадцати, и сделал.

На словах «быть там к двенадцати» короткий взгляд на Оленьку.

– Это я к тому, что личная жизнь, Вера, вещь замечательная, но выноси ее за рамки служебной. А то придется нам расстаться. Поняла?

Вера хмуро кивнула.

– Домой иди.

47

– В половине одиннадцатого вечера он звонит в типографию? – Алена сжимала двумя пальцами тоненькие, нежные лапки Свинтуса. Как же они в природе по земле топают, может, коростой покрываются?

Оленька вздохнула: разве можно так жить, ничему не веря?

– Типография ночью вообще-то работает.

– Ты уверена?

– Я знаю.

– И ночью, и днем?

– Да.

– Какие трудолюбивые граждане.

Непонятно, чего Алена добивается. Все равно она не может судить, вот так, издалека. Как передать (и надо ли?) – это ощущение… два дня – нет, не ласки, не нежности, к ним дорожка уже проложена, но это еще не они, – два дня ты будто елочная игрушка в вате: тебя берегут, тебе мягко и уютно – зажмуриться хочется от блаженства.

В углу у Алены стояла небольшая елка, вместе покупали. Все шары были одинаковыми, усыпанные блестками, они только цветом различались. Иногда Алена обнаруживала полное отсутствие фантазии. Или нет, просто купила коробку, не думая.

Все новое: год, снег за окном, работа, и вот это – когда ты как игрушка. И Алена думает, что она, Оля, возьмет и откажется от этого только потому, что Шлыков слишком хорош.

Оленька стукнула ногтем по елочному шару, он тихо звякнул.

– Взрослые мужчины умеют окружить… теплом. Да?

«Да?» – просто чтобы показать: она тоже знает.

– Это твой Шлыков «взрослый»? Ему, ты говорила, сорок три? Ну, по моим меркам, он еще в штанишках коротких. Что похоже на истину.

– Нико? В штанишках? Ну-ну. Знаешь, сколько он всего повидал? Я тебе рассказывала, как он квартиру купил? Нет? Чтобы залог внести, на БАМ студентом поехал – зарабатывал бешеные деньги по тем временам, рублей восемьсот в месяц. Чуть там не остался.

– Деньги держали?

– Нет, ощущение свободы. Тайга, сопки, красиво очень.

– Воля…

Оленька встрепенулась:

– Верно, воля… Он так и сказал…

– Знаешь разницу между «свободой» и «волей»? Воля – это свобода без границ, даже внутренних. И ты хочешь, чтобы такой человек… Свинтус, куда собрался?

Свинтус стек с Алениных колен и принялся обследовать диван, вперед усишками.

– Чтобы такой человек – что?

Оленька знала одно: Алена против Нико, непонятно почему, но против.

– Чтобы такой человек стал себя чем-то связывать.

– Да кто ж его вяжет…

– Ты.

Это уж совсем смешно. Разве не она, Оля, первая сказала, что этакую рыбу, как Шлыков, ловить нельзя? И потом, где это она его «вяжет»?

– Ты же собираешься ему позвонить.

Сравнила – вязание по рукам и ногам с невинным звонком.

– Может, мне его не хватает. Может, мне поговорить надо. Что в этом такого?

– А то. Оставь мужика в покое.

– Я не…

– Хотя бы на выходные. Пойдем, познакомлю с Васей.

48

Вышла от Алены, но вниз не поехала. Ждала, пока утихнут лифты, крутила в пальцах телефончик: серебряная рыбешка, легонькая, изящная – выбирала сама, а купил Вовка, на день рождения. И оттого неловко как-то звонить с этого телефона Нико. Впрочем, какая разница, теперь поздно совеститься.

Понимала, что права Алена – хотя бы в том, что не стоит пороть горячку. И медленное сближение куда вернее воздействует на мужские мозги, чем столкновение. Но ведь она ничего крамольного не делает, на простыню к нему не прыгает, просто звонит и предлагает (как соседу) посидеть за бокалом винца. Давая таким образом понять, что дома она не приклеенная. И расширяя возможности лучше узнать друг друга. Чтоб столкновение не столкновением было, а мягким приземлением.

Звонить с подаренного Вовкой мобильника все-таки противно. Но это чувство будет теперь с ней повсюду. Люди придумали брак и священность его уз, а ведь на то и говорят «узы», потому что – если с радостью живешь с человеком, то ни о каких узах и речи нет, а коли нет радости – руки выкручены, священной веревкой перевиты: сиди и не рыпайся, иначе совесть до косточек заест.

Один лифт утих, но второй гудел, где-то далеко внизу терпеливо открывая и закрывая беззубую пасть. Наверно, ребятишки баловались, а может, кто-то переезжал: таскал мебель, как заведенный.

Оленька вышла на черную лестницу, притворила дверь. В наступившей тишине ухало сердце. Она стояла и прислушивалась к нему. Ей совсем, совсем расхотелось звонить. Несколько раз она начинала набирать, но волнение становилось нестерпимым – нажимала кнопку отбоя. Что сказать, как? Нет, уж лучше дома сидеть. Но она представляла себе Вовку (включил идиотский боевик, а Степана засадил за компьютер, проводить по лабиринтам блин с глазами, на ухабах подпрыгивающий), представляла этот гаснущий день, вспыхивающие за окном огни, дурацкая эта неоновая «АКЕТПА» не сразу загорится, а частями, с натугой, и бросит на снег за окном химически-зеленый отсвет… нет. Нет. Она позвонит Нико. Скажет Вовке, что они сегодня работают, недолго. Возьмет машину, Вовке ж не нужно.

Она набрала в легкие воздуха, выдохнула и побежала пальцем по кнопкам.

49

– Интересно, вот сейчас праздники… а со вторника кто будет Степу из сада забирать?

Вовка сидел перед телевизором – то ли фильм был бесконечным, то ли он его в два приема смотрел.

– Хочешь, чтобы я ушла из «Холостяка»?

– Я ничего не хочу. Просто спрашиваю.

Раньше он эту проблему решил бы сам, все неуютные мелочи быта всегда висели на нем, от «чтобы мыло не кончалось» до «сходить на собрание жилтоварищества». Оленька привыкла к этому копеечному, но – безусловно – комфорту, понятия не имела, где он платит за свет и как записывать показания счетчика. Еле добилась права сама себе прокладки покупать, в остальном Володик держал оборону. Хозяйственность не пропьешь.

А сейчас он все это сделал специально, Оленька уверена была. Знал, что она клювом прощелкает, не подумает. И вот за два дня невзначай интересуется.

– Я Алену попрошу, на первое время…

– Ну конечно. Сейчас. Своего бэбика одного дома оставит, а за твоим побежит. Во тьму и холод.

– Галю с одиннадцатого этажа можно…

– Галин сын в саду около дома, а Степа – по твоей милости – за три квартала. Никуда она не пойдет.

– Там сад лучше, и ты это прекрасно знаешь. Я ей деньги предложу.

Оленька поклясться могла, что в глазах у Вовки мелькнуло ну если не торжество, то что-то похожее.

– Она не возьмет. Никто этим заниматься не станет. А я раньше с работы уходить не-мо-гу.

Ну прямо беда.

– Вовка, что делать-то? Я ж тоже…

И тут он пожал плечами. Все. Умыл руки. Ревнует к Нико – факт, только методы борьбы у него какие-то жалкие.

– Хорошо. Я сейчас звоню маме и еду со Степкой к ней. Может, она согласится. – И – громко, в соседнюю комнату: – Степан! Собирайся, к бабушке поедем.

– Ты хочешь заставить свою мать каждый день мотаться в Бутово, чтобы забирать ребенка? А потом на ночь глядя возвращаться?

– А я ее попрошу у нас пожить недельку. Пока замену ей найду.

Поморщился – не хочет тещу на недельку. Сам виноват.

– И как же ты найдешь замену?

Думает, она совсем уж беспомощна. Видно, для того и старался все это время – чтобы зависима была. Высадил в теплицу и знай температурку поддерживал.

– Ключи от машины дай.

50

Если Шлыков перезвонит, по крайней мере, она будет не дома. За последние дни у Вовки уши вымахали, как у слона, в квартире разговаривать невозможно.

Автоответчик сообщил, мол, не огорчайтесь, что не застали, – оставьте сообщение… как только, так сразу… Она и оставила, после некоторого колебания. Но это лучше, чем перезванивать.

Сказала, что ее посетила незатейливая идейка, которой она не прочь поделиться. «Набери меня, когда сможешь. Оля». Идейка, понятно, о встрече, но кто ж сразу карты раскрывает. Пускай сперва позвонит.

Просидела у мамы до одиннадцати (Степана уложили), потом домой поехала. Договорились, что завтра вернется и они втроем пойдут в парк. Степа недельку поживет у бабушки. А бабушка купит себе больничный, и дело с концом. Все довольны, включая участкового врача.

Как только в дом вошла, услышала странные звуки. То ли хрюканье, то ли повизгивание. Заглянула в кухню и глазам не поверила: на столе стояла большая клетка, а в ней сидел Свинтус. В черненьких лапках он держал стебель цветной капусты и точил его, живо двигая усишками. Рядом примостился не вышедший встречать Вовка и чесал Свинтуса пальцем, сквозь прутья клетки.