Текст книги "Однажды осмелиться…"
Автор книги: Ирина Кудесова
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
– Кэт, я не против этого всего, но ведь нельзя же постоянно ходить в доспехах, силу демонстрировать. Я так долго не могла позволить себе быть слабой – в детстве, и потом тоже…
– Как и я.
– Вот видишь… И теперь хочется быть просто…
– Женщиной. Только он этими «просто женщинами» сыт по горло, да?
Алена кивнула.
– Я одного такого типа знала… И что, не звонит он тебе?
– Нет. Гордость демонстрирует.
Алена задумалась.
– Знаешь, Кэт, даже не это меня останавливает. Ну, сильный человек хочет, чтобы рядом был такой же, не мямля. Не страшно. Но он… как тебе сказать… будто бы он живет только в реальности, понимаешь? Будто он не мечтает, а планирует. Ему прочти стихи – не услышит. Покажи картину – не увидит. Будет на рамку смотреть и – как сделано. Вот эта твоя акварель в коридоре, да? Я еще не знаю, что в ней, ведь нет ничего, за что можно зацепиться – ни одного живого существа, ничьих глаз, лиц, ничего. Просто земля оживающая и потоки воды, «хляби небесные». Но это… будто настроение. Будто глоток воды. Ее хочется выпить, эту акварель. А он бы не понял.
Кэтрин молчала, смотрела перед собой.
– Для меня когда-то она много значила… Я даже хотела взять ее с собой в Антарктиду. Но и так половину барахла пришлось оставить. И потом я очень боялась, что они ее выкинут, жильцы. И еще… еще я мечтала там именно о таком дожде, проливном, уже не холодном, но еще не теплом… Стоять под ним и мокнуть до нитки, чтобы рубашка пристала к телу, знаешь, как в кино. Почему-то я себе именно это и воображала: белая рубашка, длинные мокрые волосы. И чтобы это было как на картине – где-нибудь… в поле. И чтобы Дэйв рядом был.
– И Эрни, – улыбнулась Алена.
– Да… Ой, пойду погляжу, что там птюч делает.
Кэт упорхнула, Алена встала, прошла в коридор, остановилась у акварели.
40
– Кэт?
– Угу.
– А как она называется?
– Не знаю. Мне ее «так» подарили – без предисловий и послесловий. И что смешно – я в то время просто ненавидела дождь, это Антарктида научила меня его любить…
– А тот, кто дарил…
Кэтрин подошла, встала рядом.
– Он понятия не имел о моем «таракане». Думаю, ему эта акварелька недешево стоила, ты же видишь, как она сделана – будто живое все.
– Живое? Нет… Живое – когда каждую веточку тронуть хочется и листочки кажутся клейкими. А здесь до реализма далеко. Такая… изящная выдумка.
– Да нет, это из-за ливня контуры нечеткие.
– Кэт, ты рассуждаешь в точности как мой… бывший. Это мечтание, Кэт. Ненастоящая правда. Фантазия.
– Ну тебе, поэту, виднее, – сдалась Кэтрин. – Эрни, а ты что думаешь?
Пингвин с глубокомысленным видом стоял возле, влажный такой весь. Алена опустилась на корточки:
– Ух, какой у тебя клюв…
Загнутый на конце, с двумя оранжевыми полосками по бокам. Придумает же природа…
Протянутую руку Эрни попытался клюнуть, затем подскочил к Кэтрин и прижался к ноге.
– Он больно не клюется. Так, для острастки.
Алена поднялась:
– Я хотела расспросить тебя про Антарктиду…
Но Кэтрин не услышала. Она смотрела на Эрни, молчала.
– Знаешь, Алена, почему я собиралась взять эту акварель с собой, на станцию?
Кэтрин разом – не то чтобы постарела, но – как-то выцвела.
– Когда-то, давно… Это ведь такая давняя история – я познакомилась с человеком, которому – ведь сразу это знала! – в подметки не годилась. Не потому, что он умнее был, или добрее, или успешнее, нет. Это была какая-то другая форма жизни, понимаешь? И у нас случился недолгий роман. Я пыталась как-то удержать эти отношения… быстро поняла, что ничем не кончатся, но надеялась на что-то. Ты говоришь, этот твой… друг из семьи ушел, а вот тот, он никогда ничего подобного не сделал бы. Есть такая порода мужчин – гуляет, но всегда домой возвращается. Как Эрни.
Кэтрин присела рядом с пингвином, обняла его. Эрни не сопротивлялся.
– Я его совсем маленьким забрала себе. Уходил рыбки половить – станция недалеко от берега, – но всегда прибегал назад.
– И тот человек на прощание тебе эту акварель подарил?
– Скажешь, «на прощание»… Как отступного дал. Будто за деньги, на которые купил ее, приобрел свободу от меня. А я потом столько лет не могла от него освободиться… Да бог с ним. Пойдем покажу фотографии – у меня их сотни. Хотела дождаться Дэйва, ну да ладно.
– Мобильный-то у него есть? Позвони…
– Во-первых, нет. Мы ведь всюду вместе, это я из-за тебя дома осталась. А во-вторых, – Кэтрин грустно улыбнулась, – я уже больше никого не преследую. Пусть чувствует себя свободным.
41
Снег! Белила, пролитые на Землю нерадивым художником: помешивал, добавляя по чуть-чуть синевы, столкнул нечаянно локтем гигантскую банку… Или нет – просто выстирали с синькой исполинское покрывало, укрыли планете ноги. В черной воде – осколок высотой с бутовскую высотку: как край накрахмаленного воротничка. Глубокое небо: синее, золотое, фиолетовое… Величественные картины – воздуха будто нет, он слишком прозрачен…
– Есть воздух, и еще какой! Я там курить бросила – рука не поднималась сигаретой затянуться.
Ледники – голубые, скользкие, как детские горки. Все такое бесконечное… Сознание отторгает, ищет знакомое, сравнивает с привычными картинками бытия.
– Пингвины!
– Это Эрнины дальние родственники, пингвины Адели.
– Кто такая Адель?
– Жена французского исследователя, открывшего землю, на которой они гнездились. Назвал в ее честь – и землю, и клювастых.
– А как звали исследователя?
– Дюмон-Дюрвиль.
– Не слышала…
– Французская станция его имя носит. – Кэтрин нетерпеливо дернула «мышку»: курсор все время укатывался на край экрана. – Это в санно-гусеничном походе, правда, не я снимала… Видишь – белым-бело вокруг. Заснуть легко: едешь – как на месте стоишь… А заснешь – погибнешь. – Щелкнула «мышка». – Это наши ребята…
– Ты туда переводчиком поехала?
Кэтрин хмыкнула:
– Кому переводить? Пингвинам? Нет… меня поварихой взяли.
– Кэт, но…
Кэтрин оторвалась от экрана ноутбука, посмотрела задумчиво:
– Ты ничего не понимаешь… Ничего.
42
Все началось с обыкновенного фильма. Не обыкновенного, конечно, нет. Вернее, так: может, для кого-то и обыкновенного.
Ну когда последний раз Кэтрин в кино ходила?
Да что она там не видела…
Просто домой возвращаться сил не было – любоваться на братца. Еле пристроила его на работу – удрал, опять дома торчит. Ежей своих в гостиной перекладывает с места на место: раньше там папа жил, теперь нет папы, уже год как.
Вечером Марина должна прийти – английским заниматься. Ее недавно в «Жлобус» взяли, обложки рисует. Не москвичка, одиноко ей, наверно, – «Кэтрин, можно у вас уроки брать?» Согласилась, за символическую плату – ну что девчонка своими картинками зарабатывает? Все ж веселее, когда она приходит.
Стояла жара, самое начало июня.
На афише – снега, исполинский пингвин склонился над одетым в пух пингвиненком. Поперек синего неба – надпись: «Красивейшая из историй». Ну это они загнули – кто дал им право на такие слоганы?
Но пошла. В конце концов, может она себя в кино пригласить?
43
Ревела – жалея этих проклятых богом птиц, призванных в адском холоде, голодом снедаемых, прямо на льду – нет, не высиживать, – выстаивать месяцами одно-единственное яйцо: урони на лед с окоченевших лап – все, прахом пошли адовы муки.
Ревела – жалея себя.
Проклинала – эту жизнь, где нет места покою и радости.
Пыль, что летела на улице в лицо, когда она с опухшими от слез глазами вышла из кинотеатра, – ненавидела.
Работу свою, идиотских ежей, магазины. Музыку на двух аккордах, плеснувшую из палатки в подземном переходе. Безучастные лица в вагоне. Запах в подъезде. Щелканье открываемого замка.
Ненавидела все.
Брат никогда не выползет встретить, сумки с продуктами принять из рук.
И еще – эта квартира, логово, в котором живет мука. Мука не во имя чего – не ради жизни, в единственном яйце теплящейся. Просто страдание – долгое, бесцветное.
Увидеть бы тех несчастных отважных пернатых – хоть лапу пожать. Каждому пожать лапу. Пусть вечность на это уйдет – ей спешить абсолютно некуда.
44
В Российскую Антарктическую Экспедицию набирали метеорологов, радиоинженеров, врачей, механиков – в списке присутствовало полтора десятка профессий, и переводчиками не пахло. Но последняя строка пробуждала робкие надежды: «Повар: 6 человек».
Подать заявление успела; отбор проходил в начале осени.
– Вы же переводчик.
– Я работала поваром!
Шелест страниц трудовой книжки.
– Это когда было…
– Прошу вас! Я прошу вас…
Все еще в «Глобусе» тянула лямку. Пообещала Васильичу с переводом в срок уложиться – и укатила в Питер. Поселилась у старой знакомой: с утреца топала в Институт Арктики и Антарктики, воевала с вахтершей. Прорывалась внутрь: бродила по долгим коридорам, скреблась в кабинеты, вербовала покровителя. Надоела там всем до чертиков, до каления белого.
– Мы женщин предпочитаем не брать…
– Но я узнавала: на американских станциях зимуют женщины! И на австралийских…
Не взяли бы, нет. Запись в трудовой книжке допотопная. К тому же – тетка. Но чудо случилось.
Понятно: не чудо; она повесилась бы просто, если пришлось бы вернуться домой. И там, где чудеса для человеков творят, это знали.
Повар, отправлявшийся на станцию «Беллинсгаузен», прямо перед отъездом в Антарктиду вывихнул руку. Да так, что уже речи не шло об его отправке – а считаные дни оставались до отлета.
Медкомиссию прошла. Чего ж не пройти.
45
Понятно, братца Петю не оставишь вот так.
Больше полугода утекло от подачи заявления до того, как дали согласие – скрепя сердце и прочие органы. Было время подготовиться… сплавить сокровище в добрые руки.
Листала старинную записную книжку: страницы затерты, засалены, иные номера расплылись, раздулись – да и чьи они, уже не разберешь. Но Наташин телефон время пощадило.
Пятнадцать лет назад Наташу избегала, а та цеплялась, как репей в волосы, лезла в подружки, в «близкие души». Полагала, что проблемы с личной жизнью – лучший повод к сближению.
Кикимористая Наташа, обиженная на мужиков с колыбели, переводчица с итальянского.
За полтора десятка лет – хоть бы что у нее изменилось, ну хоть бы что. «Аллоо!!!» – орет в трубку, как малахольная. Не переехала, такие не переезжают.
– Это Кэтрин!!! – манера орать заразительна.
Наташа прискакала немедля.
Редкая помесь Шапокляк и Бабы-Яги; ныне еще ягее и шапоклячее. Все в девицах сидит (кто бы сомневался).
– Наташа, тебе сколько лет?
– А на сколько выгляжу?!
– На все сто!
– Спасибо!!!
Приняла за комплимент. На все сто лет, имелось в виду. Почему она постоянно орет?
– Наташа, я вот никак Петю, брата, не могу пристроить. Под сорок уже, а такое дите… Ему нужна женщина, жена, хозяйка. Знаешь что? Я думаю, он еще девственник.
Глаза у Наташи загорелись и погасли.
– Если хочешь знать, ты ему еще тогда нравилась…
Глядит недоверчиво.
– Ты мне ничего не говорила!!!
– Я боялась травмировать мальчика. Ты была взрослой состоявшейся женщиной.
– Разница в возрасте не имеет значения!!!
– Сейчас я его позову.
Вышла из комнаты.
– Петя, можешь сделать мне одолжение? Я тебе дам деньги. Сходи с Наташей в кино – прямо сейчас возьми и пригласи, на вечерний сеанс. Потом позови домой – меня не будет, я котлеты с овощами на плите оставлю, поешьте. Понял?
– Мне Наташа не очень.
– Прекрати капризничать. Она удивительный человек. Я тебе ежа куплю. Через пять минут зайди к нам и пригласи. Вот деньги. Все.
Королева интриги Кэтрин.
Вернулась в комнату.
– Наташка, влюблен.
– Правда?!!
– Очень стесняется, очень. Но хочет пригласить в кино. Меня вечером не будет, еда есть, не тратьтесь, приходите домой. Иначе – ты же знаешь, до чего мужики беспомощны, – не прикоснется ни к чему. Надо разогреть и положить на тарелку. Я на тебя рассчитываю.
– А он правда девственник?
– Дорогуша, откуда я знаю, но надо быть понастойчивей. К тому же он отличный парень. Просто в руки его взять некому.
Наташа забрала Петю в начале осени.
46
– Ты ничего не понимаешь… Ничего.
И Кэт начала рассказывать, будто сама с собой разговаривала:
– Я в себе не сразу это сломала – гонор. Десять раз на дню повторяла: приехала кашу варить – вари. И нечего тут строить из себя специалистку по Голдингу и Бротигану. Да и сдались они мне… Радости от них – ноль.
– Ты столько книг перевела…
Кэтрин улыбалась.
– Да не стоят они десятой доли того, что я нашла в Антарктиде.
– И что же ты там нашла? Подожди… Дай угадаю. Любовь? Или нет… Свободу?
Кэтрин продолжала улыбаться.
– Ну что ты… Свобода – понятие иллюзорное, а в Антарктиде о ней и думать забудь. Ты в плену. Более того, на тебя идет охота… Зазевался – мигом со льдом сровняет. Нет… не о том ты. Старая клюшка Кэтрин нашла там… Не маши руками, я знаю, что я старая клюшка. Только мне на это плевать. Я нашла там «то, что нельзя потерять».
47
– У Хемингуэя есть такой рассказ: «В чужой стране». Герой теряет молодую жену, она умирает от воспаления легких. В скобках замечу – у папы Хема то и дело кто-то умирает, для него это признак «настоящести» истории. И вот герой этот, раздавленный горем, говорит: раз уж человеку на роду написано лишаться всего, ему надо найти то, что нельзя потерять.
Алена слушала, поглядывала на экран ноутбука. Там застыла фотография: пятеро мужчин в теплых куртках, с поднятыми капюшонами, выстроились в ряд на фоне чудовищных размеров сугроба. Ослепительное солнце.
Кэтрин поймала взгляд и сразу упустила «нить».
– Намело… Такой ураган был. Вот ты сейчас видела уже десятка три фотографий, и всюду солнце. Наверно, думаешь, в Антарктиде курорт, только прохладно. Черта лысого. Такой погоды – считаные часы. А вот когда при температуре минус двадцать тебе в лицо летят десятки килограммов ледяной пудры на скорости сто километров в час – это обычное дело. Глаз не открыть. А ты по авралу свой квадрат обыскиваешь – ищешь заплутавшего. Правда, повар от авралов был освобожден…
– Как женщина? К тому же единственная?
– Да… Незабываемые ощущения. – Кэт расплылась в улыбке. – Но освобождена была, скорее, как единственный повар, дюжину человек откармливающий. Вот это – морские котики…
– Ух ты, столбик с расстояниями до городов… Далеко ты забралась.
– А это церковь деревянную выстроили недалеко от станции.
– Кэт? Ты так и не сказала – что ж ты там нашла такое «нетерябельное»?
Кэтрин ответила не сразу.
– Знаешь, Алена, я на самом деле очень волнуюсь. Я это никому не говорила – раз. Два – трудно сформулировать. Давай так: покажу тебе сперва фотографии, оно само придет.
И пошли мелькать странные, невиданные картины. Алена смотрела – проваливалась в какой-то иной, совершенно немыслимый мир. Неужели Кэтрин – это все – своими глазами?
– Ночное небо над станцией.
Звезды – белые, зеленые, красные. Мириады звезд. Зачерпни рукой – сияющая горка образуется в ладони.
– Почему – так?
– Воздух прозрачный. Я первый раз подумала – огни судов…
Солнце, по-воровски крадущееся низко над горизонтом, кидающее неопрятный желтый отблеск на снежную равнину.
– На «Беллинсгаузене» не бывает полной полярной ночи. Станция ведь на острове, не в глубине континента. И ее, между прочим, – Кэт подняла вверх палец, – посетила в свое время вдова Хемингуэя.
Синь небесная – такая, что в нее упасть хочется, распахнув руки.
– Это повезло. Небо обычно затянуто…
Огромный камень, изрытый, будто оспой переболевший. Глубокие выбоины рисуют узор – как древнерусской вязью написано.
– Ветер поработал…
Потом опять пошли – лица.
– А где Дэвид? Я даже не спросила, он что, с вами зимовал?
– Да, – Кэтрин листала фотографии. – Он биолог, по обмену приехал. Рыб изучал, опыты ставил… Кстати, это благодаря ему Эрни так разъелся. Дэйв ловил для него ледянку в неимоверных количествах. И вот результат. Эрни! Ты где?
– Тляк! Тляк!
Кэтрин пощелкала «мышкой»:
– Эрни, смотри, узнаешь папу?
Дэйв: высокий человек в красной куртке и джинсах на фоне залива. Широкие темные очки – чтобы не ослепнуть от снега без грязи и, может быть, даже жизни без вранья.
– Если бы ты знала, как его родственники отговаривали: «Заснешь в снегу, замерзнешь!»
Алена улыбнулась:
– «Кто не верил в дурные пророчества,
В снег не лег ни на миг отдохнуть…»
Кэтрин подхватила:
– «Тем наградою за одиночество
Должен встретиться кто-нибудь».
Ну, это она не о себе. У Кэт наверняка с личной жизнью все в порядке всегда было.
Кэтрин хитро прищурилась:
– Знала бы ты, Алена, как на меня Дэвид поначалу смотрел! – Кэтрин задрала подбородок, изображая важничанье. – Мол, он – «наука», а я «обслуга». «Миссис Кастрюля». Потом оказалось, что на станции он только с «Кастрюлей» может свободно по-английски разговаривать. За зимовку наговорились.
– Судя по всему, пока еще нет…
– А кое-кто, – Кэтрин распирало от гордости, – даже ревновал!
Оказалось, Дэвид появился только на второй год пребывания Кэтрин на станции. И они как пить дать разминулись бы, если бы опять чудо не случилось…
– Зимовать два года подряд запрещено: считается, крыша может съехать. Вот англичане заключают контракты по два с половиной года, а у наших, видите ли, крыша без тормозов. Я умоляла начальника станции оставить меня, угрожала, что пойду и назло всем замерзну, потому что не желаю возвращаться, и все. Никто меня не ждет! Но решал-то не он, а Питер. И в Питере сказали «нет». Повара на смену привезли на последнем корабле, который должен был меня забрать. Показываю ему поварешкины владения, а сердце в комочек сжато. К тому времени Дэйв уже приехал, но мы еще не общались. А повар – новичок в Антарктиде. И такой хлипкий немножко. Вышли с ним на улицу – хотела ему теплый склад продуктов показать, – смотрю, поземка побежала. Та-а-ак, думаю, интересно. Спрашиваю наших ребят: быть урагану? Быть! И тут я начинаю расписывать кашевару ужасы проживания. Холод, голод, дикие звери, да и коллективчик непростой каждый раз подбирается. А ветер тем временем крепчает. «Тут как в тюрьме, – заключаю я. – Только тюрьма эта добровольная». Скис парень, говорит: «У меня дома жена беременная…» Я с пониманием вздыхаю и продолжаю «страшилки» излагать. Но если серьезно, Антарктида не шутит, и люди гибнут не понарошку. Да, еще сурово так его спросила: «Хлеб выпекать умеешь?» – кивает, но не очень уверенно. А ведь там булочной нет, повару самому с дрожжами воевать приходится. Потом такой ураган поднялся… Будто Антарктида за меня заступается. Согласовали с Питером – уплыл парнишка тем же кораблем, нафоткавшись вдоволь. Но до того природа три дня бушевала, и кашевар мой с утра до вечера драил сковородки, все равно делать ему нечего было. Я его к плите так и не подпустила.
– Кэт, ты интриганка!
– Еще какая… Так ты спрашивала, что я там нашла?
48
Кэт гладила Эрни. Птюч стоял неподвижно, черным глазом без зрачка смотрел – не поймешь куда.
– Знаешь, откуда слово «пингвин» пошло? «Pin» – шпилька и «wing» – крыло. Шпилькокрыл. – Кэтрин помолчала. – Когда я только приехала, меня поразила тишина. Такая полная, будто ее можно тронуть пальцем, и она вокруг, всюду… Сердце свое слышишь. И – воздух. И – ощущение новой жизни. Еще было восхищение – не восхищение даже, а – да – потрясение. Я не могла оформить это в слова: внезапно понимаешь, как мир огромен, как он великолепен. Смотришь на махину айсберга – и от этого величия дыхание срывается. А там, откуда меня принесло, – пыль, грязь, насилие, борьба за выживание. И ты уже начинаешь нащупывать что-то в себе, но еще не знаешь, что это. А это ты, подлинный. Ты, спокойный. Ты, гордый. И потом все время приходило что-то. Уверенность какая-то появилась, вроде даже осанка. Если у кого-то на станции и были депрессии, то у меня – нет. Вот знаешь, что такое «белая мгла»? Это когда тени исчезают и уже не соображаешь, где снег, а где небо. И расстояний не чувствуешь. Спичку, воткнутую в ближайший сугроб, принимаешь за далекий телеграфный столб. Даже чувство времени куда-то девается. И уже не знаешь, на каком ты свете и сколько ты так протянешь… Или ураган… Я тебе говорила – глаз не открыть. И вот если ты себя не потерял в этом урагане, в этой мгле, нюни не распустил – все, отношение уже к себе другое.
– Кажется, Шекспир сказал, что из всех низких чувств страх – самое низкое…
Кэт покачала головой:
– Нет, я не храбрая, Алена, что ты. Я никогда не была храброй. И не буду – какое бы зверское лицо ни делала. Но даже дрожа, как лист, можно не терять достоинства. Самой себе не признаться, что дрожишь. И не сдаваться. Банальности я тебе какие-то говорю. Так и знала, что не получится ничего объяснить. Но я ее уже не потеряю – ту Кэтрин, что ты сейчас видишь. И тот величественный мир – он есть, я знаю. Его тоже трудновато потерять…
– Тляк! Тляк!
Эрни сорвался с места и бросился в коридор – за секунду до того, как раздался звонок в дверь.
49
На пороге стоял высокий брюнет: волосы зачесаны назад. Вот непонятно почему, но – видно: иностранец.
– Hi!
Они подходили друг другу – будто даже похожи были, чуть-чуть совсем.
Знакомство; Кэт ускользает на кухню: варить кофе. Время к вечеру, дома малышка, да и что стеснять – Алена посидит еще полчасика и поедет.
– Не останешься ужинать? Уверена? – Голос из кухни.
– Нет, спасибо, Кэт!
Дэйв повторяет:
– Ниэт, спасыба, Кат…
Смех.
Эрни не отходит от «папы». Понятное дело, от него можно жирную рыбешку ожидать. Разве папа не ходил лунку сверлить?
Дэйв говорит по-английски с акцентом – видимо, австралийским: «акает» так, что уши сворачиваются.
– Знаешь, почему Эрни двухцветный? Спиной встречает солнечные лучи – в Антарктиде солнце очень злое – и нагревается. А грудкой свет отражает и охлаждается. Вращаясь, поддерживает нужную температуру.
– Тляк! Тляк!
– Прости, Эрни… Я выпустил кота из сумки…
Ничего не понятно! Какой кот? Какая сумка?..
Кэт (он говорит «Кат», «Катти») заходит в комнату с чашками.
– Понимаешь, что он говорит?
– Из последних сил… – Алена делает страшные глаза: – А что за кот с сумкой?
Кэт хихикает:
– Это у нас игра такая. Дэйв котам покоя не дает, я же как бы «cat». Выпустить кота из сумки – значит проговориться, секрет чей-то раскрыть. Выражение такое.
– А!
Он немножко болтлив, Дэйв, но это приятно. Рассказывает всякие любопытности. Нормально: наполовину понимаешь, наполовину догадываешься. Развивает воображение.
– Знаешь про Гондвану и Лавразию?
– Ноу.
– О! В очень, очень, очень глубокой древности на Земле существовало только два континента, но гигантских, – Гондвана в Южном полушарии и Лавразия – в Северном. Да-да! Потом они распались на части. – Дэйв сделал движение руками: будто яблоко разломил. – Гондвана породила Австралию, Африку, Южную Америку, Антарктиду. А Лавразия – Северную Америку и Евразию. Они долго двигались, континенты, пока мы получили то, что имеем. Это было очень давно, – даже с какой-то грустью заключил.
Кэт смотрела на него мягко-мягко.
– Алена, а что, если нам съездить за город? Всем вместе? Только машины у нас нет…
– У меня тоже.
– Я хотела показать Дэйву наш дом в деревне…
Помолчали.
– А твой друг? Он наверняка водит…
– Да. Но…
– Если соскучилась, ну что ты комедию ломаешь. Вот тебе вполне достойный повод позвонить.
50
Когда уходила, бросила взгляд на акварель у двери.
– Кэт, я поняла, что меня в ней тревожит. Присутствие. Там никто не изображен, а будто бы есть кто-то. Какая-то жизнь.
– Я же тебе говорила – жизнь. Уж мне-то теперь не знать, где она есть, а где ее…
– Ты не понимаешь. Я не это хотела… Ладно. Забудь. Значит, завтра, в одиннадцать, у вас? Я позвоню, если он не согласится.
– Согласится.
51
В субботу работали. Светка вывела полосы с Пикассо – теперь в каждом номере идет материал о каком-нибудь художнике & его музах. Пишет девчонка-искусствовед, об искусстве там, правда, ни слова. Но резво пишет, это главное. Зазвонил телефон, и на нем высветилось: «Алена». Все-таки.
Ей понадобилось за город ехать с подругой. «Что за подруга? Не Ольга ли часом?» – «Ты ее не знаешь».
В одиннадцать надо у подруги быть. «Где?» – «На Смоленской». – «Неплохо девушка устроилась».
Значит, в десять – в Бутово; чайку хлебнуть, забросить дите к Володьке – не хочет Алена Юльку с собой брать, – и можно двигать.
Даже не спросил, куда двигать-то.
Какая разница.
Позвонила-таки.
52
Пили чай. Спряталась за пиалой, одни глаза видать. Но глаза улыбаются. Встать, забрать у нее пиалу эту.
Обнять – чтобы косточки тихонько хрустнули. Каждый раз смеялась: ты меня сломаешь. Такую сломаешь, отвечал.
Обнять: запах волос, коротких светлых лохматушек; этот забытый горьковатый запах.
Рано – обнимать. Уже улыбается, но еще дичится.
Такая же дикая, что и поначалу была.
– Куда ехать-то?
– В Тучково.
Раскрыл атлас, пока она собирала Юльку. Да, не ближний свет, ну и ладно.
Спустились на третий этаж, сдали с рук на руки Юльку и Свинтуса – чего ему одному скучать. Пацан Володькин вышел – не улыбается, но вежливый. Такой… профессор. Через полторы недели ему семь стукнет, сказал Володька. Когда Алена уже к лифту пошла, Володька подмигнул и рукой так: но пасаран.
53
Сказала: подожди тут. Пока ждал, развернулся. Неудобно, улочка такая, что еле две машины разъедутся.
Когда-то в этом доме жила Кэтрин – вот совпадение. Психопатка Кэтрин, угрожавшая суицидом. Сейчас, наверно, давно уже… Оп-ля. Кэтрин. Спасибо, Алена. Не ожидал.
Дальше – до смешного. Кэтрин добегает до машины, скрючившись в три погибели – с неба закапало, – бухается на заднее сиденье. Одновременно Алена садится вперед. А дальше – поворачиваешься и говоришь как ни в чем не бывало (не возьмете, девчонки, на пушку!):
– Здравствуй, Кэтрин.
А затем наблюдаешь, как оплывает лицо напротив: края губ опрокидываются, роняют улыбку, глаза подергиваются льдом, один в один лужицы после морозной ночи. Радость стекает, как свежая акварелька под проливным дождем. И ей на смену – негодование. Негодование обращено на Алену.
Значит…
Но у Алены – слишком уравновешенна – только спокойное удивление: «Как, вы знакомы?»
Перевести взгляд на Кэтрин и за секунду сказать ей все – вернее, только одно: молчи. И Кэтрин – не стерва, что есть, то есть – рот на замок, лишь вежливое в ответ:
– Здравствуй, Коля. – И Алене: – Мы когда-то работали вместе.
Алена явно ничего не понимает.
И смех уже пляшет в горле, вот-вот вырвется, какая чушь, какая идиотская чушь. Кэтрин, похоже, тоже сейчас не выдержит. Но внезапно происходит что-то из ряда вон.
А именно – из подъезда выходит приличных размеров пингвин. За ним следует высокий бородач и кричит на безобразном английском: «Нагадил в лифте!» Он о себе или о пингвине?
Да, еще. Пингвин – в шлепанцах.
Подумал: а не сорвало ли башню?
54
Когда за город выехали, дождь усилился. Австралиец, представившийся Дайвом (наверно, он все-таки Дэйв), пошутил: «It’s raining cats and cats!» Поправил его: «cats and dogs». Странный народ англичане. Кому из них в голову пришло пустить в обиход это дурацкое выражение о ливне: «Дождит котами и собаками»? И ведь подхватил народ. А Дайв-Дэйв уперся, про собак слышать не желает, повторил: «No! It’s cats and cats!» – и Кэтрин захихикала, ну у них игра, видно, такая.
В зеркале заднего вида покачивается индифферентная физиономия, увенчанная загнутым клювом. Да, выдала номер Кэтрин… А Дэйв, кстати, похож на полярника: их как раз такими и изображают – с бородищей а-ля Хемингуэй.
В салоне странный запашок.
– Слушайте, я потом сиденье не отмою…
Оказывается, пингвин Эрнест никогда в жизни не позволит себе нагадить в машине, у него это на клюве написано. А душок – от рыбы: сквозь пять полиэтиленовых мешков.
Алена лезет в сумку, чтобы показать Кэтрин Юлькину фотографию. Но вытаскивает что-то другое.
– Смотри, Кэт, что у меня есть.
И кладет на протянутую ладонь массивное янтарное кольцо.
– Amber! – щелкает языком Дэйв, у него получается «Амба!».
Алена говорит:
– Пролежало в земле полвека.
Какая-то женщина в Паланге, еще ребенком, завернула кольцо в тряпочку, вырыла ямку у дома и положила в нее свое сокровище, прикрыла стеклышком. На этом месте крыльцо смастерили. Потом она выросла и уехала. Дом продали. И вот ничего у нее от детства не осталось, даже фотографий, – а Алена тут как тут, пошли, говорит, крыльцо ломать новым хозяевам дома, детство искать. И хозяева – видать, пора было крылечко менять, – дали согласие, сами и гвозди из ступенек повыдергивали.
– Она была очень взволнованна, когда нашли.
Хотел прокомментировать, что загнать колечко можно будет только зоопарковому гиппопотаму, ввиду размеров, но сдержался.
– А потом мне подарила.
55
До Тучкова оставалось всего ничего, когда дождь стеной пошел – дворники гоняли воду: останови машину, будет слышно, как они отдуваются. Вдоль дороги шел парень: голова – в плечи, руки чуть ли не по локоть в карманы засунуты, ссутулился, идет нога за ногу. Услышал шум автомобиля, когда уже в паре метров от него были – оглянулся, руками замахал. Тут только стало видно – обдолбанный. Увидел в салоне пингвина – замер, глаза квашней из орбит полезли. Будет потом рассказывать, как глюкануло.
Вспомнил Ольку. Она как-то рассказывала про своего приятеля-наркошу: у них было нечто вроде большой любви со взаимным пониманием, а она струсила и выскочила за Володьку, которому ее не понять. А наркоша, тот понимал, весь был тонкий и чувствительный, когда не под кайфом. Потом, уже позже, от передоза назад не вернулся. И она повесила его смерть на себя, добровольная мученица – никому не говорила, какая-то старая подруга знала да мама. Ни Володьке, ни Алене – ни слова, таскала в себе. И тут прорвало – со слезами и соплями, «почему ты не можешь быть таким, как он» – во дает.
Ехали: слева редкие деревца, справа поле, черная земля. А за ней – Москва-река. И пингвиныч вдруг растлякался, завозился, крыльями взмахивает – типа, летит. Ему явно неудобно портить сиденье, совестливое пернатое.
– Я тебе гарантирую… Коля, он никогда…
– Он в который раз едет в машине?
– В первый.
Тормознул, Кэтрин открыла дверцу, уступила дорогу. Пингвин вырвался наружу и дунул по полю к разлившейся реке, как оглашенный. Кэтрин забралась обратно, растерялась:
– What do I have to do? – и кольцо янтарное Алене сует.
А Алена смотрит сквозь стекло, как переваливается черная тушка, оторваться не может. Принял у Кэтрин кольцо, тяжеленькое.
Первым Дэвид очнулся:
– То catch up to him!
И они все трое разом сорвались, похлопали дверцами.
– Куда! Ливень!
Не слышат.
Бегут по черному полю: Дэйв впереди, дамы следом. А еще раньше всех – пингвин.
Достал зонт из багажника, раскрыл. Пошел за ними по полю – не поле, болото какое-то.
Возвращаются: поймал Дэйв птичку. А птичка уже стояла в позе пловца, готового к заплыву.
Бегут вдвоем назад – промокли до нитки.
– Ныряйте! – и зонтом тряхнул, с него стена воды обрушилась.
И была секунда-другая, когда они не решались, каждая по своей причине. Но потом ломанулись под зонт, прижались – мокрые, дрожат.
