Текст книги "Учение о цвете. Теория познания"

Автор книги: Иоганн Вольфганг фон Гёте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Опыт и идея [38]38
  К этому ряду афоризмов побудило Гёте чтение (летом 1828 г.
  <>rganographie vegetale Декандоля. Предназначались они первоначально для немедко-Французского издания «Метаморфозы растений», но были напечатаны впервые в Веймарском издании.


[Закрыть](1828)

Эмпирическая ботаника (Erfahrungs – Krauterkunde) исходит как и всякое человеческое стремление, из полезного, она ищет пищи в плодах, врачебной помощи в травах и кореньях, и такое направление ни в коем случае нельзя считать низким; здесь мы открываем идею, направленную на полезное – быть может, самое первоначальное из всех направлений – и тем пе менее стоящую уже очень высоко, так как она обозначает самое непосредственное отношение предметов к человеку, в предчувствии его гордого притязания – господства над миром.

* **

Мы переживаем время, которое с каждым днем дает нам все больше стимулов рассматривать оба мира, к которым мы принадлежим, высший и низший, как связанные между собою, признавать идеальное в реальном и, поднимаясь в бесконечное, умерять наше обычное недовольство конечным. Великие преимущества, которые можно будет извлечь из этого, мы с’умеем ценить при самых различных обстоятельствах, и в особенности – применять их, разумно действуя, к наукам и искусствам.

Возвысившись до этого воззрения, мы не станем больше, при разработке естествознания, противополагать опыт идее; мы привыкаем, напротив, находить идею в опыте, убежденные, что природа поступает по идеям, как преследует какую – либо идею и человек во всем, к чему он приступает. При этом нужно, конечно, принять во внимание, что идея в своем происхождении и своем направлении представляете а в различных видах, и в этом смысле может различно оцениваться.

* **

Здесь же мы прежде всего признаем п выскажем, что мы сознательно захватываем область, где скрещиваются метафизика н естественная история, где, стало быть, серьезный, добросовестный исследователь охотнее всего останавливается: здесь его не пугает больше напор безграничных частностей, так как он научился ценить великое влияние простейшей идеи, которая самыми различными способами может сообщить многообразному ясность и порядок.

Укрепляясь в этом образе мышления, рассматривая предметы в высшем смысле, естествоиспытатель приобретает доверие и идет, благодаря этому, навстречу эмпирику (dem Erfahrenden), который лишь с значительной скромностью решается признать какую – либо всеобщпость.

Последний хорошо делает, называя гипотезой то, что уже обосновало; с тем более радостным убеждением найдет и он что здесь имеет место истинное согласование. Он почувствует это, как чувствовали и мы в свое время.

После этого не проявится и следа противоречия, понадобится лишь кое – где выровнять незначительные разногласия, и обе стороны смогут радоваться взаимному успеху.

* **

Все время, однако, добросовестный исследователь должен наблюдать самого себя и заботиться о том, чтобы, подобпо тому, как взору его открываются пластичные (bildsam) органы, так и сам оп сохранил пластичность своего воззрения и ие застывал на одном способе об’яснения, а в каждом случае умел выбирать способ, самый удобный, наиболее аналогичный паглядному представлению.

Так, например, удобно представлять себе лпстики некоторых чашечек как сначала, по тепдепцпп природы, отдельные, и лишь потом более пли менее соединенные, благодаря анастомозу. Напротив, листья пальмы, в их прогрессивном росте, нужпо представлять себе как произведенные природой в виде единства, и лишь затем расходящиеся и разрывающиеся на многие частп. Но все сводится вообще к тенденции ума: склонен ли он идти от единичного к целому или от целого к единичному. Таким взаимным признанием устраняется всякое столкновение образов мышления, и наука приобретает солидное положение, наука, страдающая, больше, чем думают, от такого раздора [39]39
  В подлиннике Eutweihung (осквернение), но, в виду явной бессмыслицы, я принимаю это за опечатку (или описку) – вместо Entzweiung.


[Закрыть]), который сводится больше к словопрениям.

Это имеет место при об’яснепии известных явлений, где встречаются более низкие способы об’яснения, которые все же сообразны человеческой природе и из нее ведут свое происхождение. Ставится, например, вопрос: об’яснить ли известное единство, в котором обнаруживается многообразие, из уже наличного многообразия, сложности, или же рассматривать и принимать его как развившееся из продуктивного единства. И то, и другое допустимо, поскольку мы хотим и должны признавать различные проявляющиеся у человека способы представления, именпо, атомистический и дипамический, которые различаются только тем, что первый в своем об’яспепни привносит таинственное соединение, второй же предполагает его. Первый может, чтобы снискать расположение, сослаться па анастомоз, второй – на допущенное множество и единство; но если тщательпсе всмотреться, то окажется всегда, что человек предполагает то, что он нашел, и находит то, что он предполагал. Естествоиспытатель, в качестве философэ, не должен стыдиться двигаться взад и вперед в этой качелеобразпой системе, и там, где научный мир пе понимает себя, приходить к соглашению с самим собою. Зато ои, с другой стороны, предоставляет описывающему и определяющему ботанику право «находить прибежище у позитивных решении, если не хочет впасть в вечное кружение и колебание».

* **

Рассмотрим прежде всего, согласно пашей ближайшей цели, чтб выиграет от этого изучение органических существ. Вс енаше дело состоит здесь в том, чтобы самое простое явление мыслить как самое многообразное, единство как множество. Уже раньше мы без обиняков высказали положение: все живое, как таковое, есть уже нечто множественное; и этими словами мы, на наш взгляд, удовлетворяем основному требованию мышления об этих предметах.

Представлять себе это многое последовательно в одном, как зарапее вложенное, – воззрепне несовершенное и не сообразпое ни Фантазии, ни рассудку; зато мы должны допустить развитие в высшем смысле: множественность в единичном, внутренняя и впешняя (in und am Einzelnen), пе приведет пас больше в замешательство, если мы выразимся следующим образом: нисшее живое отделяется от живого, высшее живое лрпчленястся к живому, и так каждый член становится новым живым элементом.

* *

Не смогли удержаться и другие классификации, которые, основываясь па известных частях и признаках, исходили пз первого способа рассмотрения, пока, наконец, все отступая назад, не достигли, как предполагалось, первых и первоначальных органов, и не начали брать растение – если пе до его развития, то, по крайней мере, в момент его развития; тогда оказалось, что либо его первые органы пельзя было заметить, либо онп находились в двойном, тройном и большем числе.

Это был, при великой последовательности природы, вполне правильный путь, ибо как данное существо начинает в своем явлении, так оно продолжает и кончает.

Здесь тем более должно было удаться заложить прочный фундамент, что хотя заметные, бросающиеея в глаза члены дают некоторый повод к классификации и систематизации, тем не менее первоначальные члены обладают тем особым преимуществом, что, пригашая пх во внимание, можпо сразу разбить все существа иа большие группы; при этом основательнее познаются их свойства п отношения, что и происходило пепрерывпо, на пользу науки, в течении последнего времени.

Чтобы избегнуть участи того мальчика, который взялся вычерпать раковипой море, будем из неисчерпаемого черпать пужное, полезное для наших целей.

Обратимся сразу к расчленению, так как оно непосредственно вводит пас в жизнь растительного царства; расчленение более благородного растения не является здесь бесконечным повторением одного и того же члена. Расчленение без потенцирования не представляет для нас интереса, мы причаливаем там, где нам больше всего по сердцу: потенцированное расчленение, последовательное, расчлепеннос потенцирование, – отсюда возможность завершающего образования, где в свою очередь многое отделяется от многого, из единого выступает многое.

Этими немногими словами мы выражаем всю растительную жизнь, больше о ней нечего сказать.

* *

Большая разница, стремлюсь ли я из светлого в темное, или из темного в светлое; пытаюсь ли я, когда ясность уже не улыбается мне, закутаться в некоторый полумарак, или же, убежденный, что ясное покоится па глубоком, ие легко поддающемся исследованию Фундаменте, силюсь захватить наверх все, что возможно, из этого трудно выразимого Фундамента. Я считаю, поэтому, что всегда выгоднее следующее: пусть естествоиспытатель сразу признается, что в отдельных случаях он допускает это; умалчивание тут обнаруживается слишком ясно.

* **

Ударами маятника управляется время, переменным движением от идеи к опыту – нравственный и научный мир.

* **

При сколь угодно разработанной номенклатуре мы не должны, шГ>мвать, что это – только номенклатура, что слово – надетый, шшошснный на какое – нибудь явление слоговой знак, что оно, поэтому, отнюдь не выражает вполне природу, и, стало быть, пн него надо смотреть только как на вспомогательное средство, применяемое ради нашего удобства.

* **

Ботаник – специалист берет на себя и высшей степени трудную задачу, вменяя себе в обязанность определение и обозначение вещей часто неразличимых. Из понятия метаморфозы вытекает, что вся растительная жизнь – непрерывная последовательность заметных и незаметных изменений Формы, из которых первые определяются и называются, последние же могут быть замечены только как текучие состояния, едва доступные различению, не говоря уж о наделении именем.

Вот почему относительно первых большею частью пришли к соглашению, благодаря чему ботаническая терминология разрослась превыше всякой понятности, последние же все еще пе поддаются п дают при случае повод если пе к недоразумениям, то к разногласиям среди друзей пауки.

Если, поэтому, ботаник твердо запечатлеет в своем уме наши соображения, qn должен тем более проникнуться достоинством своего положения; он не станет биться над невозможным, но, сознавая, что цель, к которой оп стремится, недостижима, он лмспно поэтому будет чувствовать себя все ближе к этой высокой цели, хотя бы шаги его и не поддавались измерению.

* **

Резко различающая, точно описывающая ботаника более чем в одном смысле заслуживает высочайшего уважепия, пытаясь проявлять высшую степень дара раз’едипять, отделять, сравнивать, как оп дан человеческому уму, и давая затем пример того, как далеко можно с помощью языка, с помощью проникающего в самые мелкие детали наблюдательного таланта, называть и обозначать еле различимое, раз оно открыто.

* **

Хотя и более низким, но уже идеальным предприятием человека является счет, с помощью которого в обыденной жизни обслуживается столь многое; но большое удобство, общепонятность и общедоступность создают численному упорядочению доступ п одобрение также в науках. Липнеева система именно благодаря этой общедоступности (Gemeinheit) достигла общепризнанности (Allgemeinheit); однако более высокому пониманию она более стоит на пути, чем содействует ему.

* **

Может, однако, встретиться случаи, когда орган – протей так скрывается, что его уже не найти, так изменяется, что его уже не признать; а так как собственно ботаническое знание покоится на том, чтобы все находилось и указывалось, чтобы все оформленное описывалось сквозь все свои изменения как законченпо– оФормленное, то отсюда видно, что та первая идея, которой мы придавали столько ценпости, хотя и может рассматриваться как руководящая пить при отыскивании, но в отдельных случаях не только не в состоянии помочь определению, а, напротив, должна служить для него препятствием.

При ботанической терминологии затруднением является то, что отчасти она определяет, и прп том с легкостью, хорошо различимые части растения, а затем ей приходится – при переходах от одних частей к другим – разделять, определять и называть также неразличимое.

* **

Рассматривая ход естественных паук, можно заметить, что при первых повинных начатках, когда явления берутся еще поверхностно, каждый доволен тем, что пстово преподается узнанное, знакомое, и что не слишком церемонятся с точностью нзвестпых выражений; по мере дальнейшего движения, обнаруживается все больше трудностей, так как пластичность производит везде различия до бесконечности, пе удаляясь по существу от своей основной тепденцпи. Разительный пример – вопрос, что у некоторых цветов чашечка и чтб – венчик. Быстрее идущие в цвет однодольные скоро приобретают венчиковидную чашечку, однако этот вепчик все же сохраняет кое – что от чашечки, как три наружных листнка тюльпана; и что касается меня, то я думаю, что вместо того, чтобы спорить, как назвать ту пли иную часть, нужно было бы применять более высокое понятие, спрашивая, откуда происходит данный орган, и куда оп направляется. Лпсточкп идут кверху, чтобы под конец собраться кокруг оси в качестве чашелистиков; чашечка тюльпана узурпирует сейчас же права венчика; так мы найдем, и в понт ном, н в поступательном направлении, что природу нельзя ни поймать па узду слова, когда опа спешит, ни перегнать, когда она медлит.

Еслп, поэтому, спросят: как лучше всего соединить идею и опыт? то я ответил бы: практикой!

Цеховой естествоиспытатель обязан дать отчет, от него требуют, чтобы он умел назвать как растения, так и их отдельные части; еслп он впадает относительно этого в противоречие с самим собою или с другими, то общим законом будет то, что в состоянии не столько решать, сколько примирять.[40]40
  Напечатано в 1833 г.


[Закрыть]

***

Да будет здесь позволено сказать, что как раз это важное, так ссрьезпо рекомендуемое, общеупотребительное, чрезвычайно содействующее прогрессу пауки, с поразительной точностью про– педеппое словесное описание растения во всех его частях, что как раз это столь обстоятельное, но в известпом смысле ограниченное занятие мешает иному ботанику добраться до пдеи.

Ибо он, чтобы описывать, должен взять орган так, как он дап в настоящую минуту, и, следовательно, принимать и запечатлевать каждое явление как существующее само по себе; поэтому пут, собствеппо, никогда не возпикает вопроса, откуда же произошло различие Форм: каждая из них должна ведь рассматриваться как что – то прочно установленное, совершепно отличное от всех остальных, также и от предшествующих и последующих. Благодаря этому, все изменчивое становится стационарным, текучее – косным; напротив, быстро бегущее в закономерном изменении рассматривается как ряд скачков, и сама собою изнутри оформленная жизнь – как что – то сложное.

Анализ и синтез (1829)

Виктор Кузен, в третьей лекции текущего года по истории философии, превозносит восемнадцатый век особенно потому, что тот при обработке наук пользовался преимущественно– анализом, остерегался поспешпых синтезов, т. е. гипотез;. воздав хвалу почти исключительно этому методу, он замечает, однако, под конец, что и от синтеза не нужно безусловно уклоняться; время от времепи нужно вповь осторожно обращаться к нему.

При рассмотрении этого взгляда нам прежде всего пришло иа ум, что даже в этом отношении девятнадцатому веку еще выпала на долю значительная работа; ибо друзьям и адептам науки пужно обратить самое тщательное внимание на то, как часто упускают испытывать, развертывать, выводить на чистую поду ложные синтезы, т. е. доставшиеся нам по традиции гипотезы, и вновь вводить дух в его древние права – становиться в непосредственные отпошепия к природе…

Недостаточно применять при паблюдепии природы аналитический метод, т. е. выводить из какого – нибудь данного предмета иозможпо больше деталей и таким путем знакомиться с ними: Этот же анализ мы должпм применить к наличным синтезам, чтобы испытать, правпльпо ли, согласно истинному методу, были ош! получены…

* **

Обратимся к другому общему замечанию: столетие, исключительно отдающееся анализу и как – бы пугающееся синтеза, не стоит па правильном пути; ибо только оба вместе, как выдыхание и вдыхание, составляют жизнь науки.

Ложная гипотеза лучше, чем никакой гипотезы; что она ложна, в этом нет беды; по если она закрепляется, становится общепринятой, превращается в своего рода символ веры, в котором пикто пе смеет сомневаться, которого пикто не смеет исследовать – вот зло, от которого страдают века…

* **

Главное, о чем при исключительном применении анализа, невидимому, пе думают, это то, что каждый анализ предполагает синтез. Кучу песку нельзя анализировать; но если бы куча состояла из различных частей, положим, из песку и золота, то нромывание есть анализ, в котором легкое отмывается, а тяжелое остается.

Так новейшая химия покоится, главным образом, на раз’едп– нении того, что природа соединила; мы упраздняем синтез природы, чтобы познакомиться с ней в раздельных элементах.

Есть ли более высокий синтез, чем живое существо? И сколько приходится нам биться с анатомией, Физиологией и психологией, чтобы составить себе хоть приблизительное понятие о том комплексе, который постоянно вновь восстановляется, на сколько бы частей мы его ни растерзали!

Великая опасность, которой подвергается аналитик, состоит поэтому в том, что он применяет свой метод там, где в основе пе лежит синтез. Тогда его труд является настоящей работой данаид; и мы видим самые печальные примеры этого. Ибо в сущности аналитик ведет свое дело собственно для того, чтобы, в копце концов, опять достигнуть синтеза. Но если у предмета, который он обрабатывает, пе лежит в основе никакого синтеза, то он тщетно пытаетсХ открыть его. Все наблюдения становятся для пего, по мере возрастания их числа, все неудобнее [41]41
  Ср. «Поэзия и Правда», кн. 19: Кто достаточно отчетливо ощущает в себе синтез, тот собственно имеет право анализировать, потону что на внешних деталях он испытывает, оформляет и узаконяет свою внутреннюю цельность.


[Закрыть]).

И так, апалитИку прежде всего надлежало бы исследовать или, вернее, обратить свое внимание на то, имеет ли он дело с таинственным синтезом, или же то, чем оп занимается, есть лишь аггрегат, рядоиоложность, совместность, или как там это ни видоизменяется. Злополучие такого рода обнаруживают те отделы знания, которые не двигаются вперед. В этом смысле можно было бы сделать плодотворные замечания относительно геологии и метеорологии.

ФЕНОМЕНАЛИЗМ [42]42
  Этот ряд афоризмов Гёте поместил в «Годах странствий» под заглавием «Размышления в духе странников». Здесь переведены из них только те, которые представляют научно – философский интерес, да и из последпих некоторые (о математике, о разуме и рассудке, о первичных Феноменах) включены в другие отделы. Несколько же афоризмов вставлены сюда, как поясняющие ход мысли Гёте. Получившийся таким образом ряд афоризмов может, я думаю, оправдать выбранное мною заглавие.


[Закрыть].(1829)

О некоторых проблемах в естественных науках нельзя говорить надлежащим образом, пе призывая на помощь метафизику, – по не школьную и словесную мудрость, а то, что было, есть к будет до фпзикп, вместе с физикой и после физики.

* **

«Дай мне – где стать». Архимед.

«Найди – где стать». Нозе.

«Утверждайся – где стоишь». Гёте [43]43
  Вопрос о точке опоры. Гёте говорит, конечно, не об Архимедовской точке опоры для рычага, чтобы повернуть землю, а о точке опоры для познания и действия. Она – в живом Факте, в данной действительности.(Прим. А. Б.).


[Закрыть].

* *

Пребывай там, где стоишь, – максима, более необходимая теперь, чем когда бы то ни было, так как с одной стороны люди раскалываются на большие партии, а затем и каждый отдельный человек хочет проявить себя согласно индивидуальному усмотрению и способности.

Лучше всегда прямо высказать, как думаешь сам, не пытаясь много доказывать: все приводимые пами доказательства являются ведь только вариациями наших мнений, и люди противоположного образа мыслей не слушают ни того, ни другого…

* **

Всякое существо есть аналог всего существующего; поэтому бытие всегда представляется нам в одно время и раздельным, н связанным. Когда черезчур увлекаешься аналогией – все сливается в одно тожество; когда избегаешь ее, – все распыляется до бесконечности. В обоих случаях мысль парализуется: в первом случае – как чрезмерно живая, во втором – как умерщвленная. Каждый Феномен доступен, как planunt inclinatum (наклонная плоскость), па которую легко взойти, но которая заканчивается крутым и неприступным обрывом.

* **

Человеку нрирождена – и с его природой теснейшим образом связана – та особенность, что ему для познания недостаточно ближайшего; а, между тем, каждое явление, которое мы сами воспринимаем, представляет в данный момент ближайшее, и мы можем требовать от него, чтобы оно само себя об’яснило, раз мы энергично будем пытаться проникнуть в него.

Этому люди, однако, не научатся, потому что это противоречит их природе; поэтому и образованные люди, познав где– либо нечто истинное, не могут воздержаться от приведения его в связь не только с ближайшим, но также с самым отдаленным; а отсюда проистекает заблуждение за заблуждением. На деле близкий Феномен связан с отдаленным лишь в том смысле, что все приурочено к немногим великим законам, которые повсюду обнаруживаются.

* **

Что таков общее? – Едипичпый случай.

Что такое частное? – Миллионы случаев.

Аналогия должна опасаться двух заблуждений: во первых, отдаться остроумию – тогда Она расплывается в ничто; во – вто– рых, окутаться тропами и сравнениями – что, однако, менее опасно. [44]44
  **


[Закрыть]

*

Ни мифологии, ни легенд нельзя терпеть в науке. Предоставим их поэтам, которые призваны обрабатывать их на пользу и радость мира. Человек пауки пусть ограничивается ближайшей ясной действительностью. Но если изредка он пожелал бы выступить в риторическом облачении, то да будет дозволено ему и это.

* **

Чтобы найти выход, я рассматриваю все явления, как независимые друг от друга, и стараюсь властно изолировать их; затем я рассматриваю их как коррелаты, и синтез их дает самую полную жизнь. Я применяю это преимущественно к природе; но этот способ рассмотрения плодотворен и в применении к новейшей, подвижной, всемирной истории.

* **

Все, что мы называем изобретением, открытием в высшем смысле, есть из ря ду вон выходящее проявление, осуществление оригинального чувства истины, которое, давно развившись в тиши, неожиданно, с быстротой молнии, ведет к плодотворному познанию. Это – на внешних вещах изнутри развивающееся откровение, которое дает человеку предчувствие его богоподобности. Это – синтез мира и духа, дающий самую блаженную уверенность в вечной гармонии бытия.

* **

То, что в науке и поэзии мы называем арегси – восприятием великой максимы, – это всегда гениальная умственная операция; ее достигаешь путем созерцания, – не размышления и не обучения или традиции.