Текст книги "Крепостной Пушкина (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

«Дорогой друг. Верная своему слову, я возвращаю вам управляющего в целости и сохранности. Как и обещала, делюсь с вами выводами, что удалось сделать за столь ограниченное время.

Степан – не английский шпион, здесь вы допустили промашку. И вообще не шпион. Он просто не может им быть, так как действительно не знает никаких языков, кроме русского, это совершенно точно. Английский ему знаком, но в столь малой мере, что я бы не отказалась посмотреть в глаза тому учителю, если таковой был, чтобы запомнить и не доверить ему случайно свою кошку. Краткий набор слов, половина которых относится к лексикону портовых грузчиков – не спрашивайте, откуда я имею представление о подобном, – не может считаться знанием языка. Ещё печальнее дела обстоят с французским – его Степан совершенно не понимает, хотя несколько раз пытался повторить странную фразу, подслушанную, вероятно, у голодающего нищего. Итальянский, этот язык живого пения – вы знаете, что он мой любимый, – неизвестен Степану вовсе. Интереснее всего дело обстоит с немецким, но и здесь в его голове только обрывки военных песен о том, что немецкие солдаты и офицеры не сдаются. Латынь для него – тёмный лес. Можете мне не верить, но всё именно так, как я вам пишу.

Одновременно с этим Степан великолепно владеет русской речью – во всем её многообразии. Надеюсь, вы поймёте, о чем я, без пояснений.

Он действительно пишет стихи, и стихи прекрасные. Здесь я должна повиниться. И ещё раз попросить у вас прощения. Дело в том, что я показала вашего управляющего всем, кто оказал мне честь скрасить вчерашний вечер. Иными словами, к вечеру нынешнему весь город будет судачить не только о несчастии, постигшем государя, город и всю Россию, но и об удивительном крестьянине господина Пушкина, который пишет стихи не хуже своего барина. Вот это – самое невероятное, и не слушай я собственными ушами, не наблюдай реакцию господ, куда как более разбирающихся в поэзии и вам известных, то вряд ли поверила бы сама. Все сходятся во мнении: поэтический дар у Степана можно оценивать только в одной степени – превосходной. Его стихи разнообразны, сильны, проникновенны. Ёмкость образов, острота мысли. Здесь вам, впрочем, лучше обговорить подробнее с теми из ваших друзей, кто объяснит куда лучше и точнее моего.

Самое сложное и непонятное, загадочное – это его воспитание. Оно определённо есть. Одновременно его нет. Я не могу понять, кто, где и как растил этого человека. Быть может, он представитель тех личностей, что талантливы от рождения, по природе? Сперва казалось так, но после я поняла ошибку. Нет, он не нахватался где-то манер. Человек копирующий – смешон, жеманен, нелеп. Взять хотя бы нашего Никитенко. Степан совершенно иной. Он не подражает, но и не ведёт себя, словно дикарь, хотя порою может сложиться и такое впечатление. Он ведёт себя так, будто годами жил в обществе, но... нет, не могу объяснить словами! Это меня тревожит. Степан умеет остановиться там, где остановится лишь культурный человек, чувствует нюансы и моменты, недоступные выросшему в среде плебеев. Он не боится – на самом деле не боится и не испытывает пиетета к чинам и званиям, словно равное обращение со всеми ему привычно и естественно. Согласитесь, с настоящим крепостным этого быть не может. Именно поэтому я и поняла ваши подозрения на его счёт. На вашем месте, возможно, я тоже заподозрила бы невесть что. Оставляю это вам и льщу себе надеждой, что вы будете столь же благородны, сколь и умны, и поделитесь со мною, когда поймёте. Ещё раз прошу меня простить.

Всегда ваша, Долли».

– Час от часу веселее, – пробормотал Александр, внимательно глядя на похрапывающего Стёпу, – ты у нас всё же ещё и поэт.

Глава 21

В которой подтверждается пословица, что муж и жена – одна сатана.

К концу января у Пушкиных неожиданно закончились деньги. Печальное известие сообщил барину Степан, не отказав себе в удовольствии некоторого злорадства.

– Ты, должно быть, шутишь, – не принял на веру Александр Сергеевич, – мы никак не могли истратить сто тысяч так скоро.

Степан торжественно, с чинным достоинством управляющего, положил на стол пухлую папку, где находились аккуратно сложенные счета, включая самые незначительные.

– Вот!

– Что это? – брезгливо отодвинул от себя папку Пушкин.

– Счета всего, ваше превосходительство.

– И что ты мне суёшь эти бумажки? – Александр со вздохом всё же взял папку и открыл.

– На что истрачено, барин. Каждая копеечка.

– Прямо каждая?

– Каждая. Ведение дел, Александр Сергеевич, есть не что иное как учёт и контроль. В основном.

Пушкин издал особо протяжный вздох и погрузился в изучение представленных бумаг. Степан ждал, внутренне ликуя. При всём уважении, совершенно неподдельном, что он испытывал к великому поэту, желание выпороть барина, его супругу и вообще большую часть известных ему дворян порою становилось очень сильно. Заставить их жить по средствам представлялось невозможным. Разумом Степан понимал, что вина в том не только их, но и системы, в которой крепостной мужик стоил от тридцати годовых доходов с него, – то есть наличие капитала, в десятки раз превышающего чистый доход, неизбежно ведёт к залогу имений и жизни в долг, но сердцем всё равно иногда чувствовал желание надавать тумаков этим «зажравшимся благородиям». Ныне ему предоставлялся момент осуществить нечто подобное, пускай и образно.

– Что за ерунда? – внезапно спросил Пушкин. – А портному ты зачем заплатил?

– За работу, – не понял Степан, – за все тряпки, то есть изделия, что были заказаны и доставлены в срок. Платья, фраки, новые мундиры, шляпки... там всё указано.

– Это я вижу. Но зачем ты платил?

– То есть как, барин?

– Но вот же. Семь тысяч восемьсот рублей. С ума сойти. Невероятно. И ты отдал?

– Так ведь приличное платье рублей пятьсот-шестьсот стоит. А хорошее от тысячи. Прекрасное платье, как метко выразилась барыня, пять тысяч.

– Где? – побледнел Пушкин.

– На отдельном листке, ваше превосходительство.

– Какое ещё платье за пять тысяч? Это моё годовое жалование.

– Платье действительно прекрасно, – хмыкнул Степан, – как у княгини С. Только лучше.

Пушкин быстро пересмотрел счета и квитанции, приходя во всё больший ужас. Управляющий не лгал – действительно, расход составлял ту же сумму, изначальная величина и округлость которой тешили его надеждой не иметь более проблем с финансами. Реальность оказалась пугающей.

– Невероятно, – повторил он, вытирая со лба выступивший пот, – сто тысяч за полтора месяца. Тридцать тысяч на тряпки! Шали, платье... хм, что это за платье такое? Прочее барахло... новый экипаж, мебель, сервизы, выкуп драгоценностей у ростовщика... но «продукты питания» на четыре тысячи – это как? Балов мы ведь не устраивали. Новые лошади – шесть тысяч... уплата старых долгов – двадцать семь тысяч. Да уж. Немудрено! Тут ведь долги не только наши, но и шурина!

– Барыня изволила приказать, – Стёпа принял дурашливый вид, задрал голову и стал увлечённо изучать конструкцию люстры.

– Ну, может... может... если принять это как разовое вложение... Не будем же мы тратить столько всегда! Просто так вышло. Требовалось единовременно много для поправки дел, а коли они поправились, то более и далее...

Стёпа перевёл взгляд с люстры на барина как на более интересный объект. Пушкин не без успеха пытался справиться с шоком через убеждение, что всё нормально, логично и должно так быть.

«И будь миллион, а не сто тысяч, оказалось бы очень логичным купить дом на Невском в качестве разового вложения средств, закатить там несколько балов, а после удивляться, куда же всё подевалось.» – подумал управляющий.

– К тому же, это ведь траты прошлого года, не правда ли? – просиял лицом Александр, найдя, как ему показалось, слабое место в ситуации. – То есть оброк прошлогодний! А этот год ведь ещё не трогали!

– Не трогали, барин, всё верно.

– Ну вот же! – воскликнул он от радости, как легко всё разрешилось.

– Видите, как всё просто, ваше превосходительство, – поддержал барина Степан, – тот год за месяц, этот год за два. Вы ведь не станете ждать осени, а решите распределить всё сразу, не правда ли?

– Степан...

– Затем можно будет вспомнить об очищенном от долгов и объединённом имении – да как же о нём не вспомнить, если первый заклад принесёт тысяч триста на ассигнации! До осени протянуть можно.

– Степан!

– К зиме, правда, придётся что-то делать, ведь праздники, балы, одним словом – сезон. Хотя что думать? Зачем же существуют ростовщики на свете, как не затем, чтобы избавить людей от невзгод? Как раз к тому времени они успеют соскучиться по столь любимым клиентам и выложат тысяч сто, если не жадничать и отнести разом все кофейники...

– Степан!!!

– Что, ваше превосходительство? Простите, задумался. Неужто я чего молвил? Не обращайте внимания. Мысли вслух.

Пушкин задумчиво рассматривал управляющего. Отношения их последнее время претерпели изменения, превратившись в странное сочетание приятельства, какое бывает у волка с собакой, когда оба сыты.

Относиться к Степану по-прежнему он не мог, чему был рад, ибо сам не формулировал твёрдо, как же относился к нему раньше. Поведение крепостного, Александр понимал это, если отбросить неслыханную вольность общения, дерзость и прочие несуразицы, напоминало собой покровительство – наибольшую нелепицу, какую только можно вообразить. Теперь же всё изменилось. Тот факт, что Степан пишет стихи, и стихи хорошие, поставили их на равную высоту в глазах Пушкина. Вслух он подобного не говорил – из резонных опасений, что никто бы не понял, – но для себя решил твёрдо. Степан мог спасти ему жизнь, выручить, совершить подвиг, говорить сколь угодно ловко и быть хоть кем – разница происхождения создавала барьер восприятия. Искусство сломало его в щепки. Прочтя, а после прослушав несколько произведений, Пушкин почувствовал, что они одной крови, и перед этим чувством всё остальное – карнавальная мишура.

Первым порывом было выписать Степану вольную немедленно, как многие и предполагали, но и в этот раз упрямому мужику удалось отбиться.

– Не время ещё, Александр Сергеевич, – с улыбкой говорил Степан, – что мне та вольная?

– Да разве не всякий человек жаждет свободы?! – сердился поэт. – Да не всякому она на пользу. Но ты – другое дело. Как я могу держать в рабстве поэта? Безумие. Фарс.

– Некомильфо, – подсказал Степан.

– Как будут на меня смотреть? Даже сойди я вдруг с ума и вздумай кичиться тем, что у меня в рабах есть автор, которого читают в каждом приличном салоне, – одобрение одних не искупит негодования других. Кто я такой, чтобы держать тебя в цепях? Иадмон?

– Рабство, цепи – то лишь слова. И вы нарочно говорите мне их барин, чтобы позлить. Но на подобные приёмы я привит, извините.

– Привит?

– Да, как от оспы. Не действуют.

– Да почему ты не хочешь свободы?!

– Хочу, отчего же. Но на моих условиях, а они пока ещё не готовы.

– Каких ещё условиях?

– Я вам скажу, но после.

– Не понимал тебя, Степан, и не понимаю, – Пушкин развёл руками, – но ты учти одно: запомни хорошенько, что рано или поздно, и скорее рано, я просто выпишу вольную и говори там что желаешь. Хоть царю жалобу пиши с просьбой вернуть тебе крепостную зависимость. Вот подивится государь! На меня и так уже косо смотрят некоторые. Другие одобрительно. Но я не из других. Позориться я не желаю. Сам выпишу и не спрошу, так и знай.

– Ладно, ладно, Александр Сергеевич, – понимая, что Пушкин обижен, Степан примирительно поднял руки, – уговорили. Обождите маленько. Не так и долго осталось ждать. Как буду готов – сразу обрадую. Договорились?

– Ладно. Господь с тобой. Делай, как знаешь. Но смотри – не затягивай.

На том и порешили. Барин не напоминал крепостному об обещанной вольности, мысленно уже считая его свободным, тот же делал вид, что всё по-прежнему.

В действительности Степана держали два обстоятельства, изложить которые он планировал в день получения вольной грамоты, отчего и подгадывал срок. Сейчас же, как, впрочем, и всегда, он и без грамот чувствовал себя более свободным, чем многие дворяне, стиснутые процветающим в те годы чинопочитанием. В чём-то Степан их понимал.

Чин – основа всего. Кто первый, кто второй, а кто десятый. Кто кому и как кланяется, кто дорогу уступает. Даже в церкви чин означал место человека. Вышла девушка замуж, к примеру, дочь генерала да за поручика, её место в церкви и сменилось. То с папенькой стояла в первом ряду, а то с мужем в хвосте. Важное дело!

Степан отчётливо сознавал, что воля здесь весьма эфемерна, и как свободный крестьянин он не особо продвинется в статусе. Купечество тоже его не прельщало.

– Так для чего же ты платил всем этим швеям да портным, и в магазины полные суммы?

– Недопонял, Александр Сергеевич. А как можно ещё?

– Ну дал бы им четверть, много – треть, и довольно.

– А прочее?

– Что прочее?

– Когда платить? Я долги не люблю, барин. К чему их копить?

– Полностью оплачивают подобное или князья, или идиоты, дорогой Стёпа. Ты не князь, надеюсь, но и не дурак. Тоже надеюсь.

– Не понял. Поясните, ваше превосходительство, окажите милость, – Степан нутром почуял, что где-то дал маху, и нахохлился.

– Видишь ли, в чём дело, – начал Пушкин, вновь обращая на своего крепостного взгляд зоолога, обнаружившего неизвестную науке бабочку, – никто и никогда в высшем свете не платит за всё это столько, сколько объявлено. Из тех, кто вообще считает деньги, конечно же.

– Как это?

– Так. Тебе говорят – тысяча. Ты даёшь триста. Это называется задаток. И забываешь об остальном. Всё.

– Да как такое быть может?

– Элементарно. Я ведь понятно объясняю. Даёшь треть. Забываешь.

– Но ведь долги накопятся.

– Конечно. Когда они накопятся до некой приличной суммы, скажем, тысячи две, то о ней можно вспомнить. Даёшь ещё четыреста. И забываешь.

– И сколько так будет длиться?

– Всегда, покуда существует свет. Можно, впрочем, поменять поставщика, если кредитор становится чрезмерно назойлив. Как ты можешь того не знать, если сам торгуешь?

– Я больше с простыми людьми... Погодите! Но отдавать всё равно придётся, пусть частями. В чём смысл?

– Смысл, любезный управляющий, заключён в том, что всё отдавать не придётся. Долг может гулять десятилетия, передаваться по наследству и никогда не быть отдан.

– Но ведь это нечестно?

– А требовать триста рублей за то, что стоит сто, честно? – возразил Александр. – Все потому и задирают цены, что знают, сколько получат в действительности.

– Но долги...

– Это не долги, это одолжение.

Степан только хлопал глазами.

– И что же, – спросил он, – не платить?

– Можно и платить, мой уважаемый ведущий дела, если хотите платить за других. Но кажется мне, что всех твоих денег станет недостаточно, если ты продолжишь одевать весь Петербург.

Степан стоял столбом и молчал. Незнание реалий вновь подвело его, и вместо воображаемой порки барина за расточительство супруги он сам получил отлуп. «Надо признать – он хороший муж.» – поставил себе галочку управляющий.

– Кстати, раз уж мы заговорили о долгах, как скоро ты сможешь предоставить оброк за этот год, Стёпушка? – Пушкин закончил рассматривать управляющего, должность которого он при всех идеях о свободе брата-поэта надеялся сохранить, и стал странно играть пальцами по поверхности стола.

– Когда угодно, ваше превосходительство! – напрягся Степан. Свойство барина говорить самые ужасные вещи наиболее мягкими интонациями он уже выучил.

– То есть в любой день? – уточнил Пушкин.

– Да.

– То есть хоть завтра? – продолжал допытываться Пушкин.

– Да хоть сегодня, барин, – столь же мягко, копируя Александра, ответил Стёпа, – неужели что-то произошло?

– Сущие пустяки, Стёпушка. Небольшой долг.

– Долг?

– Увы. Причём долг чести.

«Вот так и знал! – мысленно охнул Степан. – Продулся в карты наше всё. Опять!»

– Долг чести – вопрос серьёзный, ваше превосходительство, – сказал он иное, приняв надлежащий ситуации строгий вид, – насколько я понимаю, сии долги есть наиважнейшие и наиглавнейшие?

– Ты совершенно правильно всё понимаешь, братец.

– И как велик этот долг?

– Довольно велик, признаю честно. Я немного увлёкся. Как раз сто тысяч.

– Вы серьёзно, Александр Сергеевич? – услышал Степан свой враз охрипший голос.

– Я никогда не шучу, когда дело касается чести, – холоду в голосе Пушкина могли бы позавидовать сковавшие улицы в те дни морозы.

– Но кому? Как? Александр Сергеевич, дорогой, но это же... Здесь только развести руками, право слово.

«Когда он забывается, то тянет на чиновника, только нигде не служившего», – отметил Пушкин.

– Ну вот так. Итоги дружеской попойки. Провожали твоего «друга», и так вышло.

– Петра Романовича, – нашёл силы на улыбку Стёпа, – великого человека.

– Я бы не ёрничал на твоём месте – но кажется, ты из тех людей, которых не переделать.

Безобразов категорически отказался реабилитировать Степана, упорно считая если не шпионом, то опасным мошенником, с неизвестной, но непременно дурной целью втирающимся в доверие к господам. Против Долли он идти не мог, не та фигура. Против Пушкина – не хотел. Гусару оставалось только рычать в кулак и обещать себе разоблачить «негодяя». Стёпу он видел ещё дважды и оба раза наливался кровью, недобро смотрел, но ничего не говорил. Тот в ответ вёл себя подчёркнуто почтительно и величал свирепого оппонента то «сыщиком от бога», то «недюжинным умом», а то и «великим человеком», как сейчас. Ума, впрочем, хватало не потешаться в лицо, иначе удержать гусара от возмездия не смог бы никто.

– И куда же вы столь бурно провожали своего Патрокла, ваше превосходительство?

– Ты читал «Иллиаду», Стёпушка? – насмешливо спросил Пушкин.

– «Илиаду»? – включил дурака Степан. Пушкин вздохнул и махнул рукой – ладно уж, мол, деревенский ты наш.

– А провожали мы друга нашего за границу. В Англию. По делам. Эх, живут же люди! Меня вот не отпускают.

– Почему в Англию, а не во Францию?

– Сперва в Англию, а потом... постой. Ты что-то знаешь?

Степан побаивался таких взглядов, каким наградил его барин. Слишком остро, слишком проницательно.

– Да нет, Александр Сергеевич, ничего такого.

– И всё-таки у тебя вырвалось недоумение. Почему?

– Долли, – признался Степан, – то есть её светлость графиня Фикельмон, прошу прощения. Третьего дня я посещал по просьбе барыни вашу квартиру, ей нужно было... впрочем, неважно. Была там и госпожа графиня и дважды спросила меня, не собираюсь ли я, получив вольную, – вы извините, для неё этот вопрос будто решённый, но что может понимать женщина в душе русского крестьянина? – посетить Париж. Вот у меня как-то и выскочило.

– Подробнее, – потребовал Пушкин. – Ты, может, ещё не понял, но госпожа Фикельмон не умеет говорить слова попусту. В том её сила, но и слабость. Вспомни дословно.

– Дословно я не смогу, знал бы... Сказала, что любому человеку нужно образование, получить которое лучше в Европе.

– Ну-ну. Далее.

– Что Париж – лучший город для жизни. Что парижская опера и театр – лучшие на свете. Что английские... Ой, Александр Сергеевич, она и англичан упоминала. Вот сейчас вспомнил.

– Говори же.

– Ну, что английские дельцы – скучные люди, ничего, кроме денег, не видят и потому слепы. А вот французы – совсем другое. И что мне следует посетить театр. Или оперу, не помню хорошенько, хоть убейте, ваше превосходительство.

Лицо Пушкина приобрело опасный, хищный вид. Он о чём-то глубоко задумался, и Степан ещё несколько минут ожидал, когда барин вернётся к куда более интересной теме. Наконец тот встрепенулся, опомнился и, извиняясь одними глазами, перешёл к обсуждению долгов чести.

– Мне нужны эти сто тысяч на неделе, Степан. Ничего не поделаешь.

– Будут вам сто тысяч, – буркнул тот, смиряясь. – Но кому вы хоть проиграли?

– Да какая разница, – к Пушкину вернулась беспечность, – какому-то шулеру.

– Шулеру? Так зачем же ему платить, если он шулер? – удивился Степан.

– Ах, братец, тебе столько ещё предстоит узнать, чего нет в «Илиаде». Запомни – шулеру платят всегда, при любых обстоятельствах. Видов оплаты два – канделябрами или деньгами. Но всегда.

Глава 22

В которой приоткрываются личные потребности голландского посланника.

– Сколько?

– Семь тысяч девятьсот сорок франков, господин барон.

– Значит, восемь тысяч. А это? – указал тот на ящик с тканями.

– Полотно знатное. Около... трёх тысяч франков, господин барон.

– Хорошо. Деньги здесь?

– Да, господин барон. Вот, – мужик выложил на стол четыре пачки ассигнаций по двадцать пять рублей и одну десятирублевую. Барон поморщился – привычка русских считать свои ассигнации равными франкам раздражала пунктуального голландца, но этот «делец», как мысленно звал он Степана, давал «настоящую цену», на треть превосходящую предложения прочих, потому приходилось сдерживаться и не выдавливать из этого дикаря лишнюю сотню.

Голландского посольства в Санкт-Петербурге тех лет не существовало вовсе, если считать посольством непременный особняк, в котором должно давать балы, приёмы и вести полноценную светскую жизнь в окружении свиты из советников, консультантов, атташе, курьеров, переводчиков и других сотрудников. Всё это стоило больших средств, и даже посольства крупнейших держав в городе «более дорогом, чем Лондон или Париж» поддерживались на достойном уровне не только крупными выплатами (их всегда не хватало) от своих государств, но и личными состояниями послов, нередко разорявшихся на этом поприще.

Барон Геккерн не был богат. Королевство Нидерландов также не отличалось особой щедростью, а потому всё посольство умещалось в обыкновенной квартире доходного дома по адресу Невский, 51, где ютились барон с канцелярией. Ни о каких приёмах речь идти не могла, что огорчало честолюбивого барона. Луи, как его звали, не просто желал – он жаждал признания, чего не всякий заподозрил бы в этом строгом человеке с окаменевшим лицом, на котором живыми были только глаза, всегда аккуратном, плотно застёгнутом на все пуговицы господином. Увы, внешность обманчива – и за этой маской, надетой словно на всё тело разом, скрывались страсти, которые, будь только видимы, заставили бы людей осторожных отходить от барона подальше, как от кипящего на плите чайника.

Лишённый возможности пользоваться служебным положением, как того требовала его натура, Геккерн стал пользоваться положением, как того требовала его нужда. При всей незначительности Нидерландов в европейской политике, всё-таки находились и плюсы, коими воспользовался бы и человек более щепетильный.

Во-первых, сестра государя императора Всероссийского была супругой наследника престола Оранской династии, таким образом дипломатия частично принимала собой элементы семейного дела. Николай всегда, без исключений, приглашал барона на аудитории после поездок того на родину. Доступ к государю на уровне посольств таких могучих участников «европейского концерта», как Англия, Франция и Австрия, – уже кое-что. По этой причине Луи был приглашаем везде, где происходило что-либо значимое. Барон не был дураком, и скоро, поняв характер русского монарха, стал брать уроки русского, языка чрезвычайной сложности, ради того, чтобы в один прекрасный день обратиться на нём к государю. Тот пришёл в восторг – посланник Нидерландов был первым и единственным из европейских послов, кто проявил подобное уважение! Геккерн, смущаясь для вида, попросил сохранить это в тайне, на что радостный Николай тут же согласился.

Во-вторых, и это вытекало из первого, барон имел возможность использовать такую удобную и полезную вещь, как дипломатическая почта, – не подвергаемую таможенному досмотру согласно решению Венского конгресса 1815 года.

Надо признать – пользоваться ею не только по прямому назначению барон стал не сразу. И заставила его прибегнуть к подобному средству строгость русской таможни – чьи офицеры и чиновники слишком открыто выражали сомнения в необходимости посла ежемесячно ввозить для личного пользования десятки пудов тканей и прочих интересных вещей без пошлины. Луи сердился, негодовал, писал своему другу Нессельроде (как известно, все дипломаты – закадычные друзья или смертельные враги, среднего не дано) о возмутительном недоверии к его честному имени. Тот действительно симпатизировал барону, но как англиканин по вероисповеданию не мог простить протестанту перехода в католичество и относил подобные протесты в личную канцелярию императора. Николай вздыхал и ставил положительные для посла резолюции. Вечно такое длиться не могло, и красный от стыда и гнева Геккерн в итоге плюнул, приказав грузить всё прямо диппочтой.

С реализацией особых проблем не было, если не считать таковыми удивительную жадность русских купцов, но, найдя подходящего, барон успокоился. Им оказался Степан, нашедший самым простым способом выход на так интересующего его человека. Для барона стало открытием (и откровением), что находящиеся «в рабстве» туземцы могут вести дела на уровне приличных буржуа, но лучшего искать было невыгодно. Степан, или Стефан, как стал звать его Геккерн на польский манер, брал всё оптом и платил как за розницу.

Вот и сегодня он без торга назвал достойную цену, забирая очередную партию товаров «для личного пользования» посла. Состояла она, как обычно, из дорогих тканей, посуды и прочих ценных в России вещей. Хрустальные, фарфоровые, серебряные сервизы, канделябры и художественная бронза, сотни портсигаров от лучших мастеров Германии, живопись фламандских художников, лучшее вино ящиками, десятки часов, порою – даже статуэтки, по сто и по двести «штук» тканей – дипломатическая почта работала на износ.

На что тратил деньги «чрезвычайный посланник и полномочный министр», при этом никто не знал. Непонятным было то, что внешний образ жизни представителя Оранской династии ничуть не менялся, по-прежнему являя собой образец экономной скромности. В ведомстве его друга Нессельроде мнения – из тех, на которые имелось право, – разделились. Один дипломат считал, что благородный барон лишь стремится составить себе состояние – с целью подкрепить благородство происхождения благородством золота. Другой, и это был сам Нессельроде, – что вырученные в обход таможни деньги используются на взятки секретарям прочих посольств, чтобы подкрепить уровень официального положения уровнем неофициальных знаний. При этом оба были уверены, что часть средств – и немалая – уходит по особой графе личного пользования бездетного и неженатого барона, но из деликатности не упоминали её вовсе. Слух, что барон был «зелёным», как величали в то время ревнителей мужской красоты, оставался в положении слуха и не вызывал ничего, кроме улыбок снисхождения к человеческим слабостям.

– Почему ты платить больше других? – вдруг резко спросил Геккерн.

– Дык это... товар красный, добрый. Чего же не платить? – пожал широкими плечами мужик.

– Твой господин есть надворный советник Пушкин?

– Так точно, господин барон, – Степан еле заметно отступил, прожигаемый яростным взглядом посланника. – Я ведь говорил вам...

– Помню. Но тогда я не придать тому значения. Сейчас же... Скажи, ты делать свой господин подарок?

– Бывает, господин барон. Но вообще он не любит подарков.

– Как так? Все любить подарок. Ты мне лгать? – усмехнулся Луи.

Действительно, что хозяин этого мужика носит странную фамилию Пушкин, не говорило ему ровным счётом ничего, когда они только познакомились более года назад. Этот «раб-буржуа» тогда впервые взял сразу всё предлагаемое за хорошие деньги. После же лично, а то и через приказчиков продолжал забирать так же справно и чётко, не вызывая ничего, кроме невольного уважения. Сейчас положение дел изменилось – имя Пушкина звучало иначе. Да и сам Пушкин был другой – что старый отец передал дела сыну, барон разузнал. И вот этот молодой Пушкин...

– Я никогда не лгу, господин барон, – Степан с дышавшим простотой лицом выглядел, как сама правда.

– Как же твой господин их не любить? Разве ты плохой слуга и не уважать свой господин?

– Мой господин не очень любит подарки, потому что любит сам себе делать подарки, – глубокомысленно произнёс мужик, незаметно держа скрещённые пальцы за спиной.

– О! Господин Пушкин – оригинал! Но оставим его вкус. Мне стало известно, что ты скоро получить свобода, Стефан.

«И этот туда же! – с досадой подумал Степан. – Всё ваше общество как кружок кройки и шитья.»

– А это значит, что ты, Стефан, будешь вести дела далее сам. Лично. Не так ли?

– Придётся, господин барон. А что делать?

– Ты недоволен? – удивился Геккерн.

– Как вам сказать. Поживём – увидим, – продолжил философствовать мужик, внутренне подбираясь. Голландец не зря затеял этот разговор, тут сомневаться не приходилось.

– Странно. Вы все, русские, странные. Но я хотел говорить о другом. Ты знаешь, кто я? Конечно. Ты далеко не глуп, я это видеть. Ты хитрый. Ты далеко идти. Но всем нужны деньги. И связи. У меня есть связи. Понимаешь?

– Вы хотите и дальше вести дела, когда я стану свободным?

– Конечно. Но я хочу больше.

«Смотря чего» – подумал Степан, молча ожидая продолжения.

– Я хотеть расширить дело. Всё это – мелочь. Пошлина – тормоз честной торговли. Тот, кто может обойти пошлину, стать очень богат. Очень, – барон замолчал, выжидающе глядя на мужика.

– Как же вы думаете обойти таможню? Что вы делаете сейчас – максимум, иначе бы вы делали больше.

– Верно! – Луи прищёлкнул пальцами. – Сейчас это максимум. Но после... Это ведь ты писать стихи, о которых говорят все?

– Да, господин барон.

– Хорошие?

– Думаю, да. Именно они послужили причиной того, что мне придётся вести дела самому, как вы выразились, господин барон.

– Вот! Всё сходится.

Почуяв удачу, посланник принялся расхаживать по комнате, стараясь не поддаться эмоциям.

– Я представить тебя ваш царь, Стефан, – сформулировал наконец мысль Геккерн.

– Царю? – Степан едва не ляпнул, что с царем они и так знакомы, но сдержался. Выходило, что голландцу известно было не всё, и это радовало.

– Да. Когда ты будешь не раб, я приведу тебя к царю. У нас есть маленький секрет. Только царь знает, что я говорю на вашем языке. Из людей благородных. Я ему сказать, что читал твои стихи. Одно дело, когда свои, другое – иностранец. Посланник. Я сказать, что писать о тебе домой. Государь захотеть тебя видеть. Это точно. И тогда... царь наградить.

– Но почему награда будет в виде торговых привилегий? Логичнее, что она будет другой.

– Это мой дело! – отрезал барон. – Я сказать, как есть. Ты иметь деньги, я иметь связи. Связи дать право, а деньги дать ещё деньги.

«Ну и чёрт с тобой, – подумал Степан, – если не врёшь, тогда и поглядим.»

– Сейчас ты может думать, что всё сделать сам. Но мир так устроен, Стефан, что связи важнее деньги. Каждому нужен господин. Добрый господин. Кто будет участие дела. Ты понимать?