Текст книги "Крепостной Пушкина (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Глава 6

В которой Пушкин знакомится наконец с Кистенёвкой

– Ни себе хрена, итить твою в коромысло! – высказался Безобразов, после чего витиевато развил мысль, привести которую по форме полностью нет никакой возможности, но по содержанию скажем, что выражала она восхищение и изумление одновременно.

– Да уж, – иронично отозвался Пушкин, сам пряча немалое удивление, – живут же люди.

Степан же Афанасьевич погладил свою аккуратную бороду, стриженную на немецкий манер, что само по себе было странным до чрезвычайности, затем погладил живот, словно он выпирает для чести владельца, пошаркал немного ногами, похмыкал, и виновато подтвердил, что да, мол, живут.

– Окон-то, окон сколько! И все в стекле! А!? Сколько окон? – Безобразов допытывал Степана.

– Одиннадцать осей оконных, вашбродь. – ещё более смущённо сообщил Степан.

– Одиннадцать! воскликнул ротмистр. – Нет, вы полюбуйтесь, кузен, как ваши крепостные живут! Цоколь белокаменный! Пилястры! Пояс декоративный!! А это что за здание? Конюшня? Сколько лошадей держишь?

– Да двух десятков не наберётся, вашбродь, – как-то даже жалобно протянул Степан, но Пушкину почудилось, что мужик с трудом удерживает смех, – десяток да ещё девять, девятнадцать, стало быть...

Пётр закашлялся, тут же охнув и схватившись за ногу. Его порядком растрясло в дороге, и бравый воин страдал от боли. Оказалось, что вся его прыть, проявленная во время схватки с лесными душегубами, держалась лишь на гордости и мужестве, тогда как больная нога причиняла страдания, ставшие почти невыносимыми после победы, когда азарт схлынул и готовности погибнуть более не требовалось.

Степан, сын Афанасиевич, первым заметивший неладное, успел подскочить и поддержать готового упасть воина. Боль была столь сильна, что Пётр Романович едва не терял сознание. Подоспевшие мужики аккуратно перенесли его на одну из трофейных повозок, расположив с возможным ситуации удобством.

Сам же Степан уговорил барина продолжить путь в Кистенёвку, и Пушкин согласился. Во-первых, просто ближе, а ротмистру следовало поскорее отдохнуть, а Степан божился, что сумеет создать приличные для того условия. Во-вторых, Пушкин и сам туда стремился изначально, так зачем же откладывать? В-третьих, и это было главным, сердцем Пушкин чувствовал, что крестьянин его что-то знает о нападавших, это казалось логичным, раз уж в шайке присутствовали кистенёвские мужики, и что ему должно прояснить это сколь возможно скорее. В-четвёртых, личность самого крепостного была столь странна, что удержаться от попытки разгадать её Пушкин не мог. Парадокс, но чем менее Степан походил на крестьянина, тем более поэт ощущал, что тот не лжёт, и на самом деле является тем, кем представился. Потому он не стал возражать, и вся их компания двинулась в заданном направлении, едва только пара подручных Степана привела лошадей, распряжённых ими от сломанной в овраге брички.

Ротмистру было действительно худо, нога «стреляла» так, что он искусал себе губы до крови, а в глазах нет-нет, да и появлялись слёзы. Пушкин, устроившийся в той же повозке, старательно не замечал их, изображая, как интересны ему окружающие виды, но мысленно возвёл храброго вояку в ранг героев, которые только и смогли остановить Бонапарта.

Немирно встретила их Кистенёвка. Сперва послышался колокольный звон, бивший в набат, как при пожаре или ещё каком бедствии.

– Что это? – поинтересовался Пушкин.

– Колокол, барин, – Степан подобрался и принял равнодушный вид.

– Слышу, что колокол. Откуда он?

– С колокольни, вестимо, с храма.

– Какого ещё храма, Степан? Откуда храм в Кистенёвке? Это ведь даже не село, а сельцо?

– Так выстроили, барин. Было сельцо, станет село, дело-то нехитрое.

– Что ещё за храм, Степан сын Афанасиевич? – очень ласково повторил Пушкин. – И отчего я того не ведаю?

– Храм Воскресения Господня, барин, – если крестьянин и напрягся, то не выдал себя ничем, – строено как положено, с архитектором, по закону.

– А разрешение как получено? – Пушкин почти мурлыкал, что не предвещало ничего хорошего.

– Так батюшка ваш добро дал, и изволение своё добавил, да благословил на дело богоугодное.

– Батюшка? Благословил? Лукавишь ты, Степан, сын Афанасиевич, и крепко лукавишь. Не мог мой батюшка благословение дать.

– Отчего же, барин? Очень даже мог. Говоря по правде, батюшка ваш вообще не слишком строг порою к тем бумагам, где подпись свою ставит.

– Так вы обманом получили разрешение? И ты так спокойно говоришь мне это?

Степан слегка ослабил поводья (он взялся лично править «экипажем барским», как окрестил повозку, в которой расположились помещики) и, повернув голову, внимательно посмотрел в глаза Александра. Как тот ни был раздосадован тем, что выглядит глупо, но почувствовал вдруг, что раздражение покидает его. Взгляд крепостного был столь чист, и одновременно глубок, что Пушкину мгновение казалось, как время остановилось и он проваливается, втягивается в эти глаза, за которыми находится что-то огромное, некий мир, иная вселенная. «Взгляд, которого не бывает у крестьян, – подумал поэт, – значит тогда не показалось. Кто же ты, Степан?»

– А разве лгать хорошо, барин?

– Лгать грешно, Степан, но разве не о том я, что вы обманули, солгали батюшке?

– Недоговорили, барин, это верно. Батюшка ваш понял просьбу как благое пожелание вперёд, на будущее. Когда-нибудь. А что стройка начнётся сразу – не знал.

И Степан вновь принялся править повозкой с прежней невозмутимостью.

– Быстро построили? – насмешливо поддержал разговор Пётр. Боль крутила его, но дух был крепок, и страдать молча он не желал.

– Быстро, барин. За два года, почитай, возвели. Отделка ещё не закончена, впрочем.

– Два года? Да это как лошадь за минуту перековать. Виданное ли дело? И во что обошлось? – не унимался гусар.

– Да, Степан, какова же цена храма? – поддержал Пушкин, слегка досадуя, что товарищ опередил с вопросом.

– Всем миром строили, барин! – Степан важно перекрестился. – Почти всем.

– Степан.

– Семьдесят пять тысяч, барин. Серебром.

Безобразов захохотал. Пушкин онемел. Степан стащил свой малахай с головы.

– Жарко что-то, барин, – пояснил он.

– Знаешь, что, братец, мне кажется, есть в этой ситуации что-то неправильное, – Пушкин сам уже кусал губы, чтобы не рассмеяться и сохранить строгость вида. – Всё заложено-перезаложено, денег нет, имение на грани аукционной продажи, Опекунский совет денег просит... а тут вы, «крестьяне Кистенёвки» выкидываете почти триста тысяч на ассигнации, чтобы поставить колокольню?

– Почему колокольню? Храм возвели. Да вот он, взгляните, – Степан вновь водрузил малахай на голову и указал на открывшееся их взорам село.

Храм внушал, как, впрочем, внушало почти любое строение из камня на Руси, подчёркнуто окружённое деревянными постройками разной степени качества.

Безобразов присвистнул. Пушкин залюбовался.

– А ведь красиво, Пётр Романович, ей-богу, красиво. Что скажете?

– Красиво, Александр Сергеевич, не спорю. Другого такого вёрст за пятьдесят нет. Лучше Успенского, что в Болдино. Купола голубые. Кресты как блестят. Побелка свежая. Да только впору ли такой здесь? В Кистенёвке душ триста, четыреста?

– Пятьсот, барин, – степенно отозвался сын Афанасьевич, – всего людей свыше тысячи. С детишками.

– Пускай. Да такой храм для села в пять или шесть раз большего годен. Не слишком ли? Поставили бы церковь себе в пору, и довольно, раз уж душа требует. Что вам, до Успенского ходить далеко? Нет, само дело богоугодное, доброе. Но почему такая бедность кругом? Избёнки больно неказисты, а, Степан, как же это?

– Россия, ваше благородие. Страна контрастов.

– Что?! Прости, братец, как ты сказал?

– Дык это, барин... это самое... Деньга у людей есть. Но – не хотят лучше строиться.

– Такому храму не один ведь батюшка нужен? И их всех содержать миром надобно.

– Три священника, вашбродь, и два дьякона.

Безобразов прищурился.

– А скажи мне, друг Стёпа, каков лично твой здесь вклад был? Всем миром строили – это я уже слышал. Сколько сам внёс?

Ответить Степан не успел, их небольшая процессия проехала мимо храма, красующегося свежей отделкой, проследовала по улочке мимо покосившихся курных изб весьма жалкого вида и выехала в то место, что у селений, себя уважающих, зовётся площадью, где проводятся ярмарки, вообще ведётся торг, где стоит пара колодцев, где сходятся дороги и собирается по случаю люд.

Именно это и происходило в тот момент. На глаз – более трёх сотен мужиков с топорами, косами и прочим дрекольем мрачно переминались в ожидании чего-то. Какой-то седовласый священник держал икону. Баб не было видать, что добавляло колорита.

– Барин, а, барин, – возбуждённо затараторил Степан, – мужики собрались, видите? Дозвольте речь им толкнуть!

– Толкнуть?

– Ну, сказать, произнести, молвить? За вас ведь волнуется люд кистенёвский, вот заодно их и представлю.

– Валяй, братец, – Пушкин пожал плечами, – глядишь, и мы что путного услышим, а, Пётр Романович?

Тот кивнул, Степан спешно поднялся в рост и гаркнул во всю мощь своей глотки:

– А ну шапки долой, мужики! Барин приехал! Живой да здоровый! – после чего соскочил на землю и сам обнажил голову.

– Нет, каков шельмец, а! Хорошо говорит, сладко. Так бы и слушал, – минут через десять сообщил Пушкину его товарищ. – Чешет как по писаному.

Александр, усмехаясь, согласился. Всё это время перед ними разворачивался театр одного актёра, в котором им, несмотря на частое упоминание, отводилась роль статистов.

– Михайло вашего Калашникова хорошо приложил, – продолжил комментировать представление Безобразов, – трижды. Да обвинения какие! У вас, Александр Сергеевич, запасных выстрелов к пистолетам точно не осталось? Жаль. Как бы не пригодились вскоре.

Пушкин покачал головой. Опасений Петра он не разделял, но и слушать оратора становилось всё интереснее в том смысле, что говорил он вещи дерзкие, отчаянные, оставить без последствий которые было невозможно.

Степан сообщил мужикам, что злодей Михайло, обворовавший их доброго барина, а заодно и каждого мужика в округе, задумал скрыть следы своих преступлений, барина убив. Для чего нанял банду душегубов-ухорезов, дабы подстеречь барина на узкой дорожке.

– И что греха таить, – гремел он перед онемевшей толпой, – нашлись иуды и среди нас, согласились и наши мужики, кистенёвские, в лиходействе участвовать. Да наши ли они? Эти выродки рода человеческого? Кому слаще нет ничего, лишь бы своего брата-мужика обобрать? Кто Михайле готов лапти лизать, а соседа кнутом бить за проценты неправедные?

Мужики загомонили было, но Степан пресёк начинающийся балаган, продолжив выдавать свою версию событий. Замысел негодяя Михайло, по его словам, заключался в хладнокровном убийстве их доброго и Богом данного барина, после чего злодеи намеревались спалить дотла господскую усадьбу в Болдино (здесь помещики дружно вздрогнули и переглянулись), свалив это чудовищное преступление на кистенёвских мужиков, представив их бунтовщиками и мятежниками.

– Таким образом, этот нелюдь, это существо в обличии человеческом, добивался всего разом: барин убит, усадьба разорена, виноваты мы, а он один весь в белом и ловко прячет концы в воду! Но не тут-то было! Забыл Михайло, что есть Бог на небе! Забыл, а зря! Мы вот – не забыли. Как только ворованное вернули, так кому первым делом хвалу вознесли? Господу нашему, Иисусу Христу, как добрые христиане. Храм поставили, а вы все помните, как Михайло противился? Вижу, что помните. И недаром же, чуял пёс, что Господь на стороне праведной, то есть нашей. Отвёл беду!

Далее Степан вовсе разлился соловьём, описывая лесное побоище, где «была сеча зла и люта» и «полчища кровососов-людоедов, потерявших человеческий облик» наступали на барина, но тот не дался им, а, напротив, сам перебил большую их часть с помощью «друга верного, да сабли булатной», порубил нехристей на куски, а кого не порубил, тех разогнал по лесу, и спас таким образом весь люд кистенёвский от гибели по слову и делу злодея.

– Слава барину! Спасителю нашему слава! – грохотал он, войдя в раж. – На колени!! На колени и просить благословения!

Речь проняла даже Пушкина, что уж говорить о мужиках, в порыве бухнувшихся на колени как один человек.

– Ваш выход, барин, – прошептал Степан, утирая пот со лба, – благословите детей ваших.

Александр Сергеевич умел думать быстро. Доказательства могли и подождать, хотя он не сомневался, что оратор сильно сгустил краски, и что вообще всё это – лишь борьба двух конкурентов, а Степан попросту метит на место Калашникова. Но нападение в лесу было, и это факт. Что удайся замысел у убийц и виновными окажутся кистенёвцы – тоже походило на правду. Потому он тепло поблагодарил мужиков за верность, представив дело так, что они собрались для того, чтобы идти выручить барина (а зачем же ещё?), чего не понадобилось, но он ценит порыв и чистоту помыслов. Что никто их не будет обижать более, что все дела он разберёт лично и беспристрастно. Затем отдельно поблагодарил за строительство храма и приказал всем расходиться по избам.

Пока он разглагольствовал, Безобразов дал знак Степану подойти.

– Под топором ходишь, братец, – сообщил он ему, – не боязно?

– Правду говорить легко и приятно, – усмехнулся мужик в ответ. – А за каждое слово ответ дам, и дам легко. Сегодня же.

– Ну-ну. А скажи-ка ещё, любезнейший, ты сколько книг прочитал?

– Каких книг, барин?

– Таких, что разговаривать научился? – бросил Безобразов фразу на французском.

– Не понимаю, барин. Знаю, что французский, но не разумею.

– Странный ты больно, братец. Даже сейчас любой мужик сказал бы, что не разумеет по-немецки, а не по-французски.

– Каков есть, ваше благородие. Впрочем, вам скоро яснее станет, вы ведь тоже захотите послушать мои объяснения.

– В этом не сомневайся, послушаю. Да вот, твой барин закончил, кажется. Веди уж.

Ну, а далее Степан, сын Афанасиевич привёл господ к своей «избёнке», вид которой и добил их окончательно.

– Да... это не дом, это домище! – подвёл итог Безобразов. – И внутри, чай, богато?

– Не бедствуем, – скромно подтвердил Степан, кланяясь.

Здесь стоит отметить, что мужики, сопровождавшие его в лесу, оказались людьми не случайными, поскольку все трое присутствовали во дворе – нарядно одетыми, в сапогах – и встречали господ наряду с хозяином.

– Нет, вы ещё полюбуйтесь, кузен, каков мужик ныне роскошный пошёл! – ехидно заметил гусар. – И слугами обзавёлся.

– То батраки мои сезонные, барин.

– Сезонные? В октябре? Диво дивное! Небось и служанки имеются?

– Имеются, ваше благородие, как же не быть работницам в доме? Холостой ведь я.

– Как так? Неженатый мужик – непорядок.

– Вдовый я, барин. Скончалась родами суженная моя, и ребёнок с ней вместе. Забрал господь души невинные.

Все перекрестились.

– Что же, Степан, это после обсудим. Надо устроить ротмистра. Как ваша нога, Пётр Романович? – Пушкин почувствовал себя хозяином именно во дворе дома странного крепостного и деловито принялся распоряжаться.

– Пройдёт, Александр Сергеевич, пройдёт. Потерплю.

– Нет, это не дело, – возразил поэт, – Степан, это никуда не годится. Действуй же.

– Так я баньку в виду имел, барин, а это мы быстро. Прошка уже топит, верно? – кивнул он на одного из «сезонных работников».

– Всё готово, хозяин, – отозвался названный Прошкой, – уже топлено. Ждём-с.

– Баньку? А не навредит ли ещё больше? – засомневался Пушкин.

– Не должно, барин. Мыслю я, что дело в усталости мышц. Большие и долгие нагрузки противопоказаны. Вот и крутит ногу. А банька мышцы расслабит, полегчает.

– Противопоказаны, – передразнил Пушкин, вновь отметивший словарный запас мужика, – раз уверен, то действуй. Но смотри у меня!

– Нешто я не понимаю, барин. Да и вам банька бы... того... не помешала. А после – ужин подоспеет. Акулина во всю старается, шутка ли – барин приехал!

– Ладно, подхалим, – сдался Пушкин, – баня так баня. И правда я устал что-то.

Степан не обманул, или, вернее, не ошибся. Нога храброго ротмистра перестала болеть после первого захода в парную. Баня господам вообще понравилась.

– Знаешь, Стёпушка, я к тебе, пожалуй, буду специально заезжать, попариться. – Безобразов, избавившись от мучивших его болей, пришёл в необычайно хорошее расположение духа.

– Сделайте милость, ваше благородие, всегда рады, – Степан жестами показал одновременно то, как он будет рад, и пригласил «их благородий» в дом.

– Чем барина потчевать будешь, Степан, сын Афанасьевич? – Пушкин тоже стал весьма весел и игрив, сбросив усталость.

– Вестимо, чем... Чем Господь послал, чем же ещё, барин? – и Степан провёл гостей в столовую, где их ждал великолепно сервированный стол.

– Знаете, мой дорогой кузен, – задумчиво произнёс ротмистр, – мне кажется, что это уже слишком.

Пушкин промолчал, собираясь с мыслями.

– Нет, действительно, – продолжил разглагольствовать Безобразов, взяв в руки вилку и осматривая её со всех сторон, – есть вещи, которые... перебор.

– Что такое, ваше благородие? – насторожился Степан.

– Понимаешь, Стёпушка... дом твой громадный – могу понять. Бывает. Редко, но бывает. Хоть Грачёвых вспомнить, легенду Шереметевых. Скатерти – тоже понятно, не есть же как свинья в таких хоромах. Посуда серебряная, сервиз немецкий – эка невидаль, коли мошна позволяет. Но вот с устрицами, братец, ты маху дал. Ей-богу.

– Что не так с устрицами, – не понял Степан, – хорошие устрицы. Фленсбургские. Идеально сочетаются с Шабли, барин.

Пушкин застонал.

Глава 7

В которой Степан рассказывает многое, но не всё

Ужин прошёл замечательно. Развеселившиеся господа почти силком усадили с собой хозяина (Степан отнекивался, мол, велика больно честь, но ему возразили, что раз он хозяин, то негоже гостям столь беспардонно пользоваться гостеприимством, тем более ведь не видит никто, и он сдался), стараясь его несколько подпоить.

– Анжуйского, анжуйского испей, Стёпушка, под пирог Страсбургский, – Безобразов пододвигал к хозяину приличную рюмку водки и кусок пирога с зайчатиной.

– Бордо весьма неплох с лимбургским сыром, – Пушкин с видом знатока выбирал наливочку и предлагал её с куском буженины.

– Трюфли, трюфли бери, Стёпушка, не стесняйся, – продолжал Безобразов, указывая блюдо с солёными груздями, – будь как дома.

Он и был. Степан, сын Афанасьевич, ничуть не терялся. Легко разгадав, что за шутками господа прячут немалое смущение, оказываемое на них самой ситуацией, добрый малый с удовольствием принял игру и свою роль в ней. Ловкость владения столовыми приборами он сдобрил тем, что взял голой рукой кусок сыра, а заложив за воротник салфетку, пару раз нечаянно вытер руки о скатерть.

Господа оказались не лыком шиты, и, в свою очередь разгадав эти нехитрые маневры, перестали подтрунивать над мужиком.

В конце трапезы подали кофе и трубки гостям. Хозяин предпочёл сигару.

– Кубинские, барин, – ответил Степан на молчаливый вопрос, – Гаванна. И раз вы, барин, даже бровью не повели, то приближается разговор, как понимаю.

Пушкин не ответил, молча раскуривая трубку и задумчиво поглядывая на удивительного крестьянина. Безобразов также молчал.

– Ну что же, – вздохнул Степан, – сколь верёвочке не виться...

Он поднялся из-за стола, и, отложив сигару, отвесил поясной поклон Пушкину.

– Спасибо вам, Александр, батюшка наш, за хлеб да за соль. И сыты, и пьяны, и обуты, и одеты, ни в чём нужды не имеем благодаря вашей милости, государь мой.

После чего уселся обратно на дубовый, с золочёной обивкой стул, вновь вооружившись сигарой, курил которую он с нескрываемым наслаждением.

Господа продолжали сидеть так же молча, попыхивая трубками.

– Это я к тому, Александр Сергеевич, государь мой пресветлый, что всё, что имеется у меня – ваше. Всё нажитое непосильным трудом – краденое. Обворовали вас, господа Пушкины, и лихо обворовали. На то и живём-с.

Если Степан думал произвести фурор этим выпадом, то просчитался. Помещики внимали со столь же невозмутимым и внешне расслабленным видом, пуская колечки дыма и никак не проявляя эмоций. Они словно говорили без слов: «Что же, послушаем. Вдруг интересно? Ещё что скажете? И это всё? Какая скучная банальность. Право же, от вас ожидали большего. Может, попробуете ещё раз? Постарайтесь не разочаровать нас, любезнейший».

Степан сейчас остро ощутил то, чего не чувствовал ранее. Ни храбрость в минуту опасности (а он, осмотрев поле боя, вполне оценил то, как они сражались), ни то, что он знал о барине как литераторе и великом поэте (о, это он знал более чем. Местами – больше самого барина, на данный момент), ни их привычка повелевать, столь же естественная, как дышать, ни общее благородство вида – ничто не могло произвести на него столь сильное впечатление, как это внимательное молчание. Степан почувствовал породу. Он понял, как просто для любого из них убить человека только за то, что тот показался подлецом и негодяем, например, и вовсе не только при самообороне. Как просто для каждого из них пойти до конца, считая себя правым, и пожертвовать при этом чем угодно. Что эти люди только мнят себя прагматичными материалистами, но являются и людьми духа не в меньшей степени. Смутить их, не поколебав дух, – невозможно. Они иначе глядят на мир. И ещё – что они хищники.

Следовало, однако, продолжать, но весь план подготовленной им речи не годился, и это было главным, что он понял.

Степан вздохнул. «Что же, – подумал он, – вызов принят. Остаётся импровизация. Ай да господа».

– Вы не помните своего дедушку, Александр Сергеевич. Как и я, разумеется. Но, возможно, вы слышали о его крепостном, ставшим доверенным лицом Льва Александровича. В какой-то степени. Простой мужик, но очень хитрый. Очень умный. Незаменимый для ведения дел, когда хозяин не желает вникать, но требует результата.

– Он говорит о легендарном Никите, – улыбнулся Пушкин, обращаясь к Безобразову.

– Да, Александр Сергеевич, о Никите. И правда ваша, барин, личность сия легендарна, в том смысле, что густо обросла легендами. Но не о сказках речь. А о реальном Никите – не домыслы, а правду, ну, или хоть часть её, могу поведать вам только я.

Пушкин зевнул.

– Это важно, Александр Сергеевич, поверьте. Здесь дело простое, с одной стороны, а с другой – тонкое, щекотливое. Подобно тому, как в книгах бывают прологи, введения, так же и здесь, без Никиты не обойтись, – продолжал Степан, с удовлетворением отметив, как барин улыбнулся от сравнения, – дело всё в том, что этот самый Никита – родной мой дедушка.

– Ого! – подал голос Безобразов. – Да тут потомственные жулики, не иначе.

– Именно так, ваше благородие. Как человек недюжинных талантов, но не имеющий достаточного воспитания, мой дед не мог стать никем иным, как мошенником.

Посудите сами – в его руках было всё хозяйство знатного, благородного барина, совершенно не желающего возиться с такой ерундой как «дебет и кредит» более пары раз в год, но желающего жить на широкую ногу, с размахом.

Пять тысяч душ – шутка ли? К концу жизни Льва Александровича оставалось около четырёх тысяч душ без двухсот и долги.

– Не так и плохо, – вмешался Безобразов, – немудрено и всё промотать. Ваш предок, – повернулся он к Пушкину, – оставил всё же приличное состояние.

– Ах, ваше благородие, – воскликнул Степан, – это лишь кажется на первый взгляд. В реальности всё было промотано куда как серьёзнее. Во-первых, крестьянам, нашим добрым христианам, свойственно плодиться. Основные земли были – и есть – здесь, в земле Нижегородской, что не очень располагало к барщинному труду, а известно всем, оброк не даст того дохода, как труд ярёмный.

– И что с того? – высокомерно спросил Безобразов.

– Того, ваше благородие, что сумм оброчных всегда не хватало для жизни, что вёл Лев Александрович, и Никита попросту продавал «избыток» крестьян. С ведома барина, конечно. Времена были простые, закон дозволял продавать без земли. И всего, за период жизни барина после отставки, было продано около трёх тысяч душ.

– Да быть не может, – Пушкин даже хлопнул ладонью по столу.

– Отчего же не может, барин? Тысяча от пяти, да две тысячи «избытка»... Но дед мой, Никита, нащупал и себе золотую жилу. В бумаги часто, даже очень часто, не попадали женщины и малые дети. Обыкновенно дело решалось так: мужикам, назначенным «на выход», объявлялось, что продают их одних, без семей. О том, что мужики женатые, Никита забывал доложить барину, поддерживая в нём уверенность, что речь о холостой молодёжи. Да и Лев Александрович, правду сказать, считал лишь ревизские души.

Далее мой дедушка предлагал мужикам заплатить за то, чтобы вместе с ними были проданы и их жёны с детьми. И представьте себе, барин, платили как миленькие.

После чего он продавал с мужиками их баб с детьми, но мимо бумаг и за полцены. Все оставались довольны: барин получал денег сколько хотел, мужики не разлучались с семьями, покупатель получал существенную скидку, а мой дед – приличную сумму. Великого ума был Никита!

– Этому уму великому, эконому доморощенному, в Сибири самое место, – буркнул Безобразов.

– Но ведь были ещё и войны! Война – значит рекруты. Здесь дедушка не мудрствовал лукаво, а попросту обирал мужиков, чтобы избавить от набора. Сам же скупал всех пьяниц, лодырей, бездельников, попавшихся воров, беглецов, ущербных и отправлял этот достойный люд на усиление войска против турок.

– Какой-то негодяй, – мрачно отозвался Пушкин.

– Турки были разбиты, государь мой, – развёл руками Степан, – и в этом дедушка узрел божье одобрение дел своих, ибо, надо отметить особо, был человеком весьма набожным.

– Кстати, о набожности, – продолжал крестьянин, – именно Никита уговорил барина на строительство храма в Болдино. Лев Александрович был в добром расположении и идею одобрил, освободив часть крестьян от оброка и наградив их барщиной постройки. Отказаться мужики не могли – против всевышнего кто пойдёт? Немыслимо! Так и построили с третьей попытки, первые две архитекторы испортили. Они ведь, шельмы, желали по науке камень класть, на века! Но вмешивался Никита, и... А, – махнул рукой Степан, одновременно крестясь, – построили в итоге, и слава богу!

В горле пересохло, потому он налил себе квасу. Помещики терпеливо ожидали продолжения истории, которая оказывалась интереснее ожидаемого, хотя они и не узнали ничего такого, о чём бы вовсе не имели представления.

– Когда же Лев Александрович скончался, упокой Господи его душу, – продолжил рассказ Степан, – то Никите настало совершенное раздолье. Раздел наследства длился долго, порядка десяти лет. И всё это время кто, как не он, поддерживал имения в порядке? Кто, как не Никита, исправно собирал оброки? А вот надзор барский... того... снизился. Здесь дедушка и развернулся во всю широту своей немалой натуры.

Надо упомянуть и то, что в неусыпной и неустанной заботе о повышении доходности имений Никита ещё во время Льва Александровича вплотную занялся отходничеством. Не сам, понятное дело, но вот тем, куда и как лучше направить отходников, – весьма озаботился. Формировал артели бурлаков, направлял пастухов к башкирам, даже до столицы добрался, особливо когда рассчитал, сколько способен заработать извозчик в год на берегах Невы. Но славные господа крайне редко точно знали это, а потому, чтобы не обеспокоить их лишний раз, дедушка клал разницу себе в карман. Многое, многое делал старый Никита. Золотой человек. Торговые лавки пробил уже через вашего батюшку, Сергея Львовича. Только торг там шёл не тем, что барин думал, и не в тех количествах.

– Надеюсь, этот достойный человек умер прилично, дома в постели, в окружении любящих родственников? – в голосе Пушкина отчётливо слышалась гадливость.

– Нет, барин, здесь разочарую вас, – Степан улыбнулся, – как я уже упоминал, дедушка был человеком набожным, богобоязненным, и очень, очень не хотел умирать. Боялся неведомо чего этот прекрасный человек. А тот, кто пуще всего на свете умереть боится, тот смерти достойно принять не может по определению.

– Всё-таки он хорошо говорит, – вновь вмешался Безобразов. – Не очень складно, порой натянуто... и вообще как-то странно. Но хорошо. Продолжайте, любезнейший, мы вас внимательно слушаем.

– Извольте, барин, воля ваша. Умер Никита плохо. Не в том плохо, что страдал телесно, а что душевно мучился преизрядно. Достаточно сказать, что последние слова его были: «Моё, не отдам». На чём и испустил дух.

– Бедняга.

– Вы очень добры, мой господин. Детей у Никиты было всего четверо, все сыновья, да троих пережил он. Старшего лихие люди зарезали, когда он от персиян возвращался (и до Персии добрался Никита!), двоих прибрала лихоманка, и оставался лишь Афанасий Никитич, отец мой.

– Постой, постой, – перебил Пушкин, – я ведь его помню! Это ведь...

– Да, барин, вы правы совершенно, что делает честь вашей памяти. Он был старостой Болдина до Калашникова.

– Так я и знал! – воскликнул Пушкин. – Эта вражда твоя к Михайле семейная! Что, на отцовское место желаешь?

– Ээээ, нет, барин, простите, – твёрдо возразил Степан, – здесь дело иначе обстоит, совершенно.

– И как же? – поэт насмешливо покачал головой, будто желая сказать что-то вроде «ну и подлый же народ», но промолчал, вновь взявшись за трубку и кисет с табаком.

Хозяин хлопнул в ладоши. Тут же отворилась дверь и два мужика внесли новые канделябры, уже зажжённые, сменив ими те, на которых почти прогорели свечи, и удалились.

– Даже не знаю, как угощать вас, барин, после всего мною сказанного, но... Может, ещё рюмочку? – Степан устал и хотел выпить. – В горле пересохло, ваше благородие.

– Ты пей, пей, не стесняйся, – Пушкин всё же раскурил трубку и вновь принял непроницаемый вид, – тебя никто в околоток не тащит. А себе мы и сами нальём, коли пожелаем, не сахарные, не растаем.

– Тогда, с вашего позволения, барин, – крестьянин ловко опрокинул рюмку русской и захрустел огурчиком.

– Акулина солит, хозяюшка моя, – пояснил он, – лучшего посолу в жизни ещё не встречал.

– Так вот, – вновь обратился он к помещикам. – Батюшка мой, Афанасий Никитич, ему тоже, кстати, царствие небесное, вот он – другой человек был. Не в дедушку. Если о том языки злые шептали, что такого мошенника белый свет не видывал, то мошенников как батюшка мой свет видывал. Глупый, жадный, трусливый. Неудачливый.

– Ты там полегче, братец, – резко одёрнул Безобразов, – не гоже так о родителях говорить! Каков ни есть, но он – отец!

Степан кротко улыбнулся отставному ротмистру.

– Верно, ваше благородие, верно. Вы правы. Но ещё он был скотом и пьяницей.

Безобразов вскипел на столь неслыханную дерзость, и даже начал было приподниматься со стула, но, напоровшись на странный взгляд крепостного, замер. Невольно отпрянув, он бросил вопросительный взгляд на Пушкина, и, увидев, что тот ничуть не возмущён, лишь махнул рукой.