Текст книги "Учение о цвете. Теория познания"

Автор книги: Иоганн Вольфганг фон Гёте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Четыре ступени познания [29]29
  Набросок из той же серия, что и «Мысли о морфологии вообще», написанный около 1795 г., впервые напечатанный в 1891 г.


[Закрыть].(около 1795)

…Никто, собираясь приобрести научное знание, не предчувствует с самого начала необходимости все время повышать напряженность своего образа мышления и представления.

Кто занимается науками, лишь мало по малу начинает чувствовать эту потребность.

В настоящее время, когда так много общих вопросов стало предметом обсуждения, ботанический садовник – почти ремесленник – доходит постепенно до самых трудных вопросов, но, ничего не зная о тех точках зрения, с которых можпо было бы ответить на них, он либо принужден довольствоваться словами, либо впадает в особого рода удивленное смущение.

Хорошо, поэтому, с самого начала подготовиться к серьезным вопросам и серьезным ответам.

Если хочешь до известной степени успокоиться на этот счет и приобрести бодрый взгляд па вещи, то можешь сказать себе, что пикто не ставит природе вопроса, на который вопрошающий пе мог бы ответить; ибо в вопросе заключается уже ответ, сознание, что о данном предмете можпо что – либо думать, что – либо прозревать.

Правда, согласно различному складу людей, вопросы очень различаются между собою.

Чтобы сколько – нибудь ориентироваться в этих различных типах, мы разобьем их на утилизирующие, познающие, созерцающие и об’емлющие.

1. Утилизирующие, ищущие и требующие пользы, являются первыми, кто, так сказать, обводит область науки, берется за практическое; основанное на опыте сознание дает им уверенность; потребность создаст известпую широту.

2. Любознательные нуждаются в спокойном, бескорыстном взоре, в неуспокаивающемся любопытстве, в ясном рассудке; они всегда стоят в связи с первыми и обрабатывают в иаучном духе только то, что. предпаходят.

3. Созерцающие проявляют уже творчество, и знание, само себя потенцируя, невольно требует созерцания и пе– заметно в него переходит; сколько бы знающие ни отмахивались и ни открещивались от Фантазии, опп все – же и повернуться не могут, не призвав на помощь продуктивной способности воображения.

4. Об’емлющие, которых можно было бы назвать созидающими, проявляют высшую степень творчества: исходя из идей, они тем самым высказывают единство целого; и до известной степени остается уж делом природы – приладиться потом к этой идее.

Сравнение с дорогой, – Пример акведука, для различения Фантастического и идеального [30]30
  Макс Моррис так комментирует эти намеки: (Сравнение с дорогой должно было показать, как какой – нибудь ландшафт представляется совершенно иным, смотря по тому, выбирает ли путник дорогу в долине (группа 1 и 2), или на передних холмах, тянущихся вдоль долины (группа 3), или же он смело шагает по головокружительному высокому горному хребту (группа 4). – «Пример акведука» должен был изобразить движение идеи, текущей, подобно воде в акведуке, высоко над земной действительностью, однако укрепленной на ней прочными устоями и тем отличающейся от Фантастического, которое отрицает действительность».


[Закрыть]). – Пример драматического поэта. – Производящая способность воображения в соединении с возможной реальностью…

Критический эмпиризм [31]31
  Эта статья, набросанная в ответ на письмо Шиллера от 13/1. 98 (см. «Материалы»), помечена 15/1. 98. Напечатана она впервые в Веймарском издании (1893) под заглавием «Опыт и Наука»; Чемберлен называет пе «Физика вообще». Я предпочел держаться и в заглавии слов Гёте, и руководился при выборе следующими соображениями: Гёте принимает здесь три стадии познания, при чем сам становится на последнюю; Шиллер, давая изложение тех же мыслей «по категориям» (см. «Материалы»), пишет относительно этой стадии: «До чистого Феномена, который, по моему мнению, совпадает с об’ективным законом природы, может пробиться только рациональный эмпиризм.» Гёте 'Принимает этот термин, но шмечает в одном из дальнейших писем (21/2), что «в своей высшей точке» рнциональный эмпиризм «мог бы стать только критическим». На этом основании я и назвал этот набросок «критическим эмпиризмом».


[Закрыть].(1798)

Феномены, которые обыденно мы называем также Фактами, по своей природе несомненны и определенны, но часто бывают непределепными и колеблющимися, по скольку они – лишь явления. Естествоиспытатель стремится схватить и Фиксировать определенное в явлениях; в отдельных случаях он обращает внимание не только на то, как Феномены являются, но и на то, как они должны бы являться. Существует, как я часто мог заметить особенно в разрабатываемой мною области, миого эмпирических дробей, которые нужно откинуть, чтобы получить чистый по– сто явный Феномен; но как только я позволял себе это, я уже выставляю своего рода идеал.

Тем не менее, большая разница, разбивать ли, в угоду какой– либо гипотезе, как это делают «теористыя, целые числа на дроби, или жертвовать эмпирической дробью ради идеи чистого Феномена.

Наблюдатель ведь никогда не видит чистого Феномена воочию, но мпогое зависит от настроения его духа, от состояния воспринимающего органа в данную минуту, от света, воздуха, погоды, окружающих тел, метода действия и тысячи иных обстоятельств; поэтому пришлось бы вычерпать море, если бы всецело держаться индивидуальности Феномена и наблюдать ее, измерять, взвешивать и описывать.

В своем наблюдении и рассмотрении природы я, особенно в последнее время, оставался по возможности верен следующему методу.

До известной степени убедившись из опыта в постоянстве и последовательности Феноменов, я извлекаю отсюда эмпирический Закон и предписываю его будущим явлениям. Если закон и явления в дальнейшем вполне подходят друг к другу, то я добился своего; если пе вполпе, то мое внимание привлекается к особым обстоятельствам отдельных случаев, и я вынужден искать новых условий, при которых я смогу яспее представить противоречащие Эксперименты; если же иной раз, при одинаковых обстоятельствах, обнаруживается случай, противоречащий моему закону, то я вижу, что мне нужно двинуться вперед со всей моей работой и искать более высокой точки зрепия.

Таков, согласно моему опыту, тот пупкт, где человеческий ум ближе всего может подойти к предметам в их всеобщности, поднять их до себя, как бы амальгамироваться с ними (что мы вообще делаем в обыденной эмпирии) рациональным образом.

Итак, вот что можем мы установить в пашей работе:

1) Эмпирический Фспомен, который подмечает в природе каждый человек п который затем возвышается экспериментами до

2) научпого Феномена, когда его дают при иных обстоятельствах и условиях, чем оп был известен вначале, и в более или менее удачной последовательности.

3) Чистый Феномен выступает, наконец, в качестве результата всех данных опыта п экспериментов. Оп никогда не может существовать изолированно, но обнаруживается в постоянной последовательности явлений. Чтобы изобразить его, человеческий ум определяет все эмпирически колеблющееся, исключает случайное, отделяет нечистое, развертывает спутанное, даже открывает незнакомое.

Здесь нужно бы признать, если бы человек умел смиряться, последнюю цель наших сил. Ибо здесь спрашивается не о причинах, а об условиях, при которых являются Феномены; здесь созерцается и принимается их строгая последовательность, их вечное возвращение при тысяче различных обстоятельств, их однообразие и изменчивость, признается их определенность и вновь определяется человеческим умом.

Собствеппо, эту работу нельзя назвать умозрительной: в конце концов, это, как мие думается, те же практические и сами себя исправляющие операции обыденного человеческого рассудка, который дерзает проявиться в более высокой сфере.

Наблюдение и обобщение [32]32
  Набросок, относящийся, невидимому, к 1798 или 1799 годам, ним чатанный впервые в 1893 году иод заглавием «Beobachtung uml Dmikun– Нахожу более соответствующим содержанию вышеприподошиш. пи


[Закрыть](1798–1799)

Ошибки наблюдателей вытекают из свойств человеческого духа. – Человек не можег и не должен ни отрешаться, пи отрекаться от своих свойств. – Но он может образовывать их и давать им направление. – Человек хочет быть всегда деятельным. – Одно явление, взятое само по себе, не представляется ему достаточно важным. – Если оно прямо на пего не действует, оп хотя и остается наблюдателем, но быстро начинает трактовать это явление как меньшую посылку. – Поспешно подыскивает он к ней большую посылку, чтобы возможно скорее сделать заключение. – При этом он выигрывает в двух отношениях. – Он проявил деятельность – и присвоил себе об’ект, поглотил его в свой мир, или же отстранил побуждение слабого интереса. – Наблюдатель должен обладать природными задатками и целесообразным образованием. Наблюдатель должен предпочитать упорядочивание соединению и связыванию. – Кто склонеп добиваться истинного порядка, тот, встретив что – либо, неподходящее к его распорядку, лучше изменит все расположение, чем выпустит или заведомо ложно установит этот единичный Факт. – Кто склонен к связыванию, неохотно распустит свой синтез; он предпочтет игнорировать что – либо повое или искусственно связать его со старым. – Классификация (Ordnung) более об’ективпа. – Синтез (Verkniipfung) более субъективеи. – Мы любим не столько об’ект, сколько наше мнение о нем; мы меньше носимся с ним и охотнее отказываемся от него. – Первое из всех качеств, – это наблюдательность, благодаря которой предмет стаповится достоверным. – Превращение явления в эксперимент. – Возможность включить благодаря этому много явлении в одпу рубрику. – Порядок этих рубрик. – субъективпое в этом распорядке. – Метод этого распорядка. – Особенно в области неорганических предметов. – Отличие в трактовании определенных и особенно органических тел. – Лучший порядок тот, благодаря которому явления становятся как бы одним великим явлением, части которого взаимио связаны. – Терминология. Остальные теоретические приемы. – Гипотезы. – Основательность в наблюдении. – Изменчивость в способе представления.

Два отрывка из диалога об искусстве [33]33
  Из Kunstnovelle «Коллекционер и его семья», из шестого письма, где юноша – «философ* описывает свои спор со «знатоком» в вопросах искусства, особенно его истории. Гёте склоняется, несомненно, на сторону первого, хотя и не целиком, так как заставляет его под конец признаться своему корреспонденту: «я сегодня очень согрешил; я нарушил свой зарок, начав говорить о материи, которой я основательно не изучил… Молчать подобает человеку, который не чувствует себя завершенным…»


[Закрыть].(1799)

Гость. О поэзии я и не берусь судить.

Я. А я – о пластическом искусстве.

Гость. Да, самое лучшее, чтобы каждый оставался в своей области.

Я. И однако есть общий нупкт, в котором сходятся действия всякого искусства, как словесного, так и пластического, и из которого вытекают все его законы.

Гость. Что же это за пункт?

Я. Человеческая душа (Gemiit).

Гость. Да, да, такова манера господ новейших философов, они переносят все вопросы на свое поле; разумеется, удобнее делить мир по идее, чем подчинять свои представления вещам.

Я. Здесь нет речи о каком – нибудь метафизическом споре.

Гость. На который я и не пошел бы.

Я. Я допускаю, что природу можно мыслить независимо от человека; искусство же необходимо приурочено к человеку; ибо искусство существует только через человека и для пего.

Гость. Что из этого следует?

Я. Вы сами, выставляя в качестве цели искусства характерное, ставите судьею рассудок, познающий характерное.

Гость. Без сомнения. Чего я не понимаю рассудком, того для меня не существует.

Я. Но человек не только мыслящее, он в то же время и чувствующее существо. Он нечто дельное, единство разнообразных, тесно связанных сил, и к этой цельности человека должно обращаться произведение искусства, должно соответствовать этому богатому единству, этому целостному многообразию.

Гость. Не вводите меня в эти лабиринты: кто высвободит пас от них?

* **

Гость. Вы кончили?

Я. На этот раз – да. Малепький круг замкнут; мы снова пришли к исходному пункту; душа требовала этого; душа удовлетворена, и мпе больше нечего прибавлять.

Гость. Это – манера господ философов – двигаться в споре под прикрытием удивительпых слов, как за эгидой.

Я. На этот раз я могу заверить, что говорил не как философ; это были исключительно опытные положения.

Гость. Вы называете опытом то, пз чего другой ничего не может понять!

Я. Для каждого опыта необходим орган.

Гость. Должно быть, какой – нибудь особенный?

Я. Ну, если и не особеииый, но известным свойством он должен обладать.

Гость. Каким же именно?

Я. Он должен обладать способностью производить.

Гость. Что производить?

Я. Опыт. Нет опыта, который не производится, не порождается, не созидается.

Гость. Ну, ну, это уж ни па что не похоже!

Я. В особенности относится это к художнику.

Гость. Поистнпс, как можно бы позавидовать портретисту, какой наплыв был бы у него заказчиков, если бы ои мог создавать их портреты, пе беспокоя их многочисленными сеансами.

Я. Этой инстанции я нисколько не боюсь; напротив, я убежден, что пн один портрет никуда не годится, если живописец в буквальном смысле пе создает его.

Гость (вскакивая). Это уж слишком! Я желал бы, чтобы все это оказалось мистификацией с вашей стороны, простой шуткой! Как обрадовался бы я, если бы загадка так разрешилась! Как охотио протянул бы я руку такому дельному человеку!

Я. К сожалению, я говорю совершенно серьезно и не могу найтись в иных мыслях, пи приспособиться к пим.

Два типа мышления [34]34
  Нпночатано как один из афоризмов в Zur Naturwissenschaft. См. upoAiiojouHtt к Афоризмам.


[Закрыть].(1823)

Когда какое – либо знание созрело для того, чтобы стать паукой, то необходимо должен наступить кризис: становится очевидным различие между теми, кто разделяет все единичное и отдельно излагает его, и теми, кто направляет свой взор иа общее и охотно приобщил бы к нему и включил бы в него все частное. По мере того, как научный, идеальный, об’емлющии метод приобретает все больше друзей, покровителей и сотрудпп – ков, этот раскол остается и на высшей ступени хотя не столь решительным, но все – же достаточно заметным.

Те, кого я назвал бы упиверсалистами, убеждены в правильности того представления, что все везде налицо, хотя и в бесконечном многообразии и отклонениях, и, пожалуй, даже может быть обнаружено; другие, которых я хочу обозначить как сингуляристов, в общем и главком соглашаются с этим положением, даже наблюдают, определяют и преподают в согласии с ним, но всегда видят исключения там, где не выражен весь тип; и в этом они правы. Их ошибка состоит только в том, что они не видят основной Формы там, где она маскируется, п отрицают ее, когда она скрывается. Так как оба способа представления первоначальны и вечно будут противостоять один другому, не соединяясь и не устраняя друг друга, то нужно избегать каких бы то пи было прений, а ясно высказывать свое голое убеждение.

И вот я повторяю свое собственное: на этих высших ступенях нельзя ничего знать, а пужпо делать, подобно тому, как в игре мало помогает зиапие, а все сводится к осуществлению. Природа дала нам шахматную доску, и выходить в нашей деятельности за ее пределы у нас нет ни возможности, ни желания; опа нарезала для нас Фигуры, цепность, движения и свойства которых становятся мало по малу известными; в наших руках – делать ходы, от которых мы ждем выигрыша; каждый пробует в этом свои силы иа свой лад и пе любит постороннего вмешательства. Примем такое положение вещей, и прежде всего будем внимательно наблюдать, на сколько близко или далеко стоит от нас всякий другой, а затем будем входить в соглашения преимущественно с теми, кто примыкает к той стороне, которой мы сами держимся. – Нужно, далее, принять во внимание, что нсегда имеешь дело с неразрешимой проблемой; будем, поэтому, Гюдро, открыто отмечать все, что так или иначе ставится на обсуждение, в особенности то, что противоборствует нам; таким путем скорее всего можпо определить все проблематическое, которое заключается, правда, и в самих предметах, но еще Польше – в людях…

Математика [35]35
  Первые семь афоризмов – из «Размышлений в духе странников», следующие – из посмертного наследия, два последних – из «Архива Ма– ярии».


[Закрыть]. (1826–1829)

Физику нужно излагать отдельно от математики. Первая должна существовать совершенно независимо и пытаться всеми любящими, почитающими, благоговеющими силами проникать в природу н ее священную жизнь, ни мало пе беспокоясь о том, что дает и делает со своей стороны математика. Последняя должна, напротив, об’явить себя независящей от всего внешнего, идти своим собственным великим духовным путем и развиваться в более чистом виде, чем это возможпо было до сих пор, когда она отдается наличной действительности и пытается что – либо извлечь из псе пли навязать ей.

* **

Математика является, как и диалектика, органом внутреннего высшего чувства; в практическом применении опа – искусство, подобно красноречию; для обеих имеет ценность только Форма; содержапие для пих безразлично. Считает ли математика гроши или червонцы, отстаивает ли реторика истинное или ложное, это для обеих совершенно одно и то же.

* **

Все сводится здесь к природе человека, ведущего такое дело, проявляющего такое искусство. Адвокат, пробивающийся до сути, правого дела, математик, проникающий до познания звездного неба, представляются оба одинаково богоподобными.

**

Чтб в математике точно, как не сама точность? И во является ли опа следствием внутреннего чувства правды?

Математика не в состоянии устранить предрассудок, смягчить упорство, ослабить партийный дух, никакого нравственного влияния оказать она не способна.

* *Математик совершенен лишь в той степени, в какой он – совершенный человек, по скольку он ощущает в себе красоту истинного; лишь тогда будет он действовать основательно, проницательно, осмотрительно, чисто, ясно, привлекательно, даже элегантно. Все это необходимо для того, чтобы стать подобным Лагранжу.

* * *

Правилен, делен, изящен пе язык сам по себе, а дух, который в нем воплощается; и потому пе каждый может сообщить своим вычислениям, речам или стихам желательные свойства: весь вопрос в том, дала ли ему природа нужные для этого умственные и моральные качества. Умственные: способность воззрения и прозревапия; моральные: способность отклонить злых демонов, которые могли бы помешать ему воздать должное истиппому.

* **

Царство математика – количественное, все то, что можно определить числом и мерой, значит, до известпой степени – внешним образом познаваемая вселенная. Но если мы станем рассматривать ее, поскольку нам дана эта способность, всей полнотой нашего духа и всеми нашими силами, то мы признаем, что количество п качество должны считаться двумя полюсами являющегося бытия. Потому – то математик так высоко развивает свой язык Формул: его задача – поскольку это возможно – попять в измеримом и исчислимом мире вместе и мир неизмеримый. И вот, все представляется ему осязаемым, попятным и механичным, и его заподозревают в тайном атеизме, так как при этом он ведь думает охватить и самое неизмеримое, которое мы называем Богом, и потому отбрасывает его особое или преимущественное бытие.

* *

В основе языка лежит, правда, рассудочная и разумная способность человека, но у того, кто пользуется им, он не предполагает непременно чистого рассудка, развитого разума, искренней воли. Язык – орудие, годное для целесообразного и произвольного применения; им можно так же хорошо пользоваться для хитроумно – спутывающей диалектики, как и для спутанно – затемняющей мистики; им удобно злоупотреблять для пустых и ничтожных прозаических и поэтических Фраз, и пробовали даже слагать просодически безупречные и однако бессмысленные стихи.

Наш друг, кавалер Чикколини, говорит: «Я желал бы, чтоЕы все математики пользовались в своих сочинениях гением и ясностью такого человека, как Лагранж», т. – е. хорошо было бы, если бы все обладали основательно – ясным умом Лагранжа и с его помощью разрабатывали знание и пауку.

* **

Феномены ничего пе стбнт, если опи ие дают нам более глубокого и богатого понимания природы, или если их нельзя применить для нашей пользы.

* **

Когда осуществятся надежды, согласно которым люди об’еди– нятся всеми своими способностями, сердцем и умом, рассудком и любовью, п узнают друг друга, то случится то, чего в настоящее время не может себе вообразить ни один человек. Математики должны будут согласиться войти в этот всеобщий моральный мировой союз в качестве граждан значительного государства и мало – по – малу отрешиться от самомнения царящих над всем универсальных монархов; они уже не будут позволять себе тогда об'являть ничтожным, неточным, неприемлемым все то, что не поддается исчислению.

* **

Математики – своего рода Французы: когда говоришь с ними, они переводят твои слова на свой язык, и вот сразу получается нечто совершенно иное.

* **

Как у Французского языка никогда пе станут оспаривать того преимущества, что в качестве разработанного придворного и светского языка он все больше разрабатывается н развивается. так никому не придет в голову низко оценивать заслугу математиков, которую они приобретают перед миром, выражая на своем языке важнейшие отношения: все, что в высшем смысле подвластно числу и мере, они умеют упорядочить, определить и вырешить. [36]36
  Из этой статьи, большую часть которой занимают цитаты из д'Аламбера и др., привожу только начало, конец п несколько абзацов из средины.


[Закрыть]

*

Каждый мыслящий человек, взглянув на свой календарь, посмотрев на своп часы, вспомнит о тех, кому он обязан этими благодеяниями. Но если почтительно предоставить им (математикам) господствовать во времени и пространстве, то они должны призпать, что мы замечаем нечто, далеко их превышающее, принадлежащее всем людям, нечто, без чего сами они не могли бы ступить и шагу: идею и любовь.

О математике и о злоупотреблении ею (1826)

Право наблюдать, исследовать, постигать природу в ее простейших, сокровеннейших источниках, как и в ее очевиднейших, больше всего бросающихся в глаза творениях, хотя бы и без содействия математики, это право я должен был уж очень рано присвоить себе, согласуясь с моими задатками и с обстоятельствами. Для себя я отстаивал это право всю жиаиь. Чего я достиг при этом, это все могут видеть; на сколько мой труд полезен другим, это покажет будущее.

Но я с неудовольствием заметил, что моим стремлениям приписали неправильный смысл. Я слышал, как меня обвиняли в том, будто я противник, враг математики вообще, математики, которую никто пе может ценить выше, чем я, так как она дает как раз то, в проявлении чего мне совершенно отказапо.

**

Каждому человеку присуще рассматривать себя как центр мира, потому что ведь все радиусы исходят из его сознания и туда слова возвращаются. Можно лп, поэтому, вменять в вину выдающимся умам известное завоевательное стремление, какую – то жажду присвоения?

Все, что здесь в известной мере хвалилось и порицалось, принималось и отвергалось, указывает па неудержимо подвигающуюся вперед деятельность и жизнь человеческого духа, который должен был бы, однако, испытывать себя преимущественно делом: только таким путем все колеблющееся п сомнительное кристаллизуется в желаппую действительность.

* **

В переведенном нами месте д’Аламбер сравнивает последовательность геометрических положеппй, где одно выводится из другого, со своего рода переводом с одного наречия на другое, которое образовалось бы из первого; в этой цепи собственно должно содержаться все одно и то же первоначальное положение, лишь во все более ясном и пригодном для употребления виде. При этом предполагается, что во всем ходе дела, которое и так рисковапо, соблюдается величайшая непрерывность. Но вот наш римский друг (Чикколинп) находит известный переход от одного уравнения к другому при решении известной проблемы – неясным и недопустимым; а ученый, нанпсавшпй эту работу, пе только признается, что он заметил Эту трудность, по и заводит речь о том, что многие товарищи но профессии позволяют себе в своих трудах еще бдльшие скачки: если так, то я спрашиваю, какое можно питать доверие к результатам этих магических Формул, н не посоветовать лп – особенно проФану – держаться самого первого положения, исследовать его, покуда простирается опыт и человеческий рассудок, и использовать найденное, совершенно отклонив все, что лежит вне его сферы!

И вот, для оправдаппя сказанного пусть послужит эпиграф, mi риющнИ роль как бы эгиды в деятельности того выдающе– нн н чемош'кп, которому мы обязаны вышеприведенным сообщением, который с этим лозунгом идет впереди других н» научном поприще и создает неоценимое:

Sans franc – penser en 1’exercice des lettres

II n’y a ni lettres, ni sciences, ni esprit, ni rien [37]37
  «Без свободомыслия в литературное работе нет ни литературы, ни наук, ни ума, ни чего бы то ни было».


[Закрыть]).

Plutarque.Веймар, 12 ноября 1826 г.