Текст книги "Крепостной Пушкина (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Глава 9

В которой выясняется, что Пушкин был не так прост

Кони оказались превосходны. При всех неудобствах ночной езды, до Болдино они добрались менее чем за час. Александр спешил, но не мог никого упрекнуть в недостатке резвости. Верховые с факелами, больше указывающие путь, чем освещавшие его, Безобразов, скакавший рядом, Степан, замыкающий их небольшую кавалькаду, – все держали задаваемый темп.

Пушкин знал, что опаздывает, и, внутренне смирившись с потерей, желая выплеснуть всю свою злость, взял в галоп, как только закончилась лесная часть пути.

Усадебный дом – те головешки, что от него оставались, – ещё дымился. Люди, сбежавшиеся на пожар, частью уже расходились, обсуждая произошедшее. Печальных не было – наоборот, радость от того, что огонь не затронул села, отчётливо угадывалась на лицах, когда мягкий свет от догорающих углей попадал на них. Слышался смех. Кто-то, зябко поводя плечами и зевая, махал рукой, поспешая домой, кто-то продолжал разглядывать итоги пожарища, равнодушно сплевывая, а кто-то высматривал, не блеснёт ли в углях что-нибудь, что можно было бы утащить незаметно.

– Едут! – раздался крик, когда всадники оказались уже совсем рядом.

Пушкин, вырвавшийся вперёд, соскочил с коня, быстро сделал несколько шагов к бывшему ещё вчера зданию и замер, оглядывая пожарище.

За ним спешились и остальные.

– Дела, – Безобразов сочувственно вздохнул. – Был дом и нет дома.

– Сгорело всё.

– Вы очень точны, кузен.

– Вы не понимаете, ротмистр. Сгорел не дом. Сгорело всё.

– Признаться, действительно не улавливаю, Александр Сергеевич.

– Я объясню, кузен, но сперва мне хотелось увидеть Михайло. Где он?

Стали искать Калашникова, но тот как в воду канул. Никто не видел ни старосту, ни его сыновей на пожаре. Дома их, три пятистенных избы, стоявшие рядом, оказались пусты. Лошадей и собак не было.

– Не могли они уйти далеко, барин, – Степан, взявший на себя роль следователя, с помощью подручных и нескольких добровольцев из числа заинтересовавшихся новым развлечением местных крестьян, обшарил что мог, и с недобрым лицом человека, предвкушающего возможность покончить с тем, кто ему неприятен, докладывал господам, – часа три, много четыре как скрылись.

– И что с того?

– Как что? – растерялся Степан. – Догоним.

– Зачем?

– Спросить с них бы надобно, барин. Вы ведь сами желать изволили с Михайлой пообщаться. Мне вы ведь не поверили. А я вам больше скажу – поджог это, барин. На то всё указывает. И уходили они хоть и в спешке, а взяли с собой немало. Шутка ли, почитай три семьи, человек десять, а то и пятнадцать, если с жёнами и детишками. По следам если, то телег пять выйдет. Даже коров несколько взяли с собой, а корова не конь, догоним.

– Оставь их, Степан.

– То есть как оставить?

– Вот так. Оставить. Ты победил, поздравляю. Теперь ты будешь здесь управляющий, Степан, сын Афанасиевич. Молодец. А Калашниковых не трогать. Пускай идут с богом, только он им судья.

– И что убить вас хотели, ведь душегубы лесные – Михайлы дело, тоже простить?

– Ты тут язык-то прикуси, с барином как говоришь? Воли забрал? Так и напомнить могу, даром что кузен доброты сказочной, – вмешался Безобразов. Ему категорически не нравилась ситуация, ведущая к очередному неправильному, по его мнению, решению Пушкина, и смотреть на то, как подозрительный мужик забирает власть, он не желал. Раздражало, что относительно сбежавшего старосты Степан был прав, погоню действительно следовало организовать, для чего оставалась самая малость – убедить в том Пушкина, как-то разом перешедшего от состояния стремительного порыва к меланхоличной апатии. Действовать следовало с умом, дабы не повторить недавней ошибки, когда он уговаривал того дождаться утра, но распалил поэта ещё больше. Оказалось, что Александр Сергеевич совершенно не переносит давления.

Потому, решив действовать плавно, отставной ротмистр занялся обустройством некого подобия походного бивака, здраво рассудив, что с рассветом следует снова всё осмотреть, а до того и замёрзнуть можно. Возвращаться в Кистенёвку казалось глупым, тем более что лошади ещё не отдохнули от скачки, спать же здесь, в Болдино, негде, а идти к крестьянам не хотелось.

Хозяйственность Петра Романовича не подвела, и вскоре всё было готово. Палатки у них не было, на что гусар, пожав плечами, сказал сам себе, что сгодится и открытый бивак. Костёр, охапки сена, наброшенные почти в рост человека ветки со стороны ветра – вот испытанная временем система, которой и воспользовались. Степан был недоволен, но работал, как и его люди, хорошо, так что Безобразов сменил гнев на милость, услав их всех ещё раз обследовать избы Калашниковых, да заодно и здание главной конторы, о котором в горячке забыли.

– Найди вина, Степан, или хоть водки, – напутствовал гусар хмурящегося мужика, – а если ром найдёшь да головку сахару, то я тебя, брат, расцелую. Ты ведь всё найти можешь? Вот и ищи, тем более тебя барин головой здесь поставил. И не тяни, прогреться надобно, вот заболеет Александр Сергеевич, не приведи господь, что делать будем?

Степан ушёл со своими парнями.

– Найдёт, этот найдёт, – произнёс Безобразов вслед удалявшимся теням, – такой чёрта из-под земли достанет. А пока так погреемся. Скажите, кузен, вы действительно назначите этакого прохвоста управляющим?

– Почему нет? – Пушкин последовал приглашению, поудобнее садясь на солому и протягивая руки к огню.

– Да просто странно. Мужик он способный, не спорю. Но уж больно легко с деньгами общается. А староста по определению обязан быть прижимист. Разве нет?

– Может, и так, – улыбнулся Пушкин, – но что мне за дело.

– Как это, что за дело? Как же он вам тогда доход обеспечит, когда швыряет деньги словно князь, а мужик простой?

– А как хочет, так пусть и обеспечивает, – возразил Пушкин, – я ему ещё ряд требований выдвину, пусть соответствует.

– Лошадки у него больно знатные, – гусар даже обернулся в сторону отдыхающих лошадей, – и обучены славно. Хоть сейчас в полк. Где взял таких...

– Лошади-то чем вас удивили, Пётр Романович? Да, хорошие. Но раз денег-то много, не на клячах же ездить.

Безобразов открыл было рот, чтобы сказать «вот о деньгах я и хотел бы уточнить, Александр Сергеевич», но, заметив ироничную насмешку в глазах поэта, решил, что рано, и сказал иное:

– Вы вот знаете, как зовут вашего скакуна? Ну, того гнедого, на котором так сюда мчались?

– Нет, кузен, не знаю. И как же имя моего Буцефала?

– Вот, не знаете. А я спросил у того рыжего, что без стремян ездит. Коня вашего зовут Айфон.

– Как?

– Айфон.

– И что сие значит?

– Представления не имею, Александр Сергеевич. А моего коня – ну, на котором я ехал, зовут Айпад.

– Странные имена, вы не находите?

– Нахожу. Я и слов таких не ведаю. Спросил тогда сразу, у того же рыжего, отчего так? Отвечает – хозяин назвал, мужик этот, Стёпка. Который конь ваш, мол, яблоки жрёт как не в себя, и потому он Айфон. Который же мной опробован, как собаки лаять начнут, так подпевает им, потому Айпад.

– Я ничего не понял, Пётр Романович, кто поёт? Конь?!

– Ну как поёт... он так выразился, я повторяю лишь. Может, конь ржёт, а Стёпушке в том музыка дивная слышится, его и спрашивайте. Парень сам ничего не понял, судя по всему.

– Ваша правда, кузен, странно это.

– Вот-вот, и я о чём. Спросил ещё, кто самый резвый у них, так там вовсе какой-то Макбук, говорит, только ногу подвернул и сейчас лечится.

– Гм.

– Вот вам и «гм», кузен. Престранный тип этот Стёпка. А вы его в начальники метите!

– Да кого же ещё, Пётр Романович? Вы несправедливы.

– Я?! В чём же, позвольте узнать?

– К Степану несправедливы, – пояснил Пушкин, – он мужик-то хороший, я это чувствую. Чудной, есть такое, но главное – мужики кого слушаются? В Кистенёвке мы с вами видели – его. Вот и весь выбор.

– Что значит «слушаются»? – возразил Безобразов. – Они любого слушаются, коли назначить. Михайлу вашего, что, не слушались?

– Так-то оно так, но слушаться можно разно. Да и говоря откровенно, между нами, – неужели вы действительно думаете, что это мы управляем крестьянами?

– А кто же ещё? Не понимаю вас, кузен.

– Мы думаем, что управляем. Мы читаем докладные, в которых нас стараются запутать, – что несложно, нельзя не признать, мы выслушиваем доклады лично, и в этих докладах нас запутывают ещё больше, мы можем даже лично ходить по полям глядеть на спины работающих баб и мужиков, да говорить им что-то, но всё это не наше. И в конечном счёте нам интересен только один вопрос: сколько мы получим денег. Это не значит управлять, дорогой кузен.

– Ну нет, позвольте! Вы говорите частный случай, когда, допустим, некогда следить из-за службы, но и лично я знаю немало помещиков, которые прекрасно знают всё о своих владениях.

– Вот вы правильное слово употребили, Пётр Романович, следим. Именно что следим, наблюдаем с разной степенью внимания, только и всего. Имения годами живут сами по себе – я имею в виду не совсем уж мелкопоместных, вынужденных безвылазно сидеть в деревне, не говоря уже о несчастных однодворцах, чей быт не сильно отличается от крестьянского, а нормальные имения, позволяющие жить достойно.

– Так что же? Управляющие ведут дела, как скажет владелец. Вы, должно быть, под впечатлением от повести вашего Степана о деде своём, она и меня взбодрила, правду сказать. Но, во-первых, ещё неизвестно, сколько в том правды и сколько выдумки, ведь мужик ваш хитёр и умён – самое страшное сочетание. Ещё и смел, хоть это утешает, ибо хитрый да умный трус – хуже некуда. Во-вторых, представить даже всё правдой, то случай исключительный. Но барин есть барин, Александр Сергеевич! Войско без главнокомандующего – не войско! Пусть он и бывает раз в год на смотру, но как что серьёзное – война, поход, – так без него никуда!

– Вы только забываете в вашем сравнении, Пётр Романович, что без команды, без офицеров и генералов солдат никуда не пойдёт и маршировать забросит за ненадобностью, а крестьянину что есть барин, что нет его, всё одно – он возьмёт косу да пойдёт косить, ну или что там ещё они делают. Коров будут доить в любом случае, хоть с палкой над ним стой, хоть в столице живи.

Ротмтстр был не согласен, обдумывая ответ, он машинально крутил ус, но продолжить диспут не смог, так как вернулся Степан со своими «батраками».

– Что-то ты долго, Стёпушка.

– Ром искал, барин! Всё перерыл, куда мог ром задеваться? Загадка. Нигде нету, барин, только водка.

– Нет, ну каков наглец! – засмеялся Пушкин. – Давай уж водки, нечего делать. Да оно и к лучшему, Пётр Романович. Помянем.

– Кого помянем? – не понял Безобразов.

– Труды мои помянем, кузен. Всё ведь сгорело, всё. Столько записей, столько важных деталей. Столько времени и сил положено, и обернулось пеплом. Прахом пошло.

– А... вы ведь здесь...

– Проездом, кузен. Нет, что-то я помню, и вообще на память не жалуюсь, но записи есть записи. Приду с докладом, так и так, мол, собрал чемодан, но не сберёг, сгорел он. Эх.

– Но вины вашей нет, кузен. Начальство разберётся, и уверен, что сильно корить вас не станут. Пожар есть огонь, а значит – воля божия. Если вы не собираетесь, как понимаю, писать о розыске Михайло-поджигателя.

– Ахахаха, – водка быстро оказала своё весёлое влияние на поэта, – начальство! Оно больше обрадуется, нежели расстроится. Говоря откровенно, часть записей и так бы сожгли, было в них кое-что такое, что только сжечь и забыть. И о Михайле вы правы, бог с ним. Я виноват перед ним несколько, вот и сочлись.

– Вы? Виноваты? Но чем?

– Да был случай... Неважно это всё, Пётр Романович. Вот что, Степан. Перекрестись-ка, братец.

Степан перекрестился трижды и вопросительно посмотрел на Пушкина. Тот налил водки в кружку и плеснул её Степану в лицо.

– Ахахаха, – продолжил смеяться поэт, – и святая вода не берёт! Значит не демон ты, сын Афанасьевич! А я уж было навоображал! Представьте себе, кузен, – вновь обратился он к Безобразову, – когда этот потомственный мошенник мне миллионы предложил, я чуть было не согласился!

– Да вы что, Пушкин! – вскричал ротмистр громче чем нужно, «святая вода» подействовала и на него, – вы всё-таки отказываетесь?! Не делайте, не делайте этого!

Степан протёр лицо рукавом и с интересом наблюдал за господами. Всё шло не так, как он задумывал, но было весело.

– Я не совсем уж отказываюсь, – уточнил поэт, – но и обирать несчастного крестьянина не могу.

Тут он согнулся со смеху от собственной чрезвычайно удачной, как ему казалось, шутки. Отсмеявшись, продолжил:

– Так что слушай указ мой, Стёпушка. Ты полностью погасишь заёмное письмо Пётра Романовича. И не бумажками, а серебром! Не спорьте, кузен, – остановил он жестом дернувшегося было гусара, – такова моя барская воля! Сами же уверяли, что я решаю здесь что-то, ну вот я и решаю!

– Далее, – продолжал Пушкин, – ты оплатишь все долги Опекунскому совету по обеим частям имения. По обеим – потому что я выкупаю вторую часть на те деньги, что ты назвал моими. Это третье. Четвёртое – ты отстроишь здесь дом вместо сгоревшего, и смотри, чтобы было прилично. Пятое... я забыл. А, вспомнил! Оброк! Ты будешь платить оброк за всё имение. Это ведь тысяч сорок на ассигнации выйдет, после объединения Болдино? Назначаю тебя главным управляющим здесь всего и вся. Собирай как хочешь, твоё дело. Вижу, что человек ты неплохой и зря мужика мучить не станешь. Верю в тебя, цени. И шестое. Лично за себя станешь платить шестьдесят тысяч в год ассигнациями! Надеюсь, не обеднеешь. Если не соврал, там у тебя после всех выплат миллиона на два с гаком останется, вот они – твои. Живи как хочешь, любые просьбы подпишу, торгуй, дела веди – как разумеется, но чтобы сто тысяч в год бумажками у меня на столе было, понял?

– Так точно, господин товарищ-барин! – гаркнул Степан. – Будет исполнено!

– Лошадей распугаешь, обормот! – Безобразов был все ещё недоволен, но испытал немалое облегчение от того, что его новый друг не задурил, как сперва опасался гусар, и не лишил себя выгоды. Немного поразмыслив, он даже пришёл к выводу, что такое решение в чём-то лучше получения кучи денег разом, надёжнее, если вспомнить манеру жить ближайших родственников поэта.

Начинало светать.

– Подкиньте ещё дров, – приказал холопам Пушкин, – а я ведь и о вашем будущем хотел поговорить, Пётр Романович.

– О моём?

– Да. О вашем. Вы бодры и полны сил, дух ваш выше всяких похвал. Вы умны и решительны.

– Польщён столь лестной оценкой, кузен, но не понимаю.

– Вы не хотели бы вернуться на службу?

– Вы смеётесь, кузен? Или насмехаетесь?

– Нет, я вполне серьёзно, Пётр Романович. Перефразирую вопрос. Если бы вы могли, то есть имели физическую возможность вернуться на службу, сделали бы это?

– Нет, я в штатские не пойду, – замахал руками гусар, решивший, что понял идею поэта, – сменить мундир на его подобие? – только не обижайтесь, пожалуйста. Извините, но нет. Сразу и окончательно.

– Службы, они ведь разные бывают, вы говорите об общеизвестной, а ведь есть... Вы помните, в каком я чине, кузен?

– Разумеется, – буркнул Безобразов.

– А я вот запамятовал, – усмехнулся Александр, – не напомните мне, кузен?

– Вы серьёзно спрашиваете?

– Совершенно серьёзно, Пётр Романович. И не подумайте, ради бога, что я над вами смеюсь. Вы поймёте, потом. Или нет. Зависит от ваших ответов. Скажите же мне мой чин, прошу вас.

– Вы титулярный советник, – ротмистр пожал плечами, словно показывая – «я здесь ни при чём».

– Верно. А жалование моё вам известно?

– Нет. Но можно предположить. Впрочем, слышал нечто странное на этот счёт, особо не вникал. Мало ли что говорят.

– Жалование моё – семьсот рублей в год, ассигнациями.

– Нежирно.

– Где уж там жировать. И ещё пять тысяч сверху. Вы об этом слышали, судя по всему.

– Вот как. Да, теперь припоминаю. Виноват-с, не поверил.

– И вас можно понять. В честь чего простому титулярному будут платить оклад, равный окладу министра? Тем не менее, это правда. Информация стала публичной не по моей вине. И жаль, что стала.

– Позвольте, позвольте, – Безобразов потёр лоб, – говорили, будто вы занялись историей по просьбе его величества, вот вам и положили оклад в виде исключения. Это не так?

– Так и не так. Теперь приходится заниматься ещё и историей, да. Вернёмся же к вам. Понимаете, дорогой кузен, служба бывает разная. Иногда очень разная. Но задачи разных служб, в их идеальном, конечно, прочтении – одни и те же. Служба. И я вас спрашиваю – предварительно, прошу заметить – не согласились бы вы, имей вдруг такую возможность, еще раз послужить отечеству?

Пётр прищурился. Кузен говорил что-то непонятное, но он чувствовал, что тот серьёзен, и что сам он ответит «да».

– Я бы задумался, Александр Сергеевич, – сказал он вслух.

Глава 10

В которой ответы ведут к новым вопросам

Степану было дурно. Он стоял, согнувшись и держась рукой за молодую берёзку, стараясь продышаться. Осторожные глубокие вдохи и выдохи, казалось, помогали, он начал было медленно распрямляться, как тело вновь одолело волю и новый спазм желудка согнул его ещё раз.

Господа держались потвёрже, пусть вид их и оставлял желать лучшего. У Пушкина кровь прилила к голове так, что он словно почернел, а храбрый ротмистр стиснул зубы столь сильно, что, приди ему вдруг потребность произнести что-либо, хоть ругательство, не смог бы сразу разжать их.

Остальным, то есть Степановым подручным, было проще, они держались поодаль, успокаивая волнующихся от тяжкого запаха крови коней.

– Твари, – наконец выговорил Степан. – Законченные.

Все трое – господа и мужик – пребывали в том счастливом возрасте, когда человек одновременно считает себя как умудрённым знанием и опытом, так и радуется тому, что может дать фору молодым в вопросах остроты мысли. Поэтому, пережив первый шок, они таки смогли взять себя в руки и рассмотреть всё более отстранённо.

Устраивать погоню за исчезнувшей семьёй Калашниковых не пришлось, она и сама оказалась куда ближе ожидаемого, найдя свой конец менее чем в двух верстах от Болдина. Шестнадцать мёртвых обнажённых тел со связанными руками были живописно, если уместно применить это слово, разложены в форме круга, по старшинству – от младшей девочки, лет трёх-четырёх, до Аграфены, старой жены Михайлы, так что ножки девочки касались седых волос женщины. В центре круга находилось тело самого Калашникова, распятое в виде морской звезды, привязанное за конечности к вбитым колышкам. У него было вынуто сердце. Живность, то есть кони, пара коров, которых беглецы взяли с собой, собаки, несколько кур и гусей, а также старый кот – всё было мертво и навалено кучей между телег со скарбом.

– Вот вам и беглецы, кузен, вот вам и разбойники, – Безобразов прервал, наконец, молчание. – И ничего не взято. Такие вот разбойники.

Действительно, вещи находились в куда большем порядке, чем люди. Телеги так и были полны уложенными и частично привязанными к ним вещами, даже одежда покойников не носила следов ущерба, а аккуратно лежала сложенной стопкой.

– Кровь выпустили, – продолжал ротмистр голосом, лишённым эмоций, – земля ей пропитана. У всех глубокие порезы на руках. Медленно убивали. Сколько же их было? О, вот даже как.

Пётр подошёл к трупам животных, сдерживая желание зажать нос рукой.

– Да, их тоже зарезали. И коней, и коров, и даже собак. А псы немалые.

Пушкина мутило, но он держался. Чувствуя себя на грани самообладания, поэт обогнул покойников, подошёл к повозкам и тупо уставился на них.

– А здесь корреспонденция для вас, Александр Сергеевич, – вновь раздался голос Безобразова, – и ставлю свою трубку против бирюльки, это стоит прочесть.

Пушкин обернулся – к нему шёл Пётр, протягивая какое-то письмо.

– Где вы его взяли?

– Да вон, приколото было к деревцу. Видите – дырка в углу. Ножик странный, узкий, – показал он небольшой, похожий на стилет клинок, – печать замысловатая.

Александр взял письмо в руки. Печать и правда была странной. Оттиск на сургуче изображал паука в короне. Он сломал печать, развернул бумагу и принялся читать.

«Дорогой брат. Человек, пишущий вам эти строки, верит в то, что вы живы и прочтёте их. Я верю в вас и вашу удачу. По воле высших сил и во имя разума я вынужден делать то, что должно, а именно – решить проблему с вами, милостивый государь. Проблему, возникшую из-за вас, если быть более точным. Не могу вам назваться именем, даже тем, что используется в свете, замечу лишь, что мы лично представлены, но поверьте – будь иначе, я не испытывал бы к вам меньшее уважение. Глубочайшее уважение. Именно оно направляет сейчас мою руку и заставляет писать вам, брат.

Я хочу спасти вас. Не все Люди способны оценить вас подобно мне, отчего я, признаюсь откровенно, иду на некоторое нарушение этики, обращаясь к вам напрямую, как к равному, но потому, что я и считаю вас равным, несмотря на ваше происхождение из народа обречённого.

Одновременно с этим мало кто способен достаточно оценить всю ту огромную степень опасности, представляемую вами, но – и в этом заключена ирония – как раз понимание вашего уровня и привело меня к безоговорочному признанию вас личностью равной нам.

Должно быть, вам уже приходила в голову мысль, что происходящее (повторюсь, я совершенно убеждён, что вы живы и судьба не позволит вам сгинуть столь бесславно) каким-то образом может быть связано с вашим негласным занятием, – и здесь вы правы. Частично.

Действительно, ваш Дар, ваши уникальные способности, ваш талант – доставили некоторые затруднения мне и коллегам, отчего и было указано решить вашу проблему сколь возможно быстрее, пока вы не зашли чрезмерно далеко. Но принимающие решения – сами, безусловно, величайшие умы эпохи – находятся от вас дальше, чем если бы могли разглядеть в вас то, что вижу я.

А я вижу гения. Шедевр творения. Человека, способного изменять, корректировать реальность, а значит – влиять на будущее.

Не раз и не два поднимал я вопрос, указывал на то, что в диких землях появился человек невероятной силы, тот, который Может. От меня отмахивались, принимая тревогу за избыток рвения быть полезным человечеству, и что же? Кто оказался прав?

Даже сейчас, когда вы заставили прислушаться к моим словам, когда вы нанесли ряд серьёзных ударов, когда совершенно испортили ряд планов, работающих на востоке, когда в вас признали проблему, достойную решения, – они видят не то, что должно.

Литературный Дар ваш до сих пор не оценён в его пугающей полноте. И вновь, как и ранее, я остаюсь непонятым братьями. Они увидели вас, увидели ясно, но что же именно? Лишь то, что вы способнее прочих в деле, которым занимаетесь в своей негласной части службы. Толковую часть механизма. Досадную случайность. Погрешность. Но разве проблема в этом? Я обращал внимание на более важное, на главное, на то, что в вас есть частица Творца, на то, что любая из ваших детских песен (вы называете их «сказки») несёт в себе заряд неизмеримо большей опасности. Что вы создаёте обречённым язык уровня, ими не заслуженного, даёте немым возможность обрести речь. Что вы обгоняете время и делаете то, что могло бы появиться лишь спустя век, не ранее. Что ваше Слово – оружие, с которым, если не принять мер срочных, придётся сражаться нашим потомкам. Что вы способны дать разум даже пучине морской. Что подобное не может остаться без последствий и последователей, которые размножатся подобно головам гидры.

К счастью или нет – вы не философ, иначе вас уничтожили бы немедленно, прояви вы и на этом поприще такие способности.

Мне поручили решить проблему – и я её, безусловно, решу. Во имя будущего, во имя людей, во имя всего нашего вида, во имя разума. Я спасу вас. Человек, вам подобный, не должен растратить Дар против воли Творца, но вы не ведаете его воли – в том ваше счастье и гибельность. Я же вижу свой долг в том, чтобы помочь вам открыть глаза. И когда вы узрите этот мир с ясностью, мы, возможно, даже станем друзьями. Я верю в то, что однажды вы поблагодарите меня и это станет моей наивысшей наградой.

Пока же не могу сказать вам большего – вы попросту не готовы.

Со временем, подводя вас всё ближе к пониманию, я буду писать вам яснее, сообразно тому, как будет проходить ваше нравственное излечение. Что же до проблемы дня сегодняшнего, в действительности рутинной, – я отведу от вас преждевременную беду тем, что переиграю вас, докажу, что вред, вами нанесённый, не столь велик, и причиной его послужила расслабленность тех, кто отвык встречать достойных противников и стал слаб.

Пока же прощаюсь с вами, брат мой. И на прощание расскажу историю, венец которой сейчас должен быть прямо перед вашими глазами.

Слушайте же.

Однажды вы влюбились. Обычное дело для человека со столь пылким воображением. Единственно странно, что человек ваших талантов предпочитает весьма пошлую любовь к женщинам, но и такое случается. Только любовь была направлена не на особу вашего круга, как величают себя эти полуживотные в расшитых золотом мундирах и платьях цвета Белой госпожи, а в представительницу тех, кого в географических журналах называют населением. Звали её, как вы уже догадались, Ольга Калашникова. Вы оказали ей честь, обратив внимание, и она пала к вашим ногам. Не думаю, что это было для вас особенно сложно. Влюбившись, вы полюбили. Вы никому и никогда не говорили этого, но всерьёз рассматривали возможность брака. И пали бы уже вы, дорогой брат, но вас хранила милость Бога. Женщина сама всё испортила. Она поняла, почувствовала, что у вас всё серьёзно, и стала инстинктивно воспринимать вас уже как мужа, хотя вы даже не намекали на подобное. Таким образом она приоткрылась, позволила вам выйти из грёз о счастье и рассмотреть объект своей любви повнимательнее. Вы ужаснулись. Были ошеломлены. Вы вдруг поняли, что вам не о чем с ней разговаривать. Когда в вас говорила любовь, когда вы мысленно общались с ней и за неё тоже, всё было прекрасно. Когда она заговорила сама, когда вы услышали её речь, разглядели её содержание, вам стало плохо. Влюблённые слепы – тем страшнее обретение ими ясного зрения. Вам стало ясно, что с таким же успехом вы могли полюбить собаку или лошадь. Неприятное открытие.

Будучи человеком, вы взяли всю вину за собственную оплошность на себя, но Ольга к тому моменту находилась уже в положении. Что же делать? То же, что и все. Вы так и поступили, максимально мягко обойдясь с объектом ошибки. Вы устроили её брак за спивающееся существо дворянского статуса, снабдили средствами, продолжили помогать даже после того, как ваш ребёнок скончался.

Но разве полуживотное способно оценить деликатность? Надо отдать Ольге должное, она вполне удовлетворилась имеющимся, но вот её отец – нет.

Михайло Калашников затаил злобу на вас, дорогой брат, и заодно на весь род, к которому вы принадлежите.

Как существо, лишённое духа и представлений о чести, он долго вынашивал план мести. Ему хотелось отомстить вам достойно, но достоинство в его представлении ограничивалось деньгами. Михайло задумал разорить вас, нажиться на том и поглумиться после. Найдя сообщников (вы, вероятно, даже не догадываетесь, сколь интересная семейка кровососов обосновалась в имении среди ваших рабов: скажу только, что действительная власть над населением ваших земель – у них), он с радостью и большой охотой пускал вас по миру, год за годом помогая делам прийти во всё более плачевное состояние.

Так бы и всё и тянулись ещё лет десять, но что-то у мошенников произошло, и они рассорились. Михайло быстро проиграл в конфликте, как более мелкий зверь, и не знал, что делать. Тут на него вышли люди (с маленькой буквы, так как по факту то были представители Людей), предложившие помощь и потребовавшие её же.

Калашников согласился. Опуская подробности, – он должен был способствовать вашей смерти от рук преступников.

Я знал о замысле, разумеется, но нашёл лишним вмешиваться, ведь вера моя в вашу исключительность не допускала и не допускает возможности вашей гибели от рук подобного отребья. Поразить вас способен только равный.

Поэтому я, убеждённый, что ничего у них не выйдет, отдал другой приказ (не удивляйтесь несуразности, у нас параллельная система команд, и я выговорил себе право руководства, наступающее в определённый момент) на ожидаемый случай провала. Результат вы сейчас видите.

Это мой подарок для вас, Александр Сергеевич. Ваши враги мертвы, я приношу их в дар. Здесь была казнь существ, осмелившихся поднять руку на человека. Вы можете заглянуть в глаза предавшего вас Калашникова, поскольку я приказал срезать ему веки.

P.S. Чемодан ваш не сгорел, доложу вам. Его должны были украсть до заметающего следы пожара. Вы должны понимать причину.

С уважением, ваш брат, и, надеюсь, в будущем – друг».

– И что это за околесица? – спросил Безобразов, когда Пушкин дал прочесть и ему. – Кроме того, что у вас действительно есть враг, я немногое понял.

– Вот и я не вполне понимаю, Пётр Романович, но письмо это писано левой рукой.

– Что с того?

– Значит автор не желает показывать свой истинный почерк так же, как истинное имя и лицо.

– Я бы сказал, что это нелепая, глупая и несмешная шутка, не видь сейчас столько загубленных душ. Кстати, кузен, а что там было о «народе обречённом»? Это о нас, что ли?

Вместо ответа поэт подозвал Степана и тоже дал почитать письмо, благо, написано оно было на русском.

– Давайте подождём, что скажет Степан, – предложил Пушкин.

– Степан скажет, что таких друзей – за... один орган да в музей, барин, – отозвался мужик, закончив чтение и начав заново.

– Зачем вы дали ему письмо? – Насупился ротмистр, но Пушкин только ухмыльнулся.

– Я показал вам это творение больного разума потому, что вы должны согласиться со мной, Петр, и согласиться добровольно, что давать письму ход нельзя.

– Что вы имеете в виду, кузен?

– Что автор – ненормален. При том обладает большой властью и силой. Доказательства лежат перед нами. И дать письму ход по инстанциям – значит подвергнуть вас опасности.

– Почему вы так думаете?

– Письмо я изучу поподробнее, но сразу могу сказать, что логика этого человека искажена и отравлена. Возможно, он фанатик. Упоминает некую организацию, все эти братья, люди, разум, человечество...

– Неужто масоны? – удивился Безобразов.

– Боюсь, что нет, мой храбрый друг, масоны действуют иначе, да и друзей у меня там... Откуда вы, к слову, знаете, что они ещё действуют, ведь масонство запрещено? – смог улыбнуться Пушкин.

Безобразов пожал плечами, видом показывая, что, мол, тоже ему секрет.

– Нет, я понимаю одно: вам нужно держать ухо востро, Александр, раз дело не в случайных душегубах, не в проворовавшемся Михайле, а в чём-то большем. Из Петербурга всё идёт.

– Думаете?

– Уверен. Вся дрянь оттуда. С жиру бесятся. И, кстати, пока не забыл – я принимаю ваше предложение о поступлении на службу, о которой вы говорили. Или, вернее, так и не сказали ничего толком.