Текст книги "Крепостной Пушкина (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

– Вот как?! А Маргарита Васильевна не станет перечить?

– Баба?! Мне? Перечить?! – изумился ротмистр с тем оскорблённым видом, что так любят принимать находящиеся под каблуком у супруг мужья, когда кто-либо подвергает сомнению их главенство в семье.

– Не обижайтесь, Пётр Романович, я лишь беспокоюсь о вашем домашнем счастии.

– Пустое, кузен. Засиделся я дома, а так, быть может, и не скучно получится. Сдаётся мне, что... а, впрочем, не важно. Я согласен!

Мужчины пожали друг другу руки и раскланялись.

– Но я так и не понял, почему вы желаете утаить письмо от властей?

– Потому что его автор будет явно разочарован обратному.

– Гм.

– И ещё... Знаете, кузен, отчего я так сорвался в Болдино ночью, при всех ваших разумных доходах?

– Нет, но если желаете объяснить, то был бы искренне признателен.

Пушкин взял его под руку и отвёл шагов на двадцать от Степана, перечитывающего письмо раз уже в третий, с каким-то жадным вниманием.

– Я испугался, – прошептал Пушкин, – и был очень зол на себя.

– Испугались? – столь же негромко ответил Пётр. – Но чего именно?

– Денег, кузен, денег. Странно звучит, понимаю, но вся эта странность, ситуация... будто искушает меня кто. Так не бывает, показалось мне: долги, долги, безденежье, и вдруг – сокровище. На вот, держи миллионы! Ещё и Степка этот странный, вся подача... Да сразу после того, как старуха с косой на волосок от меня прошла! Я и струсил.

– Но чего?!

– За всё нужно платить, Пётр Романович, за всё. Вот и почудилось мне, как нашептал кто-то, втемяшилось вот... Что согласись я – и писать не смогу после этого. Дара лишусь.

– Ну уж вы скажете, кузен. Какая здесь может быть связь?

– А такая. Я ведь уверен был, что чемодан с бумагами сгорел с усадьбой, вот и вообразил себе, что стоило мне только задуматься взять деньги, как предупреждение свыше – «не надо».

– А что в том чемодане, кстати?

– Об этом потом, Пётр Романович, после.

Подошёл Степан.

– Да уж, – заявил он, возвращая письмо барину, – вот вам и случайная дуэль на Чёрной речке.

– Ты о чём?

– Ой, извините, машинально ляпнул что-то, барин. Оговорился. Романов начитался, смешалось всё в головушке. Виноват.

– Ну-ну.

Глава 11

В которой выясняется, что красиво жить не запретишь

Петербург Степану нравился, что бы он там ни говорил. Нравился тем сильнее, чем меньше он желал в том признаваться. Москвич в прошлой жизни, привыкший к пикировкам на тему «какой город лучше», с прошитой в подкорку убеждённостью о полном преимуществе златоглавой, страшно разочарованный от посещения Москвы 1833 года, где ему было тяжко даже ходить, он безошибочно чувствовал в Санкт-Петербурге то, чего ему так недоставало в деревне, – столичного духа, столичного лоска, надменности и безразличия к человеку, сочетаемой с вниманием и комфортом.

Удивляло, как мало попадалось на глаза женщин. Степан не знал, что их и была едва ли треть от населения, но скажи кто ему эти цифры, не поверил бы и в эту многочисленность.

Зато здесь было много мужиков. Строители, торговцы, извозчики, бесчисленная дворня – всё это был мужик, пришедший в самый денежный и дорогой город империи на заработки. Все эти дворники, крепкие как на подбор бородачи, плотники, маляры, столяры, кожевники, рыбаки, мясники, целовальники, печники, штукатуры, каменщики, половые, коновалы и хлебники, башмачники и сапожники, даже большая часть живописцев, как называли художников, и слуги, слуги, слуги – всё это были представители самого крупного сословия государства российского, отчаянно спешившие сколотить какую-то нужную им сумму.

Артели из Тверской, Ярославской, Олонецкой, Нижегородской, Калужской, Владимирской и многих других губерний прибывали постоянно, стараясь занять и подтвердить какую-то свою трудовую нишу в этом человеческом муравейнике, строго поддерживая походную дисциплину (за редкими исключениями) и ревниво оберегая своё с таким трудом отвоёванное место. Степан, впрочем, особо не вникал, своих дел было по горло, лишь отметил с довольной усмешкой, что и здесь москвичи умудрялись занимать какие-то особенно хлебные места.

Бытовые условия жизни основной массы этого люда часто смущали образованных современников необходимостью считать их нормой, когда отсутствовало желание сопереживать «иванам», в силу своей дикости и неотёсанности предпочитающих ночевать по 30–40 и более человек в одной комнате, упорно выбирающих полуподвальные помещения, чердаки, а то и совершенно отказывающихся от жилья и отдыхающих прямо на рабочих местах. Считать же это не нормой и сопереживать отдавало либерализмом, странностью, недостаточностью патриотизма, вело к сомнениям в благонадёжности, и, что самое страшное, к вопросу о верноподданстве. Потому самым распространённым доводом в пользу того, что мужики живут плохо лишь по собственной лени и нерадивости, было приведение примеров, противоположных бедности, – благо, и богатых крестьян в Петербурге хватало. Снимающие порой целые дома, щеголяющие в роскошных шубах, разъезжающие в каретах, украшающие своих жён жемчугами на десятки тысяч рублей, сами имеющие слуг, эти удачливые крестьяне вели дела на уровне первогильдейского купечества, содержа магазины, мастерские, торговые ряды, вкладываясь в артели, строительство, занимаясь заграничной торговлей и не гнушаясь давать деньги в рост. Таковых было несколько сотен семей.

Тяжёлый труд, недоедание, грязь и сырость вели к болезням. Лихорадка и тиф забирали в год тысяч по двадцать душ, считая лишь тех, кто умер в пределах городской черты, а не успел дойти перед смертью до одной из окрестных деревень, но новые тысячи и тысячи крестьян обильно пополняли ряды ещё живых горожан. «Московские ведомости» не без ехидства отмечали, что виной тому не самый здоровый для мужика климат, «Санкт-Петербургские ведомости» не писали о том вовсе.

Степан жил нагло, занимая барскую двенадцатикомнатную квартиру с конюшней на четверых лошадей, наигранно сетуя на дороговизну подобного роскошества. Это была квартира самого Пушкина, которую тот снял у Жадимировского за 3300 рублей ассигнациями в год, но летом с семьёй перебрался на дачу, так же арендуемую, откуда и уехал на Урал. Наталья же, его супруга и особа весьма требовательная, сложность угодить вкусам которой приводила к частой смене жилья, решила выбрать новую квартиру, о чём и поставила в известность своего мужа, забыв о такой малости, как бывший арендодатель. Оставшийся без квартиранта, Жадимировский расстроился, обратясь в суд с требованием выплатить ему все деньги согласно договору, без снисхождения к душевной пылкости жены поэта. Разбирательство грозило растянуться на несколько лет, и в другое время Пушкин был бы тому рад, осознавая шаткость своей позиции против собственной же подписи на договоре, но сейчас решил проблему просто – поручил её Степану с указанием разобраться и доложить. Новый управляющий Болдинского имения, последовавший вместе с барином в Петербург на зиму, где у него были основные дела по торговой части, разобрался, выплатив купцу недостающую сумму, и доложил, что вопрос решён. Заодно занял квартиру сам, до срока завершения аренды.

Приближались праздники – Рождество, Новый год и грядущий за ними бальный сезон уже сводил с ума барынь и барышень столицы. Степану это было ведомо куда больше, чем хотелось. Так вышло, что женская половина родни поэта при всей рассеянности оказалась достаточно наблюдательна и заметила новый способ решения бытовых вопросов Александром – «поручить Степану то-то и то-то». Наталья Пушкина, убедившись в эффективности способа, по возможности старалась избавить мужа от мелких и ненужных ему проблем, взвалив их на свои хрупкие плечи, как и положено хорошей жене.

Получив двенадцать тысяч рублей «на булавки», Наталья Николаевна потратила их за неделю, решив достойно подготовить к сезону не только себя, но и сестёр. Приличное платье не могло стоить менее пятисот, а платья особенные, идеально подчёркивающие красоту их счастливых обладательниц, начинались от тысячи. Но ведь нельзя обойтись одним платьем? Требовалось не менее четырёх, а чтобы не беспокоиться о них до следующего года, десяток. Да разве в одном только платье дело? Степан ежедневно получал записки от барыни, со злорадством доставляемые ему лично Никитой Козловым, крепостным «дядькой» поэта, решительно невзлюбившего «выскочку», из которых узнавал, что благородной женщине нужно весьма и весьма многое.

Перчатки разных видов, зонтики, веера, сумочки, туфельки, береты, боа, шарфы, накидки и многое другое, о существовании чего Степан и не подозревал, задумчиво разглядывая очередной счёт, серьги, колье, браслеты для рук и ног, фероньерки, перстни и кольца – всё необходимое, когда можно не экономить, разом понадобилось Наталье Николаевне.

Пушкин совершил ошибку – или, вернее сказать, допустил оплошность, – равнодушно отреагировав на пробный шар от благоверной, когда та вплела в своё щебетание слова «я отправила Степану счёт за парикмахера». Это было воспринято как разрешение и даже одобрение, не требующее пояснений. В итоге счета посыпались ежедневно, становясь всё более весомыми.

Странность положения ничуть не смущала ни Наталью, ни её сестёр, ни тем более их достопочтимую матушку, да и что было странного в том, что муж, зять и благородный дворянин достойно содержит семью? Напротив, слухи один другого невероятнее льстили самолюбию. Внезапно поправившееся благосостояние Пушкиных, очистивших имение от всех долгов, разумно объяснить было невозможно, что и вело к самым фантастическим предположениям. Говорили, будто Пушкин разыскал клад Пугачёва, который привезли аж на пятнадцати возах (на деле из Михайловского была доставлена библиотека поэта), что Пушкин выполнял секретное поручение государя императора, попутно собрав взятки со всей Сибири, что Пушкин был в Персии, где обыграл в карты самого шаха, и даже то, что на его руках умер какой-то алхимик, передавший перед смертью секрет философского камня.

Сам Александр Сергеевич, этого, к счастью, не знал, иначе было бы не избежать дуэлей, и, возможно, сердечного приступа. Вернувшись в Санкт-Петербург после четырёх месяцев свободы, он с головой погрузился в работу, оказываясь дома лишь вечером, чтобы успеть немного поиграть с обожавшими его детьми, поужинать и лечь спать.

Расходы увеличивались с пугающей быстротой. Обновляя гардероб, Наталья Николаевна прислушалась к словам матушки, утверждавшей, что наёмные экипажи не слишком удобны, и заказала новую карету, за что Степану пришлось внести аванс в три с половиной тысячи. Посуда, фарфоровые и серебряные сервизы, мебель, какие-то вазы и обновление драпировок – всё необходимое для достойного ежедневного принятия гостей появилось в квартире Пушкиных.

В один из дней Степан не выдержал и решил сам навестить барыню (он быстро понял, что держаться следует подальше и на глаза попадаться поменьше, но на счетах это сказалось только хуже) с вопросом о турецких шалях для сестёр Натальи, стоимостью по девять тысяч каждая.

Степан приказал кучеру везти его в торговые ряды, набрал корзину свежих фруктов (то были его собственные лавки, приносящие каждую зиму приличный доход), после заехал на Апрашку, где на него работало несколько скупщиков товара сомнительного, чтобы не сказать краденого происхождения, и, взвесив за и против, отправился на Пантелеймоновскую улицу в дом капитана Оливье, где и располагалась квартира господ.

Хозяин несколько дней бился над задачей, вызвавшей у него трудности, и ожидаемо отсутствовал. Степан знал это потому, что Пушкин отправил записку с требованием найти и доставить какие возможно сочинения Декарта и Коперника и сколь можно скорее. Барыня же безропотно взвалила на себя всю светскую часть благородной жизни. В данный момент у неё проходил утренний приём визитов, куда менее формальный, чем обычно, ибо посетителей было лишь двое и «свои», а именно подруги её – графиня Дарья (Долли) Фикельмон, внучка фельдмаршала Кутузова, и Надежда Еропкина, с которыми что Пушкины, что Гончаровы дружили семьями.

– Таша (так звали Наталью близкие), – сказала Долли, когда та со смехом объявила, что должна покинуть их на несколько минут, чтобы узнать, не принёс ли «медведь-камердинер» требуемые шали, – зови скорее своего медведя сюда, я умираю от любопытства!

– Ах, Долли, тебе лишь бы шутить! – притворно топнула ножкой Наталья, внутренне очень довольная произведённым эффектом. – Он не так сильно несёт мужиком, как другие, но сюда? Право же...

– Да, Таша, зови, хоть посмотрим на того, кого твой муж отыскал в Сибири на каторге, освободил, тот оказался страшным богачом и дал клятву служить Александру до конца дней своих верой и правдой. – Поддержала подругу Еропкина.

– Не был он ни на какой каторге, – рассмеялась Наталья, – больно упитан!

– Но дерзок так, что хватит и на три каторги, – заметила Долли, – это ведь о нём вчера рассказывали случай с государем императором?

– Какой ещё случай? – остановилась хозяйка, внимательно посмотрев на подругу.

– Да будто бы вчера или позавчера государь возвращался со смотра – вы ведь все знаете, что он предпочитает открытые экипажи. Такой мужчина! И всегда найдётся дурень, что завопит во всю глотку: «Да здравствует государь император! Ура!». Тут уже вся улица начинает кричать «виват» в порыве чувств, ну, как обычно. А и не ведают, что государь того очень не любит, но вынужден терпеть, дабы не оскорблять любви верноподданных. И вдруг чуткий слух его императорского величества уловил нечто другое, непривычное. Государь остановил экипаж, встал во весь рост и грозно так осмотрел крикунов, так, что они умолкли и попадали на колени со страху. А один не упал, нет. Стоит предерзостно, глазами хлопает. – Графиня поднялась, изображая описываемую ею сцену так, как сама её представляла.

– Иди сюда! – говорит государь мужику. – Кто таков?

Тот и объясняет, мол, так и так, крепостной я Пушкина Александра Сергеевича, титулярного советника и мужа прекраснейшей в мире барыни. – Долли добавила последнее уже от себя, заметив, как побледнела подруга от упоминания императора.

– Что ты сейчас кричал? Говори! – а государь может быть очень строг, вы знаете. Все замерли, дышать боятся. Этот же охламон (приношу свои извинения, дорогие мои, но словом этим сам император изволил титуловать мужика), ничуть не потерявшись, отвечает, дескать, кричал он слова «Спартак – чемпион», поскольку растерялся от восторга видеть его императорское величество.

– И что это значит? – продолжал государь.

Мужик ответил, что кричал о знаменитой лошади, которую он где-то видал, и которая брала какие-то призы.

– Так значит Спартак – знаменитый конь? – уточнил государь. – А сейчас-то почему кричал? Я по-твоему, что – похож на лошадь?

– А дальше... – Долли замялась.

– Ну же!

– Не знаю, – призналась графиня, – передали только, что мужик что-то ответил и государь рассмеялся и подарил тому часы.

– Не может быть! И чем всё закончилось-то?

– Да тем и закончилось. Государь посмеялся, все посмеялись, да и всё.

– Тем более зови своего медведя, – вмешалась Еропкина, – сейчас всё и узнаем.

Степана провели в салон, где кроме вышеупомянутых трёх дам находилась пара лакеев, в напудренных париках по старинной моде и пышных ливреях с золочёными пуговицами, истуканами стоявших в углах. Степан знал лишь, что отзываются они исключительно на Пьера и Жана, хотя от рождения носили имена Ананий и Арсений.

– А вот и наш герой! – ехидно заметила Долли, когда сын Афанасиевич кланялся. – Шуба бобровая, а что это в руках – малахай?

– Ваша правда, барыня.

– Как звать тебя?

– Степан, сын Афанасиевич я, барыня.

– А фамилия у тебя есть, Степан? Или без надобности?

– Барановы мы.

Дамы рассмеялись, по привычке прикрываясь веерами.

– Ну расскажи нам, Степан Баранов, кто таков, что ты такое.

– Да брось, Долли, – Наталья мягко перебила подругу, – сперва по делу. Ты получил мою записку?

– Получил, барыня.

– И что же?

– Вот, барыня, – Степан поставил корзину с фруктами на пол, слегка распахнул шубу и достал два бумажных конверта, перевязанных голубыми лентами. Наталья спешно взяла их.

– Какая прелесть! – воскликнула барыня, обнаружив в них две прекрасные, тончайшие и тёплые турецкие шали. – Долли, Надя, посмотрите!

– Ого! – графиня кинула быстрый взгляд на шали и другой, более долгий и внимательный – на Степана. – Да ты и правда шит не лыком. Недёшево обошлись ведь?

– Недёшево, барыня.

– Ты должен звать меня ваше сиятельство, – Долли протянула руку и дотронулась легонько до ткани. – Узор великолепен.

– Как скажете, ваше сиятельство.

– И послушный. Ты ведь послушный, Степан?

– Не совсем вас понимаю, бар... ваше сиятельство.

– Ай, Долли, отстань от него, не видишь – растерялся бедняга, – Наталья была в полном восторге от столь быстрого исполнения желания, которое, говоря откровенно, смущало её дороговизной. Она вполне допускала, что мужик может потребовать подтверждения от мужа, что было чревато если и не отказом, то урезанием просьбы. Сейчас же она ликовала, испытывая неподдельную радость от мысли, как она будет дарить эти шали, в каком восторге будут сестры и как обрадуется её мать.

– Это правда, что государь одарил тебя часами, Степан? – Спросила Еропкина.

– Правда, барыня. – Не дожидаясь требований подтвердить слова, он извлёк из кармана великолепный золотой брегет с инициалами императора.

– Что же ты сказал государю такое, что он не наказал тебя за дерзость?

– Правду, барыня. Его императорское величество изволили спросить, не считаю ли я его лошадью. – При этих словах дамы вздрогнули. – Я отвечал, что лошадь не считаю, а всю Россию царь-батюшка в одной упряжке тянет.

Дамы уставились на Степана как на чудо морское. Даже Наталья отвлеклась на минуту от драгоценных шалей и посмотрела на него хлопая глазами, словно недоумевая от того какую странную глупость услышала. Степан смутился, чувствуя что краснеет. Сейчас ему та выходка казалась действительно неуместной, да и тогда он понял, что спасло лишь царское благодушие проявленное на публику. Ощущение стыда перед этими дамами уязвило его.

– Здесь что-то не так, – продолжала изучать Степана Долли, – неужели вы, то есть ты, из тех мужчин, которым проще выйти под пули, чем оказаться в обществе женщин?

– Это было бы логично, ваше сиятельство, – возразил ей Степан, – первое куда безопаснее.

– О! У медведя есть когти? Уже хорошо. Скажи, с государем ты был столь же остёр на язык?

– Нет, ваше сиятельство, – улыбнулся Степан той улыбкой, что означала у него иронию, – имея честь невольно обратить на себя внимание его императорского величества, я был скорее мышью, чем медведем, – чтобы шкура моя не привлекла внимания охотника.

– Бывают охотники, которых не обмануть, Степан, не правда ли?

– Ваша правда. Ведь потому я и подтвердил, что случаются ситуации, когда под пулями не так и опасно, ваше сиятельство.

Долли вспыхнула, оцарапав ногтями веер, но сказать на это ничего не успела, когда Наталья – сгорающая от нетерпения, не замечающая ничего, кроме собственной радости, не видящая того, что графиню этот странный мужик заинтересовал куда больше турецких шалей, а Еропкину заинтересовало непривычное оживление меланхоличной Долли, – прервала эту сцену, отпустив Степана и в порыве чувств предложив ему пройти в лакейскую и выпить чаю.

Степан раскланялся с присущей ему неуклюжей грацией, поблагодарил барыню за оказываемую честь и вышел в задумчивости. Присутствие гостей помешало ему поговорить с Натальей, как он желал, но чувства потерянного времени не было. Он прошёл к выходу, миновав лакейскую, – пить их «чай», то есть опивки, Степан не собирался.

Глава 12

В которой Безобразов прибывает в Санкт-Петербург и развлекается.

Пётр Романович добрался до Петербурга лишь в середине января, изрядно задержавшись в Болдино по просьбе спешившего в столицу Пушкина.

Зверская расправа над семьёй Калашниковых требовала присутствия хоть кого-то из способных засвидетельствовать господ, и Безобразов, вздыхая, согласился взять это на себя. Следствие началось традиционно неспешно – приехавший на третий день капитан-исправник предложил обвинить во всём болдинских крестьян, настрадавшихся от тяжёлой руки управляющего и выместивших на нём злобу. Пётр обратил его внимание на то, что в подобном случае господин Пушкин рискует остаться без крестьян вовсе, ибо их всех будут ждать рекрутчина или Сибирь. Капитан-исправник в свою очередь заметил, что столь неслыханное душегубство есть бунт против основ мироздания и государя императора, а потому спуску быть не должно, о чём он уже отписал военному губернатору перед тем, как выехать. Тем более что разбойники в тех краях редкость и, существуй они на самом деле, изловить их было бы непростой задачей, а крестьяне – вот они. Удивлённый Безобразов тоже написал письмо губернатору, в котором изложил своё восхищение особенностями логики чиновника, но не успел его отправить, как губернатор нагрянул сам.

Михаил Петрович Бутурлин, генерал-майор, один из героев войны 1812 года и заграничного похода русской армии, служивший и в егерях, и в кирасирах, и в кавалергардах, превосходный распорядительный чиновник (с точки зрения начальства), умный, начинающий с того, что решительно не берёт взяток, добиваясь экономии средств и подтверждая репутацию человека честного и неподкупного, – после чего берёт их в двойном размере, совершенно не доверяющий людям и подчёркнуто деликатный в общении, словом, подлинный сын своего века – явился в Болдино с дурным настроением.

Когда Пушкин ещё только стремился в Оренбург, Бутурлин не поверил его официальному объяснению, решив, что столь хитрым способом прикрывается ревизия. Мысль эта казалась ему верной и единственно разумной настолько, что он бросил её на бумагу в письме к военному губернатору Оренбурга Перовскому. Тот, посмеявшись, показал эти строки самому Пушкину, который впоследствии пересказал их Гоголю, предложив использовать как идею для какого-нибудь произведения.

Сейчас же Бутурлин был совершенно уверен в правильности своего чутья и в верности догадки, поскольку на следующий день, как Пушкин со Степаном выехали из Нижнего Новгорода в столицу, ему пришла бумага «Дело № 77. Секретное»: «Об учреждении тайного полицейского надзора за прибывшим временно в Нижний Новгород поэтом титулярным советником Пушкиным». Проклиная на чём свет стоит нерасторопность службы (до Оренбурга подобная бумага дойдёт лишь спустя две недели), он лично сел сочинять отчёт о тщательно организованном полицейском надзоре над Пушкиным, когда получил извещение от капитана-исправника о бунте болдинских крестьян, истребивших семью управляющего под корень. Михаил Петрович не стал мешкать и выехал в Болдино с ротой драгун и полусотней казаков, жалея, что не может прихватить с собой пушки.

К счастью, один из крестьянских парней смог ускользнуть и добежать до Кистенёвки, где в степановых «хоромах» временно жил Безобразов. Тот вскочил на коня и поспешил в Болдино, примчавшись, когда дело ещё не зашло слишком далеко. Слово ротмистра перевесило доклад капитана-исправника – особенно резон, что Пушкин взялся лично доложить шефу жандармов о минувших событиях и в докладе том будут фигурировать разбойники, а не крестьянский бунт. Пётр сказал это наугад, но проверить Бутурлин не мог, отчего решил проявить осторожность. Крестьян посекли, конечно, но не чрезмерно, и баб не трогали. Арестовывать генерал тоже никого не стал, отбыв с миром восвояси. Видя столь решительный настрой начальника, Безобразов умолчал о результатах собственного следствия, поскольку некоторых мужиков-кистенёвцев нашли в лесу мёртвыми, и ротмистр был уверен, что они из участвовавших в нападении. Информации с того было мало, а навлечь беду на Кистенёвку – легче лёгкого, он и не сказал ничего.

Выждав ещё неделю, Пётр выехал в Санкт-Петербург, взяв с собой одного из слуг. С супругой своей он так и не свиделся, рассудив, что лучше сперва сделать, а после говорить, чем наоборот. Маргарита Васильевна, впрочем, получила письмо, подробное и туманное одновременно, из которого поняла, что деньги у неё в кармане, но супруг временно отбывает в столицу для решения каких-то формальностей.

Все столичные города похожи друг на друга тем, что их можно любить и не любить, обожать и ненавидеть абсолютно за что угодно. Безобразов Петербург уважал. Ему нравилась простота и скромность жизни, аккуратность течения времени, приятность в поведении людей, строгость и чинность. Будь у него иной нрав, он мог бы любить этот город за что-то другое – например, за роскошь и мотовство, за непредсказуемость не то что завтрашнего, но и сегодняшнего дня, за удаль и молодечество и даже за чувство свободы. Так уж устроены столичные города, что отражают мир посещающих их людей.

Остановился Пётр у одного из встреченных бывших сослуживцев, который сам предложил пожить в маленьком флигеле его дома до тех пор, пока дела гостя не обретут определённость. Пётр согласился, убедившись, что и в самом деле не стеснит приятеля, устроившись вполне сносно.

Человек он был, как можно заметить, надёжный, не любящий опозданий, предпочитающий иметь некоторую фору во времени, сумевший прибыть за двое суток до назначенной ещё в Болдино встречи с Пушкиным. Эти дни Пётр думал употребить на приятное ничегонеделание, прогуливаясь по улицам, катаясь на извозчиках, когда устанет ходить, смешиваться с толпами зевак, если встретит что-то интересное, пить кофе и обедать в приличных заведениях, словом – вести себя как на отдыхе за границей.

План был хорош, но, как и множество других хороших планов, не был и не мог быть осуществлён. Человек предполагает, а Петербург располагает. Нет, поначалу всё складывалось как нельзя лучше: Пётр заглянул в кофейню, где подавался очень хороший «кофий», честно помёрз на Невском проспекте среди спешащих куда-то людей и даже сходил в театр, соблазнившись любопытством посетить дворец, в котором тот находился.

Императорский Михайловский театр, совсем новое, недавно открытое для широкой публики заведение, ставил произведение тридцатилетней давности, драматурга Василия Фёдорова, любимое многими «Русский солдат, или Хорошо быть добрым господином» – о взаимоотношениях помещика со своими мужиками. В нём помещик по фамилии Добров, человек очень добродетельный, по причине этой добродетели испытывает нужду в деньгах и находится на грани разорения. Крестьяне, проведав о беде барина, все как один решают помочь и собирают средства. Но помещика выручает солдат, когда-то давно сданный им в рекруты. Этот славный человек, уже инвалид на пенсии, приносит барину полную драгоценностей шкатулку, добытую им на войне. Барин умиляется – так тут ещё и крестьяне приносят десять тысяч рублей серебром, которые собрали, продав всё своё имущество. Барин уже не умиляется, он растроган. В порыве благодарности он предлагает вольную крестьянскому старосте, чем приводит того в испуг. Крестьянин категорически не желает на волю, боится, что барин его отпустит и умоляет этого не делать, в конце концов убедив помещика отменить решение.

Публика была в восторге, трижды вызывая актёров на бис и завалив сцену цветами. Некоторые из стариков, в мундирах ещё екатерининской эпохи, не могли сдержать слез. Сейчас они были уверены, что так всё и происходило, и жалели о прошедших временах, с естественным превосходством поглядывая на куда менее счастливых современников.

Петру выступление тоже понравилось – он сам не знал, почему. Было в нём что-то доброе, чего так порой недоставало в суматохе повседневности с её ворохом мелких проблем. По этой ли причине или другой, но ротмистр позволил старым приятелям (так устроены театры – в них непременно наткнёшься на сослуживцев, которых не видел много лет и менее всего заподозрил бы в любви к искусству) увлечь себя «на вечер» к графу «У», совсем ещё молодому повесе, так нуждающемуся в положительном примере старших товарищей.

Безобразов, подобно многим дворянам – даже не слишком богатым и знатным, чувствовал себя в Петербурге словно в игрушечном военном лагере, по чьей-то воле обустроенном в прекрасное имение, где было всё, где были все и где он сам был как «у себя». И жизнь наглядно подтверждала это чувство: вот он прошёл шлагбаумы, очутился внутри, без труда отыскал, где ему жить, где отдыхать, бесспорно найдёт, где служить, а пока едет приятно провести время в одно из сотен ежедневно используемых для этой цели мест.

Долго добираться не пришлось, молодой граф У. обитал в просторной квартире на пятнадцать или шестнадцать комнат на Конногвардейском бульваре. Гостей встречал швейцар, рослый детина в роскошной ливрее, рождённый, если судить по лицу, в одном из кантонов между Тулой и Нижним Новгородом.

К моменту явления новых гостей дым уже стоял коромыслом, людей было очень много – не менее трёх десятков мужчин, не считая лакеев, большей частью в форме (хотя попадались и штатские), которые ели, пили, смеялись, курили, ходили из комнаты в комнату, топали сапогами, звенели шпорами, играли в биллиард и карты. Сам граф, действительно молодой человек с благородным лицом, старался делать всё сразу. «Обычная история, – подумал тогда Пётр, – юноша желает казаться взрослым, для чего предоставляет свой дом на разграбление этой саранче». Опытный глаз военного сразу отметил главную особенность данного сборища – развязность манер участников, редкую даже для самых дружеских вечеров.

К столу он не притронулся, очень уж тот был «обглодан», а лакеи, судя по всему, заботились лишь о замене опустевших бутылок и разбитых бокалов.

«Без скандала не обойтись, – понял Безобразов, – так встретим его достойно!». После чего спокойно сам налил себе хорошую рюмку водки.

Люди действительно вели себя некрасиво. Развязность коробила. Кто-то перебивал рассказчика и хохотал тому в лицо, другой держал соседа за воротник, третий стоял, пошатываясь, с открытыми бутылками шампанского и нечаянно плескал его на пол, а иногда и на штаны проходящих мимо. Четвёртый говорил с набитым ртом, пятый взял рукой без перчатки кусок сахару, шестой дважды за минуту наступил кому-то на ноги, седьмой выбил трубку в пустую тарелку, восьмой... Вскоре Пётр понял, что так его смущало: не было ни одного исключения, ни одного человека, кто наглядно не нарушал бы писанные и неписанные правила этикета. Вот это было действительно необычно – в жизни он успел повидать всякое и считал себя весьма снисходительным к слабостям находящихся под влиянием Бахуса, но подобное неумение держаться впервые наблюдал у всех сразу.

Перейдя в следующую за гостиной комнату, Пётр оказался в биллиардной, где увидел то же самое. Бьющий игрок киксанул оттого, что какой-то нахал чихнул ему в ухо, и оба рассмеялись. Безобразов оторопел, ведь игра шла на деньги, кучкой лежащие на углу стола и придавленные тяжёлой пепельницей, да и в целом биллиард – не бирюльки. За подобный фокус попросту били, не за само нарушение даже – за мерзость. Здесь же будто в порядке вещей!