Текст книги "Некромагичка для мажора (СИ)"

Автор книги: Ирэн Даллас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 42 страниц)

И из-за этого Жаки упустила тот момент, когда кто-то из толпы, видимо, оскорблённый словами некромагички, посмел раскрыть рот, чтобы возразить ей. Небось, он не был бы таким бравым, коли бы не имел уверенности, что личность его останется тайной для высокой шляхты.

– А вот магазин, превращающий наш дом в свинарник, полиция очень даже защитит!

Госпожа задумчиво обернулась через плечо, однако, прежде, чем она она придумала, что же ответить этому крикуну, вознамерившемуся подорвать авторитет самой Лешей, в дело вмешалась Жаки.

– От шляхты не спасёт! Я только что затолкала им содержимое помойки в коридоры и оставила на стене ультиматум.

– Оставила-оставила! – поддержал француженку уже знакомый скрипучий старушечий голос. – Я своими зенкам это видела!

Шёпот пошёл по толпе, словно рябь от ветра по поверхности озера. Люди что-то обсуждали друг с другом, но что именно можно было лишь догадаться, но не услышать: голоса сливались в один невнятный гул. Жаки подумалось, что беспорядок стоило бы и остановить, однако некромагичка решила, что челяди, пожалуй, стоит предоставить возможность обсудить последние новости.

И в этот момент краем глаза француженка заметила, что госпожа смотрит прямо на неё. Слечна Глашек вытянула перед собой руку в жесте, призывающем подчинённую подойти поближе. И та повиновалась. Шагом, пожалуй, чуточку более медленным, чем следовало, девушка миновала те метры, что отделяли её от властной Лешей.

– Что там с этим магазином, Жаклин? – спросила госпожа, касаясь кончиками пальчиков щеки голубоглазой дворянки.

– Они не следят за шумом, который издают их работники. А ещё, выставили вонючую помойку прямо под окна дома.

– И что же за ультиматум ты им оставила?

– Я сказала, что если не хотят работать, как люди, будут работать в хлеву, подобно домашнему скоту, – подчинённая постаралась незаметно облизнуть пересохшие губы там, где они касались друг друга.

Она, вроде бы, всё сделала правильно… но всё ещё опасалась, каким будет ответ госпожи.

Как оказалось, зря: не произнеся ни слова слечна Глашек скользнула пальцами по щеке юной слечны Кюсо вверх. Мимо виска. К волосам. Чтобы зарыться в них приятным, мягким, успокаивающим жестом.

Француженка довольно прикрыла глаза. Пусть там, у метро, она и сказала глупость, однако ей и в самом деле было приятно получать одобрение своих поступков, таким своеобразным образом.

Бонус. Взгляд Фортуны

1.

Фортуна не услышала хлопка. Она знала, что пощёчина звучит именно так, однако в её голове та отдавалась исключительно высоким звоном лопнувшей струны. И лишь этот звон занимал всё сознание девушки и все мысли, покуда она не обнаружила себя лежащей на мягком дорогом ковре с толстым ворсом. Щека горела, а челюсть обиженно ныла, недовольная тем, что ей приходится отдуваться за косяки мозга.

В конце концов, свою работу челюсть выполняла достаточно хорошо, а вот руководство поступками – не её забота.

Впрочем, мозг тоже своей вины не видел. Однако, его мнение никому было не интересно. Не он отвечал за раздачу наказаний.

– Поверить не могу, – отец устало плюхнулся обратно в кресло. – Проиграть… кому? Безродной! Глашек! Даже её фамилия звучит, как стук немытой картофелины о стенки кастрюли!

Мужчина перевёл хмурый раздосадованный взгляд на свою жену. Пламень Штернберк традиционно занимала своё любимое местечко поближе к камину. Длинные вьющиеся тёмно-рыжие волосы отлично гармонировали с алым шёлковым платьем, особенно хорошо смотревшемся в отсветах потрескивавшего неподалёку живого огня.

– Я об это Глашек знаю лишь что её все зовут Лешей из-за какого-то скандального заклинания мёртвой магии, – женщина коснулась прозрачного хрусталя бокала, в котором плескалось красное вино, пухлыми червлёнными губами. – Ей-Семеро, стоило всего на пару недель мне отлучиться к родителям в Македонию, как всё покатилось к дриадам.

– В том-то и дело, что ничем, кроме скандального заклинания эта безродная не выделяется, – вздохнул отец. – Разве что, она весьма ещё красиво дебютировала с культом, но на этом всё. Я в жизни не поверю, что ректор увидел в Глашек идеальную партию для своего сына только на основании сиюминутного импульса.

– Ришард всегда любил плыть против течения, – хмыкнула матушка. – Думаю, он решил возглавить тренд на сближение с ЕССР.

– Нонсенс! – мужчина вскочил с места и полоснул по воздуху рукой, словно бы ударом ребра ладони был способен зарубить на корню саму идею союза ректора с коммунистами. – Одно дело – раздача должностей безродным, но другое… такой мезальянс! Что может дать ему союз с Глашек? Я уже успел навести справки об этой семье: мама цветочками торгует, а папа – шкафчики собирает! Что они могут дать Маллоям? Ремонт в усадьбе?!

– Если посмотреть с этой точки зрения, возникает другой вопрос: как так получилось, что ты, за всё время общения с ректором, не убедил его в актуальности курса на сближение с моей родиной? Может, тебе стоило больше времени проводить в кабинете Ришарда, а не в постели очередной потаскухи?

Отец быстрым шагом подошёл к некромагичке и… завис над ней. Большего он себе позволить не мог, и Пламень Штернберк отлично об этом знала. Она и бровью не повела, завидев стремительно приближающуюся рослую мужскую фигуру.

Женщина подчёркнуто безмятежно пригубила вино и продолжила.

– Пусть Фортуна и не сумела очаровать Даркена, но и ты не справился с задачей очаровать ректора. Вы оба провалились. Та пощёчина, что обожгла щёку нашей дочери – несправедлива. Она сказала правду: ты был виной этого катастрофического провала.

– В каком это месте?! – пан Штернберк возмущённо взмахнул руками. – Она вообще не говорила о моих взаимоотношениях с Маллоем-старшим! Фортуна меня упрекнула лишь в том, что я не влез в ту дурацкую драку в Коваче.

– А Глашек – влезла, – рыжая бровь матери укоризненно уползла наверх. – И, в итоге, именно Глашек получила то предложение, на которое рассчитывал наш род.

– Это полный бред! – выкрикнул мужчина.

Он резко развернулся и в одно движение отбросил в сторону небольшую тумбу, даже не обращая внимания на стоявшие на ней тарелку с ирисками и графин с вином. Ковёр те места своими мягкими ворсистыми телесами не закрывал, так что помещение наполнил грохот дерева о покрытый паркетом пол, да звон бьющейся посуды.

– Это полный бред, – повторил отец уже тише. Он медленно взялся двумя пальцами за переносицу и закрыл глаза. – Я уже всё объяснял: подобное вмешательство шло вразрез с планами, которые мы обсудили с Ришардом. Не торопить события являлось самым лучшим решением.

– Как оказалось – нет, – возразила ему жена. – Глашек согласилась поторопить события и, в итоге, сорвала куш.

И в этот момент в беседу вмешалась Фортуна

– Ещё не совсем, – произнесла она.

Родители перевели взгляд на дочку. Та всё ещё не поднялась на ноги, но уже закончила плести заклинание, призванное предупредить появление синяков и восстановить разбитую губу.

– Глашек пока не дала своего согласия, – напомнила спорщикам слечна Штернберк. – И даже если бы таковое было, ничего не потеряно до самого момента бракосочетания. Помолвку всегда можно сорвать.

– Не думаю, что безродная может быть настолько дурой, чтобы отказаться от столь выгодной партии, – высказал сомнение отец, не отнимая руки от лица.

– Даркен Маллой будет отбрыкиваться от данной свадьбы всеми доступными конечностями, – напомнила Фортуна. – Он всё ещё сохнет по Ёлко, как не сохнет медуза, выброшенная на берег. А Глашек очень мнительна. Она везде ищет подвох.

– Ну, здесь подвох на самом виду, – развёл руками мужчина.

– Тише, – жестом прервала его жена. – Дай девочке договорить: думаю, ей есть, что нам сказать.

– Я к тому, что слечна Лешая вполне может отказаться от этого брака в пользу чуть менее выгодного, но заметно более спокойного.

– И кто же согласится взять в жёны безродную, кроме рода Маллой? – фыркнул отец.

– Да уже кто угодно, – задумчиво произнесла матушка. – Ректор УСиМ является достаточно важной фигурой. Сам факт того, что он что-то хочет, повышает ценность абсолютно любого объекта, человека или явления в глазах общественности. Уверена, вокруг Глашек в ближайшее время начнут виться, словно мухи, различные ловцы удачи калибром поменьше.

Она сделала очередной глоток вина.

– Не удивлюсь, если потом окажется, что изначально коварный Ришард именно на это и рассчитывал. Убить одним тапком двух зайцев: с одной стороны, возвысить безродную за счёт чужого внимания и брака с каким-нибудь представителем шляхты, решившим, что он обошёл самого ректора на повороте, а с другой – припугнуть своего непослушного сынка, который от следующей невесты будет уже не столь активно воротить нос, понимая, что с папочки станется подыскать партию и похуже.

– В крайнем случае, я сама могу очаровать Глашек, – Фортуна изящным жестом коснулась своей груди.

– Я на такой мезальянс не согласен, – возмущённо фыркнул отец. Он даже убрал руку от лица, чтобы обжечь дочь грозным взглядом. – Мне нужен Даркен Маллой в зятья.

– А оно и не требуется: важно лишь убедиться, что безродная отказала ректору, после чего допустимо просто бросить её, – пожала плечиками слечна Штернберк. – Вряд ли столь высокий господин стерпит подобное оскорбление и примет Глашек обратно, ежели та в очередной раз передумает.

– Это… может сработать, – папенька, наконец-то, начал остывать. Эмоции уходили, и мужчина вновь обретал способность мыслить здраво. – Да… это может сработать. Наш род по знатности и значимости почти равен роду Маллоев. Простолюдинка вполне может предпочесть свадьбу с милой и приветливой Фортуной браку с капризничающим и демонстририрующим недвусмысленную симпатию к другой женщине, Даркеном.

– Главное, включи всё своё очарование, – коварно подмигнула родителю юная некромагичка. – Не хочу, чтобы знакомство с родителями отпугнуло этого осторожного зверька.

– Не сомневайся, – Дионис Штернберк расплылся в широкой самодовольной улыбке. – Я буду само дружелюбие.

2.

Ценуса отлично выучила свою роль.

Она исчезла из поля зрения, едва лишь заметила, что над головой госпожи сгущаются тучи, и поспешила запастись хорошим вермутом и шоколадными конфетами. Камеристка достаточно хорошо изучила свою госпожу, а потому без труда могла предсказать, когда той захочется напиться.

А “напиться” для Фортуны – это не столько результат, сколько процесс. Особый сложный ритуал, отступление от которого делает процедуру употребления алкоголя бессмысленной. Спирт в крови нужен, в первую очередь, чтобы обострить чувства. Отсечь человека от прошлого и будущего. Оставить ему только сиюминутное “сейчас”.

Оттого и было важно, чтобы служанка дождалась госпожу в её покоях стоя. С подносом, на котором уже находились готовые к употреблению выпивка и угощение. Она, и никто другой из числа слуг. Потому что Фортуна не получала такого удовольствия, когда перед ней унижалась челядь, а не шляхта.

Отношения у слечны Штернберк и Ценусы были весьма странными. Начинались они, несомненно, крайне некрасиво: богатой наследнице высокого рода была нужна дорогая игрушка, а семейству Сарация – покровительство. И ради этого покровительства они были готовы низвести свою старшую дочь до статуса живой куклы. Не то, чтобы Туна могла их в чём-то винить. Такова жизнь. Сильные вытирают ноги о слабых. А те слабые, что с этим не согласны, – долго не живут.

И по-началу юной наследнице рода Штернберк нравилось издеваться над Ценусой. Порой, даже слишком жестоко: в конце концов, в мире, где даже убийство не является чем-то необратимым, человек, наделённый властью, может зайти куда как дальше, чем в любом другом. Однако, в какой-то момент Фортуна… попросту потеряла к этому интерес.

Пожалуй, высокородная перестала наслаждаться процессом достаточно быстро. Вот только поняла в чём дело отнюдь не сразу. Ей казалось, что мучения подопечной не будоражат кровь из-за того, что в них нет никакой новизны, а потому, госпожа постоянно пыталась придумать что-нибудь новенькое в надежде вновь почувствовать то же самое, что ей довелось испытать в первый день, когда она осталась наедине со своей игрушкой.

Понимание, что именно мешало Туне получить удовольствие от страданий Ценусы, пришло куда как позже, чем следовало. А ведь ответ оказался прост: лишь в первую неделю слечне Штернберк удавалось себя обманывать и в должной мере отождествлять свою камеристку с теми людьми, образы которых не оставляли сознание Фортуны с прошлой жизни. Однако затем высокородная узнала свою куклу поближе, и оказалось, что сходство ограничивается лишь рядом внешних атрибутов.

И именно тогда мучения Ценусы потеряли былое очарование.

Мучения, но не те неудобства, которые ей приходилось терпеть, чтобы выказать особое почтение своей госпоже.

– Хозяйка, я уже вызвала слечну Мартинес-Видок, слечну Льис и слечну Холли, – доложилась камеристка, едва лишь увидев усталое лицо Фортуны.

Та быстрым шагом подошла к служанке, схватила стакан – у бокалов слишком часто отламывались ножки, когда высокородная лихо била ими о доступные горизонтальные поверхности, – и залпом выпила примерно половину.

– На первых двоих из списка я сейчас особо зла, – сосуд с вермутом коснулся губ служанки.

Госпожа обожала поить свою куколку “с рук”. Ей это нравилось всегда. Но с тех самых пор, как Туна осознала, что не способна больше видеть в лице Ценусы своих старых обидчиц, этот жест обрёл совершенно иной смысл. Теперь высокородная подчёркнуто заботилась о своей игрушке. Даже косметические процедуры проводила лично и лично же приобретала ей украшения. Из-за этого по внешности камеристка совершенно не отставала от своей хозяйки: пожелай она соперничать с Фортуной за право зваться первой красавицей потока, у неё это вполне могло бы получиться.

– Их гонор мне серьёзно усложнил задачу, – пояснила госпожа.

Едва лишь стакан отдалился от лица Ценусы, та тут же аккуратненько облизнула губы. У неё это всегда получалось очень миленько: девушка это делала особенным образом. Едва-едва высовывая кончик языка. Да и в целом, служаночка была какой-то… хрустальной. Её движения чаровали трогательной осторожностью и выверенной скупостью.

Работая с внешностью камеристки, Фортуна задалась целью сохранить её индивидуальность. На самом деле, это не так уж просто: избавиться от недостатков, сохранив самобытность. Ведь абсолютное, доведённое до идеала, отсутствие несовершенств, обращается в следование шаблону. А шаблонных красоток в мире слишком много. И чем тогда Ценуса отличалась бы от них? Одними лишь вьющимися длинными волосами цвета светлого каштана?

Нет-нет-нет! Просто необходимо выделить эту хрустальность! Подчеркнуть большие печальные глаза! Подобрать изящные украшения, выглядящие не менее хрупко, чем их носительница! И ещё много-много-много маленьких, незаметных, даже незримых высокоточных штришков от лучшего дизайнера-косметолога в УСиМ!

– Они лишь делали всё то же, что и обычно, – напомнила Ценуса. – Откуда им было знать, что в этом конкретном случае стоило сделать исключение, если такового не удостаивались даже более благородные особы, вроде той же Каппек? А ведь она куда как ближе к Даркену Маллою, чем была на тот момент Глашек.

– И что мне теперь? – Фортуна резко взмахнула рукой, расплескав немного вермута на тонкую белую сорочку служаночки, резко увеличив степень прозрачности ткани до абсолютных величин. – Понять и п’гостить, как говорит Даркен? Мне нужна разрядка, Ценя! Я не могу это держать в себе! Я взорвусь!

Камеристка отставила в сторону поднос и подалась вперёд, к госпоже. Близко-близко. В упор. Её губы оказались прямо рядом с ушком Фортуны.

– Но-о-о-ожки.

– М-м-м? – чуть повернула голову госпожа.

– Но-о-о-ожки. Я помну тебе ножки и ты расслабишься.

– И чего это ты вдруг с вежливой формы на такую неформальную перешла? – возмутилась высокородная.

– Потому что одна из нас помнёт другой ножки, а ты можешь решить только кто и кому, но не изменить сам факт.

Фортуна хихикнула. Она обожала, когда у Ценусы было такое настроение. Маленькие росточки самооценки и наглости радовали сердце слечны Штернберк, всё ещё испытывавшей стыд за те времена, когда она планомерно топтала душу своей служанки в рамках войны, на которую уже давно и безнадёжно опоздала к тому моменту.

А потому, игривая служанка вдруг ощутила, как её толкают двумя руками в сторону кровати.

– Снимай обувь, Ценя! Сегодня не будет человека, который не сделает тебе массаж ступней!

Камеристка не выдержала и рассмеялась. Разом и весело, и смущённо.

3.

Тришка из рода Мартинес-Видок и Линда из рода Льис прибыли одновременно. То ли пересеклись где-то по пути, то ли просто одна из них прибыла к усадьбе Штернберк пораньше и решила не заходить в гости, не дождавшись другой.

Была такая привычка у Линды: хвостиком ходить за теми, кого она считает успешней себя. Это всё из-за неуверенности. Существуют такие люди, у которых вместо личности зеркало. Ни единой собственной мысли, никаких уникальных предпочтений. Эти люди просто копируют других в надежде добиться тех же результатов, не понимая, что осмысленно подражать не внешним проявлениям, а тем, что обыденно сокрыты от чужих глаз. Нельзя стать лучшим некромагом, если слушать ту же музыку, что слушает кумир, и одеваться также, как это делает та, кому ты завидуешь.

Понятное дело, что обычно Линда копировала Фортуну, однако временами ей приходилось искать другой пример для подражания. Например, когда госпожа пропадает на закрытых тусовках для самых близких друзей Даркена Маллоя, или же в те минуты, когда слечне Штернберк придёт в голову обрушить свой гнев на бедную низкородную ментальную инвалидку, и без того проживающую никчёмную жизнь с ампутированной личностью. Сложно подражать той, кто активно проявляет агрессию в твою сторону.

И вот тогда на помощь приходила Тришка. Уж кто-кто, а испанка на отсутствие собственного мнения не жаловалась. Она всегда делала, что хотела: вот взбрело ей в голову высветлить волосы и кожу до скандинавских стандартов красоты – так она одним днём преобразилась так, что стало не узнать. Именно ей принадлежала та “замечательная идея” с прилюдным оскорблением безродной выскочки Глашек, которую тотчас же подхватила Линда. А в случае с Тришкой разница между “подумала” и “сделала” практически неощутима. Как говорит Даркен, “эстетика чистого действия, не осквернённая лишней мыслью”. Любому, кто не знал девушку, которую столь метко описал сын ректора, подобное высказывание могло показаться оскорблением. Однако же, не было в этих словах злого умысла: слечна Мартинес-Видок, действительно предпочитала не тратить времени и сил на долгие размышления.

Уж слишком горяча была её кровь.

Так или иначе, не было ничего необычного в том, что эта неразлучная парочка предстала пред светлыми очами Фортуны Штернберк одновременно. Изящная, стройная, высокая дева, светловолосая и бледная, с неестественно яркой, притягивающей взгляд, некромагически изменённой радужкой глаз, да её блеклая, но шумная, коренастенькая тень с каштановыми волосами и капризной заколотой чёлкой. Последняя была личной фишкой Линды. Фишкой, которая, вне всякого сомнения, потерялась бы, коли Фортуна лично не высказала бы одобрение этой маленькой детали.

Госпожа желала, чтобы её кардебалет выглядел максимально разношёрстно.

– У меня есть новости! – Тришка была в своём репертуаре.

Она заговорила, едва только оказавшись на широком балконе, где госпожа, уже подогревшая кровь сладким хмельным зельем, наслаждалась прохладой ночного ветерка и мягкими объятиями камеристки. Легкомысленная плетённая мебель, на которой беспечно развалилась главная красавица всея УСиМ, крайне хорошо гармонировала с ленивым настроением Фортуны.

Высокородная особа не успела ни повелеть продолжить доклад, ни возмутиться бестактностью подчинённой, а светлоокая испанка уже во всю рассказывала о своих открытиях.

– Мне удалось выяснить личность того человека, с которым разговаривала Глашек в день перед штурмом Ковача. Я даже раздобыла видео, где фоном звучат её угрозы этому бедолаге.

– Это один из полицейских, – тут же затрещала Линда, подхватывая инициативу за Тришкой. – Полынь Смолар. Он сразу после той ночи заявление на стол положил и уехал. Никто не в курсе куда, но мы точно знаем, что у него есть родственники в Трутнове.

– Ой, не трещите, – поморщилась Фортуна и капризно махнула ручкой. – Не трещите. Есть кто-то, кто может всё изложить кратко и понятно?

– Ты… пьяна? – вскинула высветленную бровь испанка.

– Радуйся этому! – фыркнула госпожа. – Будь я сейчас трезва, не застали бы вы меня в столь добром расположении ду-у-уха. Кстати, – подняла она палец. – За это вы должны сказать “спасибо” Ценусе. Её ножки послужили отличным громоотводом.

– Поняла-поняла, – в капитулирующем жесте подняла руки Тришка. – Вытрезвлять не будем. Значит, сегодня никаких дел? Только леность и нега?

– У-у-у-угу-у-у, – протянула Фортуна, на несколько секунд “залипая”: уж больно приятно было ощущать кожей головы заботливые массирующие движения пальчиков камеристки. – Но раз уж начала рассказывать, так донеси до меня мысль: заинтриговала уже, лешая языкастая.

– В общем, у нас есть имя того, кого ты ищешь, чтобы принести в жертву настоящей Лешей, – испанка уверенно подошла к плетённому диванчику, на котором развалилась самая высокородная из присутствующих, и беспечно приземлилась на него, закинув босые ножки госпожи себе на коленки. – Но мы не знаем, где он – только догадываемся.

– Банковская карта? – тут же спросила слечна Штернберк.

– Ещё не проверяли, – ответила Линда.

Ей уже не оставалось места ни во главе дивана, где восседала Ценуса, ни с другой стороны, но отказаться от копирования Тришки слечна-повторюшка не могла. Так что спустя несколько секунд она приземлилась на коленки рядышком с ложем Фортуны и положила голову госпоже на предплечье.

– Но не думаю, что это что-то даст, – продолжила слечна Льис, устроившись “поудобней”. – Эта челядь – полицейский. Ему по работе положено знать, как выслеживают таких, как он: если не дурак, то уже снял все деньги в одном из столичных банкоматов, и сейчас везде расплачивается наличкой.

– Если бы он не был дураком, не стал бы нашей мишенью, – беспечно ответила Фортуна, довольно прикрывая глаза. – Никогда не переоценивайте человеческий интеллект: мир давным давно упорядочился бы и обратился глобальной Утопией, не будь люди, в большинстве своём, идиотами. Я порой задаюсь вопросом: как они вообще до своего совершеннолетия дожили?

– Особенно в современном мире, в котором возраст этого самого совершеннолетия планомерно отодвигается всё дальше и дальше, – поддакнула Тришка.

Она игриво пощекотала пальчиками пяточку госпожи, получив в ответ забавную реакцию с дёргающейся ножкой. Это заставило ясноокую слечну Мартинес-Видок залиться беспечным весёлым смехом.

– Ну, вы смотрите мне, – Туна осторожно опустила нижнюю конечность обратно на коленки чересчур развеселившейся подчинённой. – Мне нужна эта сволочь в течение недели.

– Недели? – Линда вздрогнула и чуть приподняла голову со своей импровизированной подушки, чтобы лучше видеть лицо сюзерена. – Да это же нереально…

– Нереально – стать невестой сына ректора, будучи безродной, а задание, которое я дала, всего лишь “слишком сложно для бездарных лентяек”, – госпожа открыла один глаз и подарила себеседнице холодный, с вызовом, неодобрительный взгляд.

– Намёк понят, – Тришку, впрочем, угрозы словно бы и не беспокоили. Она бодро подняла руку и довольно зажмурилась. – Прогуляем универ, помотаемся по стране, взглянем, как живут люди в отдалённых от метрополии храбиях.

– И без этого Смолара не возвращайтесь, – с нажимом произнесла Фортуна, обращая взгляд в сторону испанки. – Мне теперь вину перед Лешей заглаживать, а она ещё более мнительна, чем я. Хорошо хоть мне удалось заранее немного подготовить почву: иначе это всё выглядело бы, как попытка подластиться к внезапно ставшей более успешной вчерашней аутсайдерке. Как только последние сплетни распространятся, таких оппортунистов на пути Глашек вырастет великое множество и затеряться средь них будет проще, чем… кто-нибудь, придумайте смешную аналогию?

– Проще, чем услышать пошлость от Цицерии? – предложила вариант Тришка.

Линда тут же тихонько захихикала, вжимая голову в плечики. Да и Туна нашла шутку забавной.

– Именно… вполне… подходит. У меня в голове вертелось, скорей, что-нибудь оскорбительное про вас двоих, – госпожа ничуть не солгала. Настроение у неё было такое, что хотелось как-то задеть своих проштрафившихся подчинённых, да вот только вермут повлиял на ей способность облачать мысли в наиболее удачную форму. – И вот ещё что: когда будете “брать” этого идиота, не говорите ему ни слова о причинах, по которым его схватили. Думаю, он и сам быстро сопоставит факты, но будет лучше, если у пленника останется место для сомнений и надежды. Ничто так не ломает человека, как момент, когда нет больше ни никаких сомнений в отсутствии шанса на спасение и помилование.

Дворянка подняла руку и капризно помахала ей. Ценуса правильно истолковала намёк, а потому, всего через несколько секунд губ Фортуны коснулся прозрачный край стакана с зеленоватым тягучим алкогольным напитком.

– Я хочу присутствовать при этом. Я хочу стать свидетельницей момента преображения. Я хочу увидеть, как Глашек становится Лешей. Как она превращается из серой заучки в легендарное воплощение врага человечества. Хочу увидеть, как меняется лицо её жертвы. Как это будет?

Слечна Штернберк мечтательно закатила глаза. И пусть таким образом в поле её зрения попала умильная моська камеристки, госпожа её не видела, ибо взор был обращён в мир грёз.

– Полицейский безвольно поникнет, как марионетка, которой перерезали все нитки? Или его глаза и рот начнут расширяться до пределов человеческих возможностей? Может, он начнёт дёргаться? Вырываться? Попытается убежать или в последнем броске понадеется перегрызть зубами глотку некромагичке?

Госпожа прервала свои измышления, когда ощутила прикосновение нежной хрупкой боковинки шоколадной конфетки с обжигающей хмельной начинкой. Она тут же жадно выхватила губами угощение из рук Ценусы и тотчас, губами же, его и раздавила, дабы затем слизнуть выступившую через трещины хрупкой оболочки сердцевинку.

В такие моменты Фортуна любила представлять, что ест не самую обычную, пусть и высококачественную, сладость, а некоего фантастического жучка, которому оторвали все лапки. Именно поэтому она и предпочитала давить его панцирь не зубами, а губами – чтобы хоть немного почувствовать сопротивление чего-то, что представляет живым. И именно поэтому девушка любила отодвигать язычком обломки шоколадной оболочки, чтобы дотянуться до пьянящего нутра.

– А Броня? Какой станет она? Её взгляд окончательно заледенеет? Уголки губ болезненно сведёт в зверином оскале? Мне так и не довелось ни разу увидеть её воочию. Только услышать… говорят, Глашек в образе Лешей становится сама не своя. Полностью теряет контроль над эмоциями. Словно бы и в самом деле в её черепушке плещется память обезумевшей Боудикки или кого-то её калибра. Это заодно объяснило бы столь высокое мастерство в дендромагии.

– Да не-е-ет… госпожа, вы и правда верите, что эта безродная может быть перерождением кого-то из древних друидов? – Фортуна ощутила, как вздрогнула Линда, всего на секунду представив, что человек, которому она умудрилась нахамить, оказался кем-то… настолько опасным.

– А иначе отчего она так старательно скрывает, кем была в прошлой жизни? – небрежно пожала плечами слечна Штернберк. – Да и Иггдрасиль… вы ведь видели это древо?

– Видела… – ответила Тришка. Её задумчивый взгляд устремился в ночную тьму, а ладонь рассеянно скользила по стопе госпожи, словно бы обретя собственную волю, достаточную, чтобы действовать в случае отсутствия сигналов со стороны мозга. – У меня тогда возникли те же мысли. Но мне кажется, что скорей Глашек будет намеренно соответствовать столь удачной мистификации. Ей это выгодно. Совокупность нашего страха с покровительством могучей семьи сделают её куда более важной, чем эта безродная на деле является.

– И какие у тебя мысли, слечна Мартинес-Видок? – фыркнула Фортуна. – Ты попытаешься встать на пути у восходящей звезды УСиМ? Попытаешься рассеять ореол её величия? Раскрыть людям глаза на правду?

Выражение лица испанки тут же стало донельзя кислым. Настолько, что на этом балконе, определённо, не было человека, у которого от одного лишь вида моси Тришки не началось обильное слюноотделение.

– Нет… я не решусь, – покачала высветленной головой ясноокая некромагичка. – Если только, конечно, вы не прикажете, госпожа. По своей собственной инициативе даже я не перейду дорогу проекту пана ректора. Уверена, эта девочка ещё успеет нас удивить… и удивить неприятно.

– О, у кого-то межушный нервный ганглий подал первые признаки развития, – усмехнулась Фортуна. – Надеюсь, в будущем, вы более не будете меня так подставлять.

– Не будем, не будем, – спешно закивала Линда. – Мы уже стали крайне осторожны с Глашек.

– Успели извиниться? – хитро посмотрела на своих подручных слечна Штернберк.

– Извиниться? – икнула девочка с ампутированной личностью.

Она торопливо перевела взгляд на своего любимого донора “собственного мнения”. На Тришку.

Испанка поджала губы.

– Да к ней, как к дикой кобыле подступаться. ¡Maldición! – некромагичка мотнула головой. В этот момент она сама куда больше напоминала дикую кобылицу, чем та, о ком шёл разговор. – Если бы Глашек было бы дано испепелять мир взглядом, Богемия давно уже обратилась бы в мёртвую пустыню.

Фортуна усмехнулась.

– Именно это отличает вас, низкородных, от настоящей шляхты. Именно это мешает вам добиваться своих целей и ограничивает спектр ваших возможностей. Стандарты. Вы растёте вне строгих стандартов по-настоящему высокого дворянства, и это вас расслабляет, – она стрельнула взглядом в сторону Линды. – А уж в твоём случае, слечна Льис, всё обстоит ещё хуже: откуда взяться стандартам в семье, которая всего пару поколений тому назад была челядью?

– Но я стараюсь соответствовать, – обиженно протянула та.

– Держись подле меня, – Туна собственническим жестом взялась за подбородочек неуверенной в себе низкородной некромагички и приподняла его, чтобы было удобней смотреть подчинённой прямо в глаза. – И тогда, быть может, чему-нибудь и научишься. Но помни: стандарты нельзя просто озвучить. Их надо чувствовать. Хорошо чувствовать.

– Да, госпожа, – она попыталась кивнуть, но рука слечны Штернберк помешала опустить голову даже на мгновение, даже в знак согласия с покровительницей. – Благодарю вас за заботу.