Текст книги "Зажигалка"

Автор книги: Иоанна Хмелевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Хорошо, что Боженка напомнила мне шедевр об испражнениях животных, а то он у меня совсем вылетел из головы. Мне был нужен адрес Вивьен. Кто там знает этого святой памяти Мирека, не заменил ли он своей зажигалки моей? Жалко ему стало отдавать собственную, он свистнул мою, и она до сих пор у этой кикиморы?..

Когда я спросила про адрес, Боженка сто раз предупредила, что вовсе не уверена в фамилии Пчулковский, не обязательно от пчелы, может, его фамилия от какого другого насекомого, например Мровчинский… Всего и запомнилось – от насекомого фамилия, да еще какого-то трудолюбивого. Нет, ни улицы она не помнит, ни номера дома, запомнилось лишь – в районе Мысядло.

Я поблагодарила за очень полезный для меня разговор, заверив собеседницу, что как-нибудь и без адреса обойдусь.

Значительно позже выяснилось, что трудолюбивым насекомым был шмель, квартиру продавал Тшмелевский.

* * *

Получив от Вольницкого задание, фотограф поехал к дому Габриэлы. И тут ему улыбнулась судьба. Не так чтобы уж слишком улыбнулась, но небольшой подарочек судьба преподнесла: подходя к ее дому, фотограф встретился с Собеславом Кшевцем, который в это время из него выходил. Фотографу не было нужды ни скрывать радость от этой встречи, ни изображать радость. Все произошло естественно. Собеслав же сегодня на славу потрудился, выполнив большую часть намеченной работы, с помощью электронных средств информации отправил ее куда следует, и теперь весь мир виделся ему в розовом свете. К фотографу он еще с первой их встречи почувствовал симпатию, так что встреча была приятной для обеих сторон.

В ближайшем баре разговор зашел, естественно, о брате Собеслава.

– Я там обработал место преступления, – жаловался фотограф. – И только теперь вижу, как много надо было еще сделать. Вроде бы обычная работа, рутина, чуть ли не автоматически делаешь свое дело, и только позже спохватываешься, что сделано далеко не все. И тогда у следователя в руках были бы вещественные доказательства. Да теперь что об этом говорить…

Он замолчал выжидающе. Собеслав молчал, в глубине души зашевелились недобрые предчувствия.

Помолчав и не дождавшись от Собеслава ни слова, фотограф вынужден был продолжить свои жалобы.

– Ведь это твой брат, так? И холера знает, из-за чего там такое случилось. Ничего не украли, исчезла всего лишь одна вещь – настольная зажигалка, это сестра твоя так говорит. Как она может выглядеть? Я о зажигалке спрашиваю, не о сестре. Ты что-нибудь знаешь? Ведь трудно представить, что человека убили из-за зажигалки. Тогда из чего она, из платины? Ты хоть что-то об этом думаешь?

Собеславу пришлось с неохотой признаться, что думает.

– А что? Забрал убийца? Откуда она вообще там взялась? По словам твоей сестры, вообще не зажигалась, от нее не прикуришь, может, она играла какую – то особенную роль?

В сложном положении оказался, ничего не скажешь, думал Собеслав. Он-то прекрасно знал местонахождение данной зажигалки, но ни за что на свете никому бы об этом не сказал. Однако вчера вечером из разговора пани Иоанны он кое-что узнал о Майхшицких, в том числе и о маленьком Майхшицком, так вот о них он мог рассказывать ментам с восторгом, и никто не докажет, что это он не сам припомнил. Пожалуйста, окажет посильную помощь органам правопорядка, и если это поможет им схватить преступника – тем лучше.

Не торопясь, словно бы с трудом вспоминая, он начал выдавать информацию:

– Знаешь, вот крутится у меня в голове… тогда было ни к чему, а теперь толком не могу вспомнить, но сдается, что Миреку ее кто-то подарил. И при этом у меня по ассоциации и фамилия выскочила – вроде бы некая Майхшицкая откуда-то из-за границы ее привезла. Я могу ошибаться, ее сын был совсем сопляком, мы с ним в одну школу ходили, только я уже готовился получить аттестат зрелости, а он только в первый класс поступил. Так что мы в школе были вместе совсем недолго, впрочем, может, я и путаю что-то. Но фамилию вспомнил. И имя. Бригида Майхшицкая. Зацепилась в памяти.

– Бригида? Не Вивьен?

– Какая, к черту, Вивьен? Говорю же – Бригида. Как в банке. Хотя погоди…

Собеслав аж скривился, так сильно вспоминал.

– Погоди, погоди… Глупое имя, но звучит как-то знакомо. Ты говоришь, Вивьен? Я его слышал. Точно, слышал, сам бы не придумал. И как-то связано с Миреком. Вот, вспоминается, он мне жалуется, что некая Вивьен прицепилась к нему как репей и он никак не может от нее отделаться. А что? – вдруг заинтересовался он. – Есть у вас такая на подозрении?

– Путается в следственных документах, – осторожно сказал фотограф. Он точно не знал, но вдруг имена подозреваемых лиц представляют служебную тайну? – И это была Вивьен Майхшицкая?

– Холера ее знает, фамилии я не слышал. Но попробую…

– Что попробуете?

– Попробую поглядеть на фотографии. Что я тогда фотографировал? Заезжал я к ним редко и ненадолго. Ботанический сад? Знаете, ведь у каждого человека память отличается своим характером, вот у меня профессионально все события ассоциируются со снимками, взгляну я на свое фото и, может, что вспомню. Дай свой телефон, перезвоню, если что припомнится.

Вручая Собеславу свою визитную карточку, полицейский фотограф и представить не мог, как быстро задействует фотографическая память знаменитого фотографа и из какого источника она пробьет…

Примерно в это же время Вольницкий добрался до теннисиста.

Он застал его дома. Дом – не дом, а потрясающая резиденция, ибо теннисист был председателем знаменитой фирмы, в объявлениях и телефонных книгах обозначенной коротким, но веским словечком «ТРЕВОГА». Судя по всему, фирма работала отлично, люди всё больше нуждались во всяких установках, поднимающих тревогу, так что ее председатель мог себе позволить пожить в свое удовольствие. Сейчас, в полдень, он неторопливо расправлялся с завтраком на солнечной террасе. Не терпящие отлагательств дела решил по телефону еще ранним утром, а важные встречи перенес на вторую половину дня. Комиссара встретил приветливо, сразу предложил кофе, чай или чего покрепче. Есть всё, было бы желание.

Вольницкий выбрал кофе, за ним легче говорится, можно сделать вид, что приехал коснуться лишь ничего не значащих вещей. Да вообще-то оно, по сути, так и было.

Отхлебнув кофе и вздохнув, он начал:

– В воскресенье вы играли в теннис с Мирославом Кшевцем.

Хозяин дома сразу перестал приветливо улыбаться и озабоченно вздохнул:

– О, холера! Никогда не известно, что принесет день грядущий. Знай я, что его в тот день кокнут, ракетки бы не взял в руки. Но богом клянусь, от меня он живой уезжал! У меня и свидетели есть.

Вольницкий не стал задавать лишних вопросов, откуда, мол, ему стало известно о трагической гибели Мирослава Кшевца. Он знал, как быстро расходятся вести о смерти людей, чем либо знаменитых. Председателю могли позвонить и двадцать человек, и даже сто. Комиссар предпочел сразу перейти к делу.

– Кстати, о свидетелях, – как можно конфиденциальнее произнес он. – Я говорю с вами откровенно, учтите, но мы располагаем данными, ч то кое-кто из свидетелей может быть и причастен…

– Да что вы! – всплеснул руками председатель,

– А вы за всех из них можете с чистой совестью поручиться? Все они – сплошь друзья покойного?

И в этот момент на террасу выплыло волшебное явление – чутко подслушивающая супруга председателя. Тоже, должно быть, спешила к утреннему кофейку, да вовремя остановилась. Супруга была очаровательна в утреннем наряде и с утренним же превосходным макияжем. На ней было наброшено нечто вроде свободного кимоно, сверкающего серебряными нитями и почему-то заставляющего предполагать, что под ним кроется нечто чрезвычайно аппетитное и привлекательное.

Мадам с ходу включилась в разговор:

– О, ни в коем случае! Ты, Владик, никогда не ручайся за всех людей. Сам честный, так, думаешь, и все остальные такие?

И, уже обращаясь прямо к комиссару, вскочившему, чтобы поцеловать милостиво протянутую ручку, добавила:

– Мы ничего не скрываем, но ведь и чужие люди видели, а откуда моему мужу знать всех, кто пялился на них тогда? Мой муж, пан старший комиссар… ах, просто комиссар? Ну, все равно, мой муж – ну словно дитя малое, уж мне ли не знать, даже головы не повернет, если кто и начнет рычать и лаять…

– Но, Люсенька…

Люсенька же молнией пролетела по террасе к бару, налила себе коньячка и уже сидела рядом с мужчинами за утренним кофе. Вольницкий еле успел занять свое место.

– Вы, пан комиссар, меня спрашивайте. Они после своего тенниса… ладно, не стану выражаться, но ничегошеньки вокруг себя не замечают. Что тут стояли и сидели знакомые – это одно, и Болек со Стефаном даже пари заключили, кто выиграет, но за загородкой много всякого незнакомого народу было. Букеляк со своим псом явился, и бедную псину до умопомрачения довел, ведь тот привык за мячами бегать, так он его еле удерживал…

С трудом изгнав из головы образ какого-то Буколяка, вырывающегося от псины, комиссар постарался сосредоточиться и не очень придираться к форме изложения хозяйки, стараясь ухватить лишь смысл. А та тараторила не переставая:

– …и ни один не заметил, как страшилка забирается в машину Мирека.

Короткий перерыв на глоток коньяка пан председатель использовал по назначению:

– Моя жена очень наблюдательна, проше пана, может быть, несколько чрезмерно, но я все фамилии сообщил тому вашему сотруднику из полиции, который тут всех нас расспрашивал…

– И вовсе не всех! Меня не расспрашивал! – взъерепенилась Люсенька. – Я даже не знала, что он здесь был и допрос проводил.

– …и всех записал, даже нашу кухарку допросил, даже нашего садовника, – пытался докончить фразу председатель.

– Да много твой Ясь знает! – презрительно бросила мужу супруга. – Геня – другое дело, она себе на уме, но из кухни мало что увидишь. А я тут была, и у меня глаза на месте! Вот там стояли машины, – показала она пальцем место, где и Вольницкий оставил свою машину. – А она сзади подобралась, согнулась, чуть не на карачках, украдкой! И ничего мне не сказали! Если бы не Геня, я бы вообще не знала, что тут проводится такое замечательное расследование!

– Но, Люсенька, ведь тебя не было, когда с нас снимали показания…

– Не было, не было! А тогда-то я была, в самый главный момент! И мог ваш мент… пардон, ваш человек немного меня подождать и расспросить.

– До полуночи подождать?

– Подумаешь какое дело, ночь, полночь, ведь дело идет о смерти человека!

Перебранку супругов Вольницкий терпеливо переждал. Уже понимая, что они вряд ли причастны к убийству, он надеялся на появление в расследовании новых моментов. Особые надежды вселяли в него претензии пани Люсеньки. Что-то эта баба заметила, а их сыщик с ней не общался.

Супруга перестала пилить мужа и перешла к делу:

– Как хорошо, пан комиссар, что вы опять пришли, я уверена, никто вам не сказал того, что я видела, все прошляпили. Слава богу, у моего мужа не было никаких общих дел с покойным, так что мне не придется ничего скрывать…

– Люсенька!..

– А ты молчи и сиди тихо. Нет, я должна признать, что в людях мой Владик разбирается, в этом ему не откажешь. Мирек, пусть ему земля будет пухом, для тенниса – в самый раз, для танцев, для любых развлечений, но к делам его подпускать нельзя! Это Владик уже давно усек.

– Поздравляю! – искренне похвалил Владика комиссар. – А то важное, что все прошляпили, это что было?

– Да что вы женщин слушаете, пан комиссар! Сплетни, простые бабские сплетни.

– Ты бы уж лучше помолчал. Такие сплетни, которые я вижу собственными глазами, уже не сплетни, а факты, или как там у вас… О! Вещественные доказательства!.. Правда?

Вольницкий с готовностью подтвердил: истинная правда.

– Слышишь? А я собственными глазами видела – уродина явилась.

– Какая уродина?

Очень довольная собой пани Люсенька так и расплылась от удовольствия и вторично наведалась к бару.

Теперь она обращалась прямо к комиссару:

– Странно, что вы не знаете. Была одна такая особа, пан Мирек часто на нее жаловался, уж она так его изводила своими приставаниями, так изводила – не знал, бедняга, куда и деться. Чего он только не делал, чтобы от нее отцепиться. Ведь с остальными своими пассиями расставался запросто, просто бросал их за ненадобностью, а эта изводила его не один год, и он никак не мог от нее отделаться. Избегал ее как мог, ничего не помогало. Следила за ним постоянно, еще счастье, если он на машине уезжал, в конце концов, трудно преследовать человека на машине. А вот когда он просто брал такси – тогда хоть пропадай. Висела на хвосте как приклеенная, и дожидалась, когда выйдет из такси. От нас он скрывал знакомство с ней, но она его выследила, и стала и сюда являться. Ну и тогда, в воскресенье, уж не знаю, на чем она приехала, но уехали они вместе. Бедняга, видно, решился забрать ее, чтобы и к нам не вломилась. Говорю вам, тогда, в воскресенье, она еще раньше сюда заявилась и где-то пряталась, и, когда они вдвоем шли с корта, вытирая пот, она за его машину спряталась и сидела за багажником, скорчившись, на корточках, старалась, чтоб ее никто не увидел, но от меня не скроешься. Я даже слышала, как она заржала… Уродина, страшила, вы не представляете, пан следователь, до чего ж она страшна! И тут она заржала…

– Простите?

– А у нее смех был такой, лошадиный, ну просто ужас. Как вроде что-то не то ржет, не то грохочет, не то хрипит, вот так: хрррр, хррр, хрррр, ржжжж, ржжжж, го-го-го. Ржжжж. Нет, меня так не получится.

Звуки пани Люсенька издавала ужасающие, а оказывается, в реальности они еще ужаснее.

– Люсенька, – совсем упавшим голосом воззвал супруг.

Вольницкий молчал, пораженный услышанным. Пани Люсенька откашлялась и коньячком прополоскала горло.

– Одного смеха бы хватило, – продолжала она, – но и без смеха эта Вивьен была такая… Не подумайте, что я о себе слишком высокого мнения. Владик подтвердит, никогда не заношусь, знаю, есть женщины и моложе меня, и красивее, опять же о вкусах не спорят. И я всех подряд так не критикую. Слова плохого не скажу о бывшей жене Мирека, женщина интересная, да и других вокруг вон сколько. Но эта Вивьен была уж больно гадкая. Что-то в ней сидело такое… отвратительное, не знаю, как вам и объяснить. Вроде бы все у нее в порядке, не горбатая, не раскоряка, ноги не кривые, не спички, но и не рояльные подпорки. И лицо такое неприятное… А самое противное в ней – походка, очень некрасиво шагает, руками размахивает… Нет, не могу описать, ее увидеть надо. Мирек услышал ее ржанье, возвращаясь с тенниса, обернулся и аж побледнел. Сразу же распрощался с нами, забрал вещи и поспешил к машине. И они вместе уехали.

Вольницкий перевел дух.

– Вот именно, мне показалось странным, что после тенниса Кшевец не принял душ. Наверняка у вас душ есть.

– Да где ему о душе думать, что вы! На его месте я бы тоже поторопилась сбежать, боясь, как бы она к нам не пришла и тут не стала ржать.

– Надо же, а я об этом ничего не знал, – пробормотал ошеломленный пан председатель.

– Вы, проте пани, просто бесценная и восхитительная женщина! – совершенно искренне похвалил председательшу следователь и не удивился, увидев, как председатель согласно кивнул головой. – Именно этот момент был для нас непонятен, а пани так хорошо все объяснила. Еще раз, если я вас правильно понял: от вас покойный в спешке уехал вместе с этой Вивьен, сразу сел в машину и уехал?

– И это я могу показать под присягой, – заверила его Люсенька.

Вот так, совершенно случайно, только благодаря наблюдательной супруге председателя, следствие обрело очень важную улику. И гадай теперь, что этому помогло. Случайность? Возможно, будь тогда оперативник повнимательнее, или будь на его месте женщина, или будь на своем месте председательша… да что гадать, как всегда и во всяком деле, многое зависит от случая. Повезет – не повезет. Как в лотерее.

Но тут Люсенька нарушила философские размышления комиссара, неожиданно заявив:

– Но убила его не она, вот в этом я головой ручаюсь.

Даже супруг удивился:

– Почему ты так в этом уверена?

Его половина презрительно повела плечами.

– Да потому, что без него ей жизни нет. И она не из тех, которые с горя травятся и вообще кончают с собой. И пусть я… ну не знаю… полысею, что ли, если теперь, после его смерти, она не станет все дни просиживать на его могиле со свежими цветами. Ведь она жила лишь надеждой на него. Это было видно невооруженным глазом. Мания такая, что ли, помешательство? И была бы счастлива, если бы ее обожаемого паралич разбил, вот тогда он точно бы только ей принадлежал, а она, не помня себя от счастья, сутки напролет просиживали бы сиделкой у его постели до конца дней своих.

Вольницкий огорчился – подозреваемая проскользнула у него между пальцами. И очень подивился теперь уже и уму председательши. Впрочем, они, бабы, всегда в таких вещах больше понимают. Теперь надо быстрее ухватить эту маньячку, вот только захочет ли она вообще с ним говорить? В крайнем случае запросит у прокурора ордер на обыск в ее доме, теперь у него есть для этого основания.

Уже прощаясь, комиссар вдруг припомнил:

– Вы что-то говорили о лае и ворчании собаки?

– Ну да, – подтвердила пани Люсенька. – Я говорила о псе Букеляка, он ведь все время лаял и ворчал, а они, как два глухаря, из-за своего тенниса ничего не слышали. Она сразу учуяла чужого… А знаете, пан следователь, я на вашем месте допросила бы Вивьен.

– Я на своем сделаю то же. Благодарю вас.

Пана Ришарда я вызвала по телефону. Точнее, вызывала я не его, просто просила прислать рабочих.

Увидев его собственной персоной, я уже не стала сдерживать ярость, и заорала, указывая на вербу:

– Вот сами полюбуйтесь! Да-да, глядите, а еще лучше – подойдем ближе. Я просила это выбросить или нет? Просила? А может быть, вы решили, я и сама справлюсь, ведь силы во мне непомерные! И сама перетащу весь этот строительный мусор поближе к Висле, укрепить ее вал. Валу, может, и на пользу пойдет, но вот мне в моем возрасте таскать такие тяжести… лет тридцать назад справилась бы, но не теперь. И худеть мне больше не надо.

Пан Ришард вздохнул, с грустью глядя на тачку, доверху наполненную мусором, и на кучу такого же мусора рядом.

– Вы же знаете, пани Иоанна, как трудно сейчас с людьми, у всех по горло работы, Марчинек на стройке в Зелонке, а Хеню я, пожалуй, выгоню. Хотя и жаль, шофер он первоклассный и работает отлично. Вот только иногда с ним такое случается…

– И обязательно, если он работает у меня? – змеей зашипела я. – Именно меня ваш Хеня так невзлюбил? Я же не заставляю его читать мои произведения! Тогда за что? Внешность ему моя не нравится? Да он меня хоть раз видел? Или вы убедили его, что я – красавица писаная?

– Да ни в чем я его не убеждал…

Нет, если я завелась, нескоро успокоюсь.

– А у этого вашего Хени вообще-то руки есть? Он не паралитик? Водителю не положено перетаскивать тяжести, знаю, так пришлите вместе с ним еще одного. У нас же безработица!

Вы сами, пани Иоанна, говорили, безработица у нас заключается в том, что некому работать.

– Тогда пусть захватит с собой какого-нибудь молодого бомжа.

– А как вы думаете, почему человек в молодости становится бомжем?

Политика довела меня до крайности.

– Так вы мне пришлете вашего Хеню? Лично прикончу подонка!

– До того, как вывезет, или после?

– После!

И спохватилась – нет, после ярость моя уляжется. Да он и не вернется, сбежит, узрев мегеру. Ну тогда вас убью! Сделайте же что-нибудь!

– Чай, с вашего разрешения. Что же касается Хени, то он, откровенно говоря, вас немного побаивается.

Учитывая, что я никак не могла вспомнить прямой контакт с пугливым Хеней и даже не знаю, как он выглядит, это мне показалось странным. Я знала многих рабочих пана Ришарда, но с Хенриком была незнакома. И встревожилась:

– Я ему сделала что-то плохое?

Пан Ришард, знавший мой дом лучше меня, поскольку он его сам строил, уже хлопотал над чаем.

– Вам тоже приготовить чай?

– Нет, спасибо, я уже пью, только долить немного. И пошли в гостиную, там приятнее. В чем дело с этим Хеней? В принципе мне нет до него дела, но я хочу, чтобы убрали оставленный телефонистами мусрр. Послушаешь вас, так я сама должна таскать его в целлофановых пакетах?

Пан Ришард даже в лице изменился, должно быть, ему вовсе не хотелось заставлять меня заниматься непосильным трудом. Или, возможно, увидел в своем воображении мой изможденный труп, павший на пол-пути.

– Пани Иоанна, да вы просто не смотрите в ту сторону, отсюда, к счастью, и верба заслоняет, а завтра я их заставлю убрать. Что же касается Хени… Началось все с вашей зажигалки, тогда вы мне велели и всех моих рабочих расспросить, не видел ли кто чего подозрительного. Ну и Хеня тоже в то время был.

Тут пан Ришард замолчал и отхлебнул чай. Мне он показался немного смущенным. Я терпеливо ждала продолжения. И он, запинаясь, продолжил:

– Сам не знаю, как лучше сказать. Глупо как-то это выглядит.

– Скажите просто, посоветовала я. – Хеня ее стибрил?

– Да что вы! Наоборот. Сначала… нет, немного позже, когда мы стали сопоставлять показания, Хеня вдруг стал крутить-винтить… Ладно, скажу прямо – он бросил подозрение на пани Юлиту.

Моему изумлению не было пределов.

– Но с какой стати, господи?..

– Потому что она вернулась. Так заявил Хеня. И настаивал на этом.

– А он был трезвый?

– Как стеклышко. Он вообще отличный водитель. Не пьет. Пиво после работы, рюмку водки под селедочку. Я не видел его ни разу пьяным или с перепоя.

– Тогда рассказывайте все путем и не спешите, – попросила я. – Хотя я точно знаю – Юлита не украла, но пусть поделится своими наблюдениями. Что значит – вернулась?

Пан Ришард с сомнением покачал головой заявив, что со всей точностью он слов Хени не повторит, но постарается. В тот день Хеня приезжал и уезжал, привозил разные вещи, но в принципе в доме был. Видел, как Юлита выходила, а он как раз вывозил ящики на помойку, за помойкой разворачивался и, когда разворачивался, увидел, что еще раньше вышедшая Юлита вернулась. Причем как-то странно вернулась, вроде бы колебалась, у калитки остановилась, потом вошла в дом и сразу из него выскочила. Выходит, он видел ее всего краткое мгновение за то время, как разворачивался, специально за ней не следил, но Юлита красивая девушка, бросается в глаза, так что он ее заметил и запомнил. Так, говорит, это выглядело, словно она что– то забыла, и не хотела признаться, что забыла. Или что-то в этом роде. Человеку бывает неприятно, когда другие замечают, что у него с памятью неважно. Вам пани Юлита не говорила, что возвращалась?

Я пожала плечами.

– Да возвратись она хоть сто раз, не за моей же зажигалкой? А другие?

– Другие не могут ни подтвердить, ни опровергнуть, они просто не заметили или не обратили внимания. Они потом нечто вроде графика составили, кто что запомнил. Но там о вхождении ничего нет. А Хеня говорит, что вообще бы об этом ничего не сказал, но ведь их всех расспрашивали о краже, вот он и решил сказать, что видел, хотя чувствует себя как-то глупо. Потому он вас и боится.

– Болтать о Юлите он может сколько угодно, коли охота есть, но мусор пусть уберет! И не делает из себя какой-то мимозы, и дурака не строит, и на меня не наговаривает. И все же я не понимаю, его, что ли, кто-то заподозрил в краже зажигалки, что он такой нервный стал? Да он ее небось и в глаза не видел!

– Зато садовника видел, – вздохнул пан Ришард. – Когда Хеня вывозил ящики, тот фарами мигнул где-то рядом, в свою машину садился, и Хеня даже удивился: а этот что тут делает. Из-за того так и вздрючился.

Тут и я вздрючилась.

– Получается, он этого Кшевца знал? Возил ему что-то? Пан Мирек всегда нуждался в транспорте для перевозки своего бракованного товара.

– Правильно угадали, проше пани. Хеня для покойника уже несколько лет работал, и в растениях он разбирался.

– Лучше, чем пан Мирек.

– Наверное, лучше. Но не любил его и плохо о нем говорил. А еще я слышал, что моя рабочая братва… не хотел бы сплетничать, но это относится к нашему делу. Они были соперниками. Девушка Хени втюрилась в садовода и бегала за ним как собачонка. Так мои работяги смеялись: Хеня, мол, для того взялся ишачить на садовода, чтобы за своей девкой присматривать. Но болтали мало, Хеня уж очень этого не любил, чуть услышит – сразу в ухо. Кто-то пошутил: радуйся, отпал конкурент, так тот никак не мог успокоиться. Потому, наверное, его так взволновала и кража и преступление.

– Минуточку, пан Ришард. Соперник, говорите… И зажигалка. А где был Хеня, когда Кшевца убивали?

Пан Ришард возмутился:

– Ну, вы словно мент с допросом. Только не вздумайте парня заподозрить. Не знаю я, где он был в то воскресенье. Полиция всех опросила.

– Не смешите меня, ну кто полиции скажет правду? Больше вы узнаете от своих работяг или от него самого. Воскресенье… Наверное, не работал? Может, со своей девушкой встречался?

– Может, и встречался. Что же, нам с вами теперь надо свое следствие вести? Зачем это вам?

Я опомнилась. И в самом деле, зачем это мне? Зажигалку я ищу, а не убийцу пана Мирека.

И тут вдруг моя бурная фантазия создала в голове целую историю. Совершенно не учитывая утренних информаций, в том числе и о весьма непривлекательной внешности Вивьен Майхшицкой, я почему-то решила, что именно она, пытавшаяся завоевать сердце Мирослава Кшевца, является упоминавшейся уже девушкой Хени. Черт знает, какой у Хени вкус, может, он обожает именно таких страшилок? Приезжает Бригида Майхшицкая и устраивает скандал. Она желает получить обратно свой памятный подарок. Из каких-то непонятных мне побуждений пан Мирек решает сохранить свою зажигалку и потому крадет мою, чтобы отдать ее Вивьен, а та передаст Бригиде… И отдал ее, успел, она теперь стоит у Вивьен и ждет Бригиду, и ее надо немедленно отобрать, иначе Бригида приедет и заберет.

Смутно чувствуя, что в этих моих измышлениях кроется какая-то совершенно несусветная чушь, я все же не могла себя сдержать.

– Пан Ришард, я о Хениной девушке. Ее зовут Вивьен Майхшицкая. Где она живет? Хеня должен знать. Вы уж как-нибудь вытащите из него эту информацию.

– Я-то вытащу, – удивился пан Ришард, – но зачем вам девушка Хени? И откуда вы знаете, как ее зовут? Даже я не знаю.

– Я слышала о ней вчера и сегодня утром. Она гонялась за паном Миреком, и знакома с женщиной, которая привезла вторую зажигалку. Наверняка она ему ее дала, а теперь должна вернуть, вот он мою и украл для нее! Ой, сумбурно объясняю, нет времени, надо скорее все провернуть, не буду сейчас вам всего растолковывать, но я много слышала об этом, узнала и имя – Вивьен Майхшицкая, но никто не знает, где она живет.

– Значит, теперь мы пойдем вламываться к этой Вивьен?

– Разумеется! И чем скорее, тем лучше. Да я и сама могу, если вы не хотите. Или с Юлитой. Вы только адресок мне раздобудьте!

Мое волнение передалось пану Ришарду, человеку в принципе спокойному и уравновешенному. Он вынул сотовый. Время в ожидании Хени мы оба провели за полезной работой – приделывали к щетке несколько потрескавшуюся, но еще крепкую дубинку, служившую ручкой для веера, которым сгребают сухие листья. Точнее, приделывал пан Ришард, а я в волнении и нетерпении бегала кругами возле него. Шуруп неохотно входил в дерево, а ведь казалось уже таким обветшавшим.

Наконец Хеня приехал. Парень мне понравился. Симпатичный блондин, энергичный и за словом в карман не полезет, но вежливый. Я сразу же пресекла его попытки оправдаться за строительный мусор, не вывезенный до сих пор.

– Пан Хенрик, прошу извинить за нахальность, но для меня это дело важнее мусора, о мусоре потом. Вы знаете Вивьен Майхшицкую.

– Что? – удивился Хеня и даже выпустил из рук тачку, за которую было с ходу ухватился. – Какая Ви… А!.. Ну да.

– Вивьен Майхшицкая. Забудьте на минутку, что вы ее любите.

Хеня остолбенел.

– Кто ее любит? Я?!!

– А кто, не я же.

– Ты, сынок, не отпирайся, – добродушно посоветовал своему шоферу пан Ришард. – Это не имеет никакого значения.

– Да чтоб я провалился! – взвился от ярости парень. – Того… извините… не догоняю…

Мы все трое стояли под вербой, а ошарашенный парень в полнейшем отупении переводил глаза с пана Ришарда на меня и обратно, словно мы оба поросли ирландским зельем и успели выпустить буйные побеги. Видимо, тут что-то не так. Мне не очень понравилась реакция парня.

– А что? – умильно поинтересовалась я, всем своим видом выражая недоверие.

– Влюбиться в такую уродливую страхолюдину! – вскричал парень. – Кто вам такое наплел? В морду его!

Пан Ришард отступил на шаг и неуверенно посмотрел на меня.

– Осторожно, акантус затопчете, – удержала я его и обратилась к Хене: – Что-то не так?

– Все не так! Кто-то на меня бочку катит! В чем дело? Почему мне такое приписывают?

Чувствовалось, парень с трудом удерживается, чтобы не заорать во весь голос с употреблением не совсем печатных слов. То, что выражался нормально, я приписала исключительно уважению к пожилой женщине. И еще: поняла, что относительно нежных чувств Хени я допустила ошибку.

– Пожалуйста, успокойтесь, никто пана ни в чем нехорошем не подозревает, это мое упущение, просто вы знаете Вивьен Майхшицкую, но ее не любите. Теперь правильно?

– Езус-Мария! – как-то странно простонал парень.

Я поспешила упростить свой вопрос:

– Ну, ладно, не будем о чувствах, может, вы знаете, где она живет?

Хеня довольно долго молчал, стараясь успокоиться и подобрать слова, которыми можно изъясниться в моем присутствии.

– Сейчас… Ну вы даете… Ничего себе шуточки.

– Никаких шуток, просто ошибка, вы уж извините.

Пан Ришард не выдержал:

– Так, в конце концов, ты знаешь, где эта Вивьен живет или нет?

– Не очень… Нет, сдается мне, знаю. Точнее, догадываюсь.

– Так это не твоя девушка?

– В жизни… Шеф, теперь вы начинаете? Да я ее раза три всего и видел. Она все время с тем огородником… увивалась вокруг него, а он ее гнал, как пса паршивого. Раз, но уже давно, года два будет, велел мне подбросить ей по пути какие-то бебехи, я на Мысядло ехал. Ну и тогда, видать, фамилию ее и назвал… но… стойте… две фамилии…

Напряженно вглядываясь вдаль, Хеня принялся припоминать, какие фамилии тогда назвал ему Кшевец, отсылая с поручением к Вивьен, на Мысядло. Тут я помогла ему, наслушавшись Боженки.

– Две, потому что она там у кого-то жила.

– Точно, так и было. Значит, ее фамилия Майхшицкая, а жила она у какого-то Медовского? Пчелинского? Что-то в таком роде, но никак не вспомню.

– А адрес? Улица, номер дома?

– Тоже как-то не по-людски. Улица такая, что вроде бы ее и совсем нет, маленькая такая, смешная, коротенькая… Точно! Улица Короткая, дом шесть, квартиры не помню, этаж второй, и сразу налево от лестничной клетки. Внес я туда ее бебехи, она сама мне открыла. А я злой был как черт. До сих пор помню.