Текст книги "Некромагичка для мажора (СИ)"
Автор книги: Ирэн Даллас
сообщить о нарушении
Текущая страница: 42 (всего у книги 42 страниц)
Но это не была забота. В отличие от Ценусы, у Линды был полный набор тех черт, что были присущи людям, которые испортил прошлую жизнь той, кто в Форгерии известна под именем богини удачи.
4.
Последней на встречу пожаловала Цицерия Холли. Фортуне нравилось наличие подобного человека в свите: в конце концов, эта бесстрашная блондинка попросту обожала бесить окружающих. В этом была сама суть субкультуры, к которой относилась Цици.
Те, кто звали себя гиноистками, в открытую бросали вызов общественным устоям. В конце концов, пусть даже мир шляхты разительно отличался от мира челяди, только слепой мог не заметить общих паттернов в культуре “верхов” и “низов”. Дворяне просто позволяли себе больше, чем могли себе позволить далёкие от магии безродные, обречённые до конца своих дней бессмысленно копошиться в своих мелочных проблемах в надежде урвать у Форгерии право потратить ещё одни сутки на исступляющее повторение повторение тех же действий, что они совершали ежедневно на протяжении всей своей никчёмной жизни.
Жизнь челяди подчинена строгим правилам. И пусть в последнее время, по мере погружения в информационную эпоху, рамки допустимого начали пошатываться, отступить от шаблона мог позволить себе не каждый. Там, внизу, люди либо боялись “не таких”, либо завидовали им. Крах “не такого” – одна из немногих радостей, что доступны пугливому зашоренному народцу. И этот крах случался регулярно. А ежели он запоздывал, так добрые соседи от души ему способствовали, ускоряя возвращение своего окружения к статусу кво.
В Форгерии правит сильный. Понятие “минимальных гражданских прав”, которое пару раз пытались внедрить некоторые попаданцы в тела принцев, прижилось исключительно на бумаге. Мужчина сильней женщины, а потому патриархат и не думает отступать больше, чем на пару шагов. И те он сделал исключительно из-за того, что высокие технологии позволили женщине обрести минимальную экономическую свободу.
В мире шляхты правовой перекос в сторону представителей сильного пола тоже присутствует, хоть и выражен не так сильно: всё же, наличие магии позволяет женщине выступать в одной весовой категории с обладателями Y-хромосомы. Однако, при одинаковом магическом мастерстве мышечная масса всё ещё даёт преимущество. Да и челядь в своих кухонных суждениях всё ещё склонна оперировать понятиями “баба-дура” и “настоящий мужик”, из-за чего дворянству выгодно подчёркивать главенство отца семейства.
Гиноисток же подобное положение дел не устраивает. Их логика проста: зачем оставаться женщиной, если даже наличие магии ставит тебя в подчинённое положение? Ведь любая некромагичка вполне может сменить себе пол. Полноценно. С функциональными гениталиями. И некоторые гиноистки так даже делают в знак протеста против “царящего средь шляхты шовинизма”. Другие же, такие, как Цицерия, просто ведут себя максимально контркультурно, исповедуя принцип “запомни, как принято в обществе, и сделай всё наоборот”.
Сама Фортуна была бесконечно далека от идей гиноизма. Она видела в этом простое инфантильное желание выделиться, привлечь к себе внимание громким раздражающим воплем. Причины бунта казались девушке крайне надуманными: в конце концов, ей регулярно попадались на глаза представительницы прекрасного пола, что заняли положение выше, чем было доступно их спутнику жизни. Проклятье, да сама Фортуна без труда обошла своего брата в вопросе наследования богатств рода Штернберк исключительно на том основании, что родилась на девять лет раньше.
А что женщин у власти меньше, чем мужчин, даже среди шляхты, так то, скорей, не результат злобного патриархального заговора против всего слабого пола – обладатели игрек-хромосомы, вообще-то, не то, чтобы славятся своей договороспособностью – сколько следствие наличия самой возможности следовать пути наименьшего сопротивления. С точки зрения Фортуны у её собственного брата было куда как больше поводов для бунта, ведь ему этот “путь наименьшего сопротивления” был недоступен, набор повышенных требований к представителю сильного пола никто не отменял, а вот с наследством его прокатили.
И сколь слечне Штернберк не было жалко мальчугана, она и не думала отказываться от права на имущество рода во имя какой-то там справедливости.
Однако, сколь бесконечно Туна не была против идей гиноизма, ей нравилось смотреть, как Цицерия бесит окружающих. Ну и, конечно же, помимо чисто развлекательной функции, у контркультурной блондиночки была ещё одна задача, о существовании которой та не факт, что догадывалась: люди, теряющие самообладание, становятся менее внимательными в отношении своих слов и поступков, открывая внимательному взору слечны Штернберк свои истинные нутро и мировоззрение.
Когда Цици объявилась в усадьбе госпожи, та уже успела переместиться с балкона в свой будуар, где уютно устроилась на пышном розовом коврике в окружении подчинённых, вкусняшек и карточек для игры в “Эволюцию”. К тому времени количество алкоголя в крови Фортуны достигло тех значений, при которых начинает заплетаться язык, а о твёрдости походки надлежит забыть, так что пришлось попросить Ценусу наложить отрезвляющее заклинание. Лишь для того, чтобы вновь начать свой путь в зелёные дали с первого шага.
– Йи-и-и-ик, госпожа, вы что, начали игру, не дождавшись меня?! – таковыми были первые слова Цицерии, едва лишь она открыла дверь в покои слечны Штернберк и узрела царившую там идиллию.
– А ты бы ещё часа на три задержалась, так мы бы и вовсе все спать завалились, – ответила ей Линда, отвлекаясь от карты паразита, которым заразили её могучего интеллектуального млекопитающего хищника, уже три хода терроризировавшего округу.
– У меня было оправдание! – пальчик розовоглазой – ох уж эта мода на неестественные цвета – гиноистки поднялся, подчёркивая этим движением важность момента. – Я должна была ознакомиться с первым сетевым рестораном быстрого питания от Даркена Маллоя.
– И зачем тратить время на эту забегаловку? – поморщилась Тришка, не то выражая таким образом своё отношение к подобным заведениям, не то сигнализируя окружающим о плохом наборе карточек.
– А разве он сетевой? – удивилась Ценуса. – Вроде как “Монстроший-Картоший” существует в единственном экземпляре: в конце концов, его “продающая фишка” – это блюда из плоти монстра, взрощенного на останках некромага.
– В том-то и дело, – Цици решительно обошла группу игроков, чтобы прильнуть к плечику Фортуны и самым беспринципным образом заглянуть ей в карты. – Даркен высказал своё желание замутить сеть.
– Ректорский сынок в своём репертуаре, – фыркнула госпожа. – Даже угрозу не может озвучить так, чтобы это не звучало, как какая-то нелепая шутка.
– Угрозу? – не поняла Линда.
– А ты сама пораскинь мозгами. Каким образом Маллой-младший собирается открывать новые забегаловки, главной завлекающей фишкой которых является продажа блюд из проти монстра, взрощенного на теле некромага?
Собеседница на пару секунд задумалась, но из-за того, что её взгляд был направлен в сторону игрового поля, сложно было понять, что занимает мысли девушки: состояние её карточных животных или же планы Дарка.
– Маллой объявил о новой казни?
– Именно, – кивнула Фортуна, провожая взглядом карточку, превращающую одно из самых питательных растений текущей эпохи в высокое, недоступное низеньким существам дерево. – Совсем недавно Глашек объявила о том, что своих врагов она будет отправлять в Стенающую Рощу. Казнь крайне страшная. Пугающая. Мучительная. Но, по крайней мере, достойная.
– Дяп! – поддакнула Цици. – А Даркен Маллой её перещеголял. Он пообещал своим противникам крайне позорную кончину: стать основой кормовой базы для челяди в дешёвеньком ресторанчике? Бр-р-р-р-р! Жуть какая. А уж то, как он это сказал…
– Как бы между делом, но, при этом, не оставив никаких сомнений в том, что ректорский сынок будет нарываться на новую драку, – пояснила слечна Штернберк. – Нельзя не признать, что парочка Леший-Картоший дебютировала крайне эффектно. Они пугают. Одних – показной суровостью и жестокостью, а других – беззаботным безразличием. Монументальный памятник средь испытывающих боль деревьев, да забегаловка для челяди.
– Кстати, там весьма вкусно кормят, – заметила гиноистка. – Запекают картошечку в фольге, затем кладут туда различные топпинги, вроде грибов, сырно-чесночного салата или икорочки. Как вы думаете, Даркен сам додумался до этой бизнес-модели или подсмотрел её в своём старом мире?
– Либо подсмотрел, либо давно уже вынашивал бизнес-план, – ответила Тришка, делая паузу для того, чтобы наделить своего самого беззащитного зверька умением прятаться в норку по достижении сытости. – Такие вещи не рождаются в столь сжатые сроки.
– Тогда подсмотрел, – уверенно высказалась Фортуна, лёгким движением руки обучая летающую и подводную животину делиться друг с другом едой. – Я достаточно давно в ковене состою, и знаю многое о протекающих там процессах. Маллой не из тех, занимается разработкой всех планов лично: он обязательно скинул бы часть рутинных задач на Ёлко. Но о “Монстрошем-Картошем” не было ни слуху, ни духу.
– Тогда ему очень повезло, – отметила испанка. – Ведь выходит, что у заведения сразу две продающие фишки: не только ингредиенты блюда, но и само блюдо, изготовленное по довольно занятному рецепту.
– Украдут, – уверенно сказала Линда. – Я имею в виду, рецепт. Будут делать всё то же самое, но из обычной картошки: Маллой попросту не сможет провести достаточное количество казней, чтобы обеспечить шаговую доступность своего заведения по всей Праге.
– Как украдут, так под Дарка же и прогнутся, – фыркнула Ценуса. – Это ведь удобно: желающий навариться за краже идеи завсегда найдётся, а вот готовность грызться с отмороженным ректорским сынком обнаружится не у каждого. Ничуть не сомневаюсь в том, что у Маллоя получится сформулировать претензии так, чтобы они звучали достаточно адекватно, а затем ещё и припугнуть вора безбашенностью.
– Действительно, – задумчиво произнесла Фортуна. – Думаю, даже если среди основателей подобной сети будут представители знати уровня ректора УСиМ, они предпочтут передать часть акций этому сумасброду. Крупная внутренняя грызня сейчас не нужна никому. Не на пороге войны.
– Войны? – в один голос вопросили Тришка, Линда и Цици.
– Её самой. По сути, Первой Мировой Форгерийской Войны.
– Так, госпожа, откуда такие мысли? – прищурилась слечна Мартинес-Видок. – Вроде как, вас совсем недавно вытрезвляли, так что, для пьяного бреда ещё рановато.
– Я что, одна понимаю, к чему ведёт открытие заклинания Презоркого Ока?
– Это того, что обеспечивает оперативное реагирование на любую атаку глобального уровня? – переспросила Линда. – Отчего же? Знаменито. Как русские его открыли, так тут же хвастаться начали, что теперь им под силу всю территорию своей необъятной защитить от проклятия любой мощи, не вкладываясь в постоянное поддержание щитов и не полагаясь лишний раз на данные разведки. Вот только формулу у них из-под носа в первый месяц стащили, и теперь любая страна, кроме совсем уж никчёмных, столь же хорошо защищена от локального Армагеддона, сколь и Российская Империя.
– Вот в этом-то и проблема, – с тяжёлым вздохом Фортуна выложила на поле брани очередную карточку существа. – Ушла в прошлое доктрина взаимного уничтожения, которая до недавнего времени вынуждала ЕССР тратить силы на внедрение агентов и развал вражеских государств изнутри. На самом деле, я даже удивлена, что мы столько топчемся на пороге войны, не решаясь переступить его.
– Как по мне, ты преувеличиваешь, – хмыкнула Тришка. – Войны были и раньше. До открытия Презоркого Ока. Да, обороняться от проклятий массового поражения было сложней, но не невозможно. И ни разу на моей памяти не случилось войны, которую все в один голос с чистой совестью могли бы назвать мировой.
– В том-то и дело, – подняла палец слечна Штернберк. – Вспомни войны эпохи Армагеддона. Все они были либо весьма сдержаны, либо велись против заведомо не способного дать массированный залп магических башен противника. Страны-участницы старались избегать эскалации конфликта, ведь если конфликт слишком разрастётся, количество направлений, которые требовалось покрыть разведке, чтобы предсказать нанесение мощного магического удара, возрастало в геометрической прогрессии.
– И, по твоему мнению, все государства, что столь активно копили военную мощь, сейчас сидят и ждут возможности не просто поиграть мускулами на публику, но и вгрызться зубами в глотку своих давних друзей? – подняла бровь Тришка. – Но что же их тогда сдерживает? Уже почти десятилетие прошло с тех пор.
– Не знаю… честно, не знаю, – сокрушённо покачала головой Фортуна. – Может, просто до сих пор не нашлось достойного повода? Не было искры, которая подорвала бы эту бочку с порохом, на которой мы до сих пор сидим? В конце концов, падение Пруссии, последний достаточно громкий конфликт, произошло прежде, чем формула Презоркого Ока стала доступна широкой публике.
– Кстати, я слышала легенду о том, что секрет этого заклинания из русских магических лабораторий был украден не за счёт сложной агентурной работы, а лишь благодаря идейному учёному, который попросту выложил его в Интернет, – хитро прищурилась Цици.
Вероятно, она хотела развеселить госпожу, но эффект её слова имели абсолютно полярный.
– К Глашек этих доброхотов! – раздражённо рыкнула Фортуна.
Она с размаху швырнула все свои карты на игровое поле и закрыла лицо руками.
– К Глашек… хтоновы идиоты, верящие, что если у людей отнять оружие, они перестанут друг друга убивать? Эти дурацкие пацифистические песенки, в стиле “сомнений нет: везде, где брат стреляет в брата, повинен тот, кто братьям выдал автоматы”. Им просто в голову не приходит, что не будь у братьев причин друг друга убивать, то огнестрел в их руках никогда не оказался бы направлен в сторону родственника.
– Госпожа, вам нельзя сейчас грустить, – осторожно коснулась плечика слечны Штернберк камеристка. – Вы же знаете правила: никаких грустных тем, когда вы выпиваете.
– И тебя к Глашек, Ценуса! – отмахнулась Фортуна. – Ты хоть понимаешь, что этот радикальный пацифист, желая спасти мир от войн, на самом деле погрузил его в пучину хаоса?
– Но ведь ещё ничего не произошло, верно? – служаночка начала невозмутимо поглаживать хозяйку по спине. – В Форгерии много попаданцев из поздних эпох, где было известно об ужасах мировых войн. Некоторые ведь даже прибыли из постапокалиптических миров. Они оставили великое множество трактатов и предупреждений. Что если лидеры государств окажутся достаточно мудры, чтобы не ввязываться в эту кровавую бойню?
– Не переоценивай человеческий интеллект, – с уст госпожи сорвался нервный смешок. – Люди склонны бороться со следствиями явления. Не с причинами. Но… пожалуй, ты права… права… смысла в этом всём просто никакого. Что изменится, если я буду сидеть в своём будуаре и жалеть себя, дуясь на весь мир?
Подчинённые в один голос хихикнули. Абсолютно каждая уловила эту несложную игру слов, ведь они ещё в детстве выучили французский, а оттого знали, что “boudoir” не просто так созвучно с французским же “bouder”, переводившимся на богемийский именно как “капризничать” или “дуться”. И было не столь важно, действительно ли они оценили юмор или же повиновались рефлексу, обязующему их смеяться над каждой шуткой госпожи.
– А давайте отправимся на охоту?!
5.
Это было, пожалуй, самой лучшей идеей из тех, что приходили слечне Штернберк в голову со времён попытки завербовать завербовать Глашек в те времена, когда та ещё была “никем”.
Фортуне однозначно требовалось “проветриться”. Покинуть на время душную Прагу. Вдохнуть полной грудью свежий деревенский воздух. Забыть на время обо всех проблемах. О сумасбродном ректоре, оскандалившемся своим избыточным вниманием к безродной. О нелюдимой мнительной Лешей. О зарабатывающем на картофеле с кровью некромагов Даркене. О занудных лекциях. О самолюбовании профессора Цукера. О…
Обо всём.
Лишь дорога, четыре послушных спутницы, да одна единственная цель. Самая интересная добыча из тех, что когда-либо знал любой из возможных миров.
Человек.
И не просто человек, а человек, знающий, что на него идёт охота. Человек, компетентный в вопросе поиска других людей. По крайней мере, достаточно компетентный, чтобы избавиться от кредитки и сим-карты прежде, чем Стенающая Роща встретила своё первое утро в Форгерии.
По первости, очнувшись ото сна в мчащейся по шоссе машине и оторвав голову от бёдер Ценусы, послуживших госпоже подушкой за неимением более удобной альтернативы, Фортуна даже пожалела о принятом во хмелю решении немедля отправиться на поиски беглого Полыня Смолара, но затем, спустя пару часов в дороге, ощутив непривычную лёгкость и свежесть мозга, избавленного от необходимости решать уже тысячу раз опостылевшие задачи, осознала, насколько же сильно ей этого не хватало.
Внеочередных каникул. Своего собственного небольшого приключения. Беспечного. Беззаботного.
Фортуна ни на секунду не сомневалась, что её цель никуда не денется. Через пару дней – максимум через неделю – Полынь Смолар предстанет перед светлым ликом юной слечны Штернберк. Подобная уверенность позволяла с облегчением выдохнуть да со спокойной душой наслаждаться красотой окружающего мира.
А Богемия была очень красивым местом. На её территории расположилось великое множество густых лесов, где доминировали хвойные породы, привычные к капризам различных времён года. А уж что говорить о полуторакилометровой горе Снежке, вызывавшей благоговейный трепет у любого, кто, хотя бы, увидит её издалека?
Флора и фауна страны были крайне разнообразными, дикими, совершенно не прирученными. Но, разумеется, форгерийцев, воспитанных в страхе перед силами природы, подобное не устраивало. Не имея возможности покорить земли, на которых столь прочно укоренился Леший, они приложили все силы, чтобы максимально украсить границы человеческих владений.
В целом, это была весьма распространённая практика. Считалось, что если жилые массивы располагаются слишком близко к лесам, – а местные больше боялись именно густых и тёмных лесов, нежели открытых всем ветрам и взгляду лугов, – их требуется в обязательном порядке защитить рядом специфических построек. Например, пилонов или статуй. Чем большее величие человека демонстрируют эти сооружения, тем меньше шансов, что коварная нечисть проникнет на территории городов и деревень с целью навредить жителям.
И, что характерно, это имело под собой обоснование не только религиозное, но и практическое: на случай, если в мире, где маги поднимают людей из мёртвых, а мстительные духи являются объективной реальностью, найдётся какой-нибудь атеист-диссидент, не верящий в существование нечисти. Статистика преступлений в районах, отделённых от леса величественными статуями и шпилями, была существенно ниже, нежели в местах, где этих сооружений не имелось, или же они пострадали от рук вандалов.
Даже в самой захудалой деревеньке завсегда найдётся резчик по дереву, что окружит поселение изящными пограничными столбами, что уж говорить о городах.
Однако нигде, ни в Российской Империи, с её любовью к возвышенному величию, ни в ЕССР, с пристрастием тамошних вождей к монументальности и строгости простых форм и прямых линий, ни уж в Македонии, с её попытками в рамках культа Карго вызвать новый ренессанс, не приложили столь много усилий, сколько в Богемии, чтобы украсить дороги.
В большинстве стран лишь главные магистрали отделялись от лесов какими-либо элементами декора. И только лишь от лесов. Считалось абсолютно нормальным, когда между асфальтовым полотном и ближайшим лугом пролегает граница, состоящая лишь из не шибко толстого слоя насыпи. Дескать, открытых пространств уже хватит, чтобы ослабить Лешего в достаточной степени, чтобы он не угнался за пролетающими на полной скорости авто.
А в бывшей колонии ныне не существующей Британии, в той, что расположена в Новом Свете, вовсе декларировали, что поезда и автомобили сами по себе являются достойным воплощением человеческого величия, способным отпугнуть нечисть, просто по факту своего существования, из-за чего, когда Фортуне довелось путешествовать по тем местам, ей пару раз приходилось откладывать выезд из-за отказа водителей отправляться в путь на ночь глядя, даже несмотря на солидное вознаграждение. Впрочем, им было не по себе и днём, когда приходилось миновать участки пути, где расположившиеся по краям дороги деревья своими кронами частично скрывали асфальтированное полотно от взора солнца, словно бы сам Леший в этом месте медленно сжимал ладонь с несколькими тысячами пальцев в кулак.
То ли дело в родной Богемии, где у каждой храбии был свой неповторимый стиль. Здесь даже просёлочные дороги украшались, где простенькими, но харизматичными идолами, а где – рядами рослых деревянных солдат, смотревшихся величественно даже когда с них слезала краска, а сами они начинали медленно подгнивать. Что уж говорить о главных магистралях?
В стране, которая на добрых тридцать процентов территорий покрыта лесами, подобное внимание к путям сообщения было вполне ожидаемым. Но умаляло ли это хоть немного ту особенную контрастную красоту строгого дорожного полотна, проходящего сквозь зелёное буйство неумолимой прямой стрелой? Могло ли осознание истоков столь творческого подхода притупить чувство восторга при виде слегка потёртого бронзового воинства, защищающего путников от неумолимо надвигающихся сосен, елей и дубов? Разве допустимо не восхититься эстетикой столкновения прямого, гранёного металлического штыка с извилистой, узловатой ветвью, покрытой золотом листвы? Существуют ли люди, которым не дано оценить дихотомию стремящихся к небу высоких каменных стел и не способных к подобной прямолинейной решительности живых деревьев, словно бы склонившихся пред величием человеческого гения? И как можно не упиваться изящностью решения тех инженеров, что отказались от любых украшений и просто подняли магистраль над лесом, превратив её в многокилометровую, кажущуюся бесконечной эстакаду?
Фортуна даже жалела о том, что ей не дано ощутить всю гамму чувств, которые испытывали люди, поистине испытывающие если не страх, то, хотя бы, опаску перед любыми проявлениями дикой природы. В конце концов, девушка слишком привыкла восхищаться красотой леса, чтобы проникнуться форгерийской системой ценностей столь глубоко и начать относиться к лесам хотя бы с опаской.
Ведь если бы она могла ощутить настоящий ужас, то и защитные меры вызывали бы у неё восторг не только с эстетической точки зрения.
Именно эти мысли занимали голову дворянки, когда она велела остановить машину посреди величественной эстакады, чтобы выйти, подышать свежим воздухом, да посмотреть с высоты на рыже-зелёно-золотые волны качающихся на ветру древесных крон.
Здесь, наверху, было заметно холодней, чем в населённом пункте, где Фортуна со своей свитой в последний раз останавливалась, чтобы перекусить. Однако, неудобства, вынуждающие поплотней укутаться в белую кожанную курточку, чтобы хоть как-то защититься от ветра, вполне себе окупались теми видами, что открывались с эстакады. В конце концов, всегда можно перебороть то ощущение ленивой неги, что мешает взяться за волшебную палочку и сплести что-нибудь разгоняющее кровь.
Первой рядышком с госпожой на ограждение эстакады облокотилась Тришка Мартинес-Видок. Её высветленные волосы развевались, послушные воле ветра, но каждый раз, едва тот затихал, возвращались в положение, определённое магической укладкой.
– Впечатляет, не так ли? – спросила испанка, глядя с высоты на лесные массивы.
– Да, – только и ответила Туна. Однако, спустя пару секунд, девушка почувствовала непреодолимое желание озвучить свои мечтания. – Хотела бы я бояться этого злато-зелёного моря также, как и ты.
– Не стоит, – слегка улыбнулась собеседница.
– Отчего же? – любопытно приподнялась изящная рыжая бровка. – Тогда я могла бы испытать всю гамму эмоций от величественности того, что я вижу.
– И, быть может, задуматься о том, отчего же Лешая родилась именно в Богемии? – улыбка обратилась усмешкой.
– Ты что, правда веришь в эту легенду-новодел? – презрительно фыркнула Фортуна.
– Отчего бы и нет? – пожала плечами собеседница. – В нашей стране лесов больше, чем в любом другом государстве Европы. Мы вполне можем соревноваться с ЕССР при его-то обширных территориях. И это, учитывая довольно скромные размеры нашей страны.
– В Южной Америке деревьев побольше будет, – напомнила госпожа.
И в этот момент к беседе присоединилась Цицерия, беспечно усаживаясь на защитное ограждение эстакады.
– Кто государства того континента, а кто – Богемия? У нас до сих пор существуют рода, берущие свои начало ещё в Римской Республике. И, между прочим, одно из таких семейств с Лешей решило породниться. В конце концов, не ты ли сама недавно высказывала предположения о том, что Глашек в прошлой жизни была друидом?
– Это не одно и то же, – не согласилась Фортуна. – Нельзя сравнивать древнего мага с божеством.
– Тем не менее, Цици права, – поддакнула Тришка. – Тебе напомнить, чем выделяется семейство Маллоев? Рассказать ещё раз историю герба УСиМ?
Пальцы госпожи, цепляющиеся в бетонное ограждение, побелели от напряжения.
– Ох уж мне эти легенды… Лешая? Потомок Сципиона Африканского? И это всё на фоне грядущей мировой войны?
– Которая тоже легенда, но уже попаданческая, – хихикнула Цици.
– Верить в легенды – это можно сойти с ума, – мотнула головой дворянка. – Но, знаете… на всякий случай, я постараюсь не допустить этого союза.
Она вновь перевела взгляд вниз, на разноцветные одеяния богемийских деревьев.
– Вот так забавно пересекаются мои личные мотивы с идеей спасения человечества…
