Текст книги "Город, где стреляли дома"

Кто «сыграл в ящик»

Мария Николаевна уткнулась головой в мокрую от слез подушку. Страх за мужа и детей не покидал ее. Неприятности следовали одна за другой. Начались они с того дня, когда Вовка проводил Валю с девушками в лес. Вернулся он лишь утром, замерзший, голодный. Всхлипывающая мать едва не задушила сына в объятиях, узнав, что он всю ночь ходил по лесу – в поселок охрана не пропускала.

Через день заявился Сладкопевцев.

– Маруся, откуда это Валя к тебе приходила?

– Из Брянска, – скрывая беспокойство, ответила она.

Сладкопевцев замахал кулаком перед лицом Марии Николаевны.

– Ты не крути! Она, оказывается, у партизан разведчица! Будешь, мерзавка, отвечать. И за то, что пленную она увела, ответишь.

– Откуда мне знать все это.

Сладкопевцев торжествующе присвистнул:

– Я теперь имею право сжечь твой дом.

Ненависть и злоба охватили Марию Николаевну.

– Ты же сам ей все разболтал: где какой пост стоит, сколько орудий, солдат. Расскажу вот немцам, что ты первый помощник партизан, что принимал их разведчицу, что и врачиху-то умышленно к себе позвал без конвоя, чтобы передать ее им.

Предатель разинул рот и попятился к двери.

– Я вас не знаю и вы меня не знаете, – не то угрожал, не то упрашивал Сладкопевцев. – И «здравствуй» мне никогда не говори.

– Не велика честь здравствоваться с тобой, – кричала вслед Мария Николаевна, когда Сладкопевцев скатывался с крыльца.

Потом Мария Николаевна заметила, что возле их дома стал часто расхаживать Витька Суров. Все хвалился соседям:

– Я Вальку Сафронову и ее лупатого племяша на одном суку повешу.

Подкарауливать появление Вали вскоре надоело Сурову, и он поселил у Марии Николаевны четырех немцев – членов национал-социалистической партии. Те повесили огромный портрет Гитлера, вечерами пили шнапс, о чем-то до хрипоты спорили.

И вот эти-то люди принесли самую страшную беду. Анатолий Иванович поехал в лес за дровами. В два часа, как всегда, пришли немцы, сели обедать. Один из них, с коротко подстриженными усиками, достал из шкафчика бутылку водки.

– Матка, отпита! Это твоя сын… Он вор!

Солдаты схватили Вовку, скрутили ему руки и объявили:

– Вешать.

– Будет вам мальчонку пугать, – просила Мария Николаевна.

А гитлеровцы уже сооружали виселицу. Двое выкатывали бревна, третий разматывал веревку, четвертый долбил в земле ямы для столбов. Мария Николаевна поняла, что все это не шутка. Тогда она рванулась к Вовке. Он, связанный, лежал на крыльце.

– Плачь, сынок! – выкрикнула мать, – может пожалеют, ироды.

– Не брал я у них водки, мамочка, не брал, – твердил мальчик.

Немцы потащили Вовку к виселице. Мария Николаевна, собрав все силы, вцепилась обеими руками в сына и закричала:

– Не дам!

На крики сбежались соседи. Кто-то позвал живущего по соседству офицера. Немцы что-то долго обсуждали, спорили, потом объявили:

– Германия есть закон: вор на виселица.

Толпа загудела. Вперед выскочила толстая женщина. Это была соседка Мотя.

– Их тринкен, их! Он, – Мотя показала на Вовку, – нихт. Я выпила. Я не воровала. Просто взяла, не думала, что ваша.

Солдаты переглянулись, нехотя развязали Вовку. Мария Николаевна тут же утащила его в дом.

После этой истории Вовка днем почти не бывал дома. Уходил с утра к озеру и глядел вдаль, на таинственно шептавшийся лес. Там Валя, ее отряд. Как сообщить, что за ней охотится целая свора фашистов и предателей?

В кустах показался здоровенный пес предателя Буленникова. Ребята прозвали его Герингом. По мнению Вовки, пес бродил в тех местах, где должна была появиться Валя. Воображение мальчика заработало в полную силу. Вовка сбегал домой, взял хлеба, отцовскую косу. Подкараулив «Геринга», бросил ему хлеб, и изо всей силы ударил косой по шее. Пес взвыл. Вовка нанес ему второй удар, третий. Убедившись в том, что «Геринг» мертв, мальчик хотел было закопать его в землю, но потом решил, что нельзя губить столько мяса, и поволок собаку домой.

Буленников по всему поселку искал «Геринга». Нагрянул с обыском и в дом Марии Николаевны. Все перевернул, полез на чердак и там нашел шкуру своей собаки. Предатель выл на всю улицу:

– Какую собаку сгубили! Тысяча людей не стоит ее ноги!

Исколотив Вовку, полицейский увез его в тюрьму.

Вечером в камеру зашел Суров.

– Встать! Вчера на плотине немца убили. За него приказано наскрести сто голов. Так что пишите завещания мамам и папам. – Суров был не к месту весел. – Утром сыграете в ящик.

Уныние и страх охватили людей. Медленно уходила бессонная ночь.

На рассвете над поселком вдруг загудели самолеты. Словно долгий раскатистый гром, раздались взрывы. Мощной волной пошатнуло тюрьму. Часовой куда-то исчез. Вовка не помнил, как он очутился на улице. Кругом полыхало. А над поселком все еще висели бомбардировщики. Дворец культуры – гнездо карателей – превращен был в месиво. В ту ночь почти пятьсот фашистов не досмотрели свои сны.

– Это вам от тети Вали! – Вовка, не чувствуя под собой ног, кинулся к дому.

Анатолий Иванович увел сына к знакомому леснику.

Глава восьмая

Произведен в предатели

На допросе в гестапо Газов жаловался графу фон Винтеру:

– Меня избивают. Защитите, умоляю… Я же помогал вам.

Фон Винтер внушал ему:

– Из тебя комсомольскую дурь вышибают.

– Ну, был комсомольцем, был. По ошибке. По глупости. А теперь-то вам служу. Делом доказал…

– Я подозреваю, что ты предал своих друзей для того, чтобы войти к нам в доверие и опять работать на большевиков.

– Что вы! – замахал руками Газов.

– Тогда подпиши вот это, – он протянул Газову узкий желтый листок. – Будешь признанным агентом.

Как кролик на удава, глядел Газов на вербовочный бланк и лихорадочно обдумывал предложение фон Винтера. Одно дело предавать втихую, когда никто об этом не знает, другое – открыто работать на фашистов.

– Может, иное что… – проскулил Газов.

Фон Винтер неожиданно исчез за дверью. В комнату ворвался солдат, выволок Газова на улицу и втолкнул в машину.

Через полчаса Газов сидел в тюремной камере.

– Что с тобой, браток? – спросил один из арестованных.

Газов отвернулся. Он не хотел никого ни видеть, ни слышать. Он хотел одного – жить, где угодно, как угодно, но жить!

Прошло несколько дней. Газов с отвращением и жадностью глотал вонючую свекольную бурду. Когда в коридоре раздавались шаркающие шаги надзирателя, он чуть не выл от страха. И вот приговор: «С вещами во двор!»

Двенадцати арестованным всунули в руки кирки и погнали вверх по Советской улице. В овраге их ждал переводчик Отто Кунст. Носком сапога он начертил на снегу огромный круг и приказал:

– Копайте!

Арестованные слабо запротестовали. Кто-то крикнул:

– Не будем себе могилу копать. Стреляйте сразу, гады!

Охранники обрушили на заключенных удары прикладов. Те принялись долбить промерзшую землю.

– Слишком роскошно – такую могилищу на двенадцать душ, – горько пошутил стоявший рядом с Газовым парень в рваной кожанке.

Выкопав яму, они начали прощаться друг с другом.

– Ну‑с, – сказал переводчик, – поразмыслили?

– Да, – крикнул сосед Газова. – Предателями мы не будем!

Кунст сделал знак, и арестованных повели. Возле огромной воронки велели остановиться.

– Перетащите их в овраг.

Кого это – их? Газов заглянул в яму и, как ошпаренный, отскочил. На него глядели трупы.

Охранник ударил Газова прикладом.

– Баба, трус! – выругался Кунст.

Ослабевшие от голода арестованные с трудом таскали трупы. Крестьяне в лаптях, обнаженные девушки, парни в солдатских шинелях… В одном из замученных Газов узнал Александра Кондрашова, на которого писал донос. На груди выжжена рана. Предатель не выдержал, грузно осел в снег. Чья-то рука приподняла его:

– Держись!

Скоро Газов привык к этим негнущимся телам и даже с любопытством рассматривал лица: может, еще найдутся знакомые.

Кунст торопил.

– Быстрее! Быстрее! Да укладывайте поплотнее, чтобы и вам места хватило.

Когда последний труп был перенесен, Кунст повернулся к арестованным:

– Еще раз спрашиваю: кто хочет жить… два шага вперед.

Газов с трепетной надеждой поглядел по сторонам. Но люди стояли суровые, немного торжественные. Взгляд устремлен вдаль, поверх немецких автоматов. Газов судорожно подался вперед, его схватила чья-то крепкая рука:

– Не слюнтявь!

Раздался залп. Газов зажмурился, хотел крикнуть, но голоса не было. В тупом отчаянии, обхватив голову руками, он ждал конца.

Стало тихо. Газов приоткрыл глаза и увидел, что стоит над трупами расстрелянных, одежда его в чужой крови.

Кунст с презрением спросил:

– В штаны не наложил?

Через десять минут они уже были в СД. Газов едва поднимался по лестнице. Кружилась голова, подступала тошнота.

Его встретили Бунте и фон Винтер.

– Ты, однако, впечатлительный, – Винтер усмехнулся. – Но пойми же, отсюда есть только два выхода: к нам или на тот свет. И это последний разговор. – Он опять вытащил вербовочный лист. – Мы уходим, у тебя есть час на размышление.

В комнате остались часовой и Газов. Через минуту немец вытащил огромные карманные часы:

– Шнель!

И Газова прорвало. Лихорадочно, будто истекала последняя секунда, он обеими руками схватил бланк.

Вернувшиеся Бунте и фон Винтер похлопали его по плечу. Солдат принес новый синий костюм, пальто и ботинки. Газов оделся, и фон Винтер пригласил его в машину.

– Поедем в Корюк.

В большой комнате Газов увидел Жуковского. Винтер сказал:

– Будешь работать вместе. Зачисляем тебя в секретную школу, специализируйся… на партизана. Но учти, стипендия у нас… зарабатывается.

Жуковский и Газов недоверчиво, как незнакомые псы, принюхивались друг к другу.

Из-под земли

Радистка Женя Чибисова – свояченица Дуки, очень красивая, светловолосая, похожая на снегурочку девушка – каждый радиосеанс начинала с запроса: «Как здоровье Сафроновой?» Партизаны с нетерпением и тревогой ждали ответа. Валя была всеобщей любимицей, живым заветом Дмитрия Ефимовича Кравцова. Без нее в лесу казалось тускло и неуютно, как в давно нетопленном и плохо освещенном доме. И когда однажды пришло сообщение, что кризис миновал и раненая начала поправляться, радовались все, как за родную.

Лечение в госпитале, однако, затянулось. Радиотелеграмма известила, что Валю выпишут не раньше, чем к середине лета. Дуку это страшно огорчило, борьба в подполье обострялась, и Валя нужна была как никогда раньше.

Дука вызвал к себе партизана-разведчика Васю. Состоялся малоприятный разговор.

– Мне не нравится, как работает наш агент в Корюке.

– Брылева старается, – возразил Вася. – Только что получена от нее интересная информация. При секретной части №532 капитан фон Крюгер открыл школу гестапо.

Дука нахмурился. Опять вспомнилась Валя. Та могла не только разведать, но и предложить планы «освоения» сведений. А этих шилом не разогреешь. Всегда всем довольны.

– Брылева достает отрывочные, случайные сведения, – Дука подчеркнул предпоследнее слово. – Там нужен еще один человек, желательно девушка изящная, красивая, умная. Найди такую!

– Где же я ее возьму? – развел руками Вася.

– Хоть из-под земли, – жестко выговорил Дука. – Это приказ. И чуть смягчая свою суровость, добавил: – Иди к Богатыревой, с ней и решите – кого? Мы должны знать замыслы немецкого штаба.

…Вася брел по городу и в который раз восстанавливал в памяти подробности разговора с командиром. Кого же? Кого? – мучил его безответный вопрос. Мысленно перебрал более десяти подпольщиц, но ни на одной не мог остановить свой выбор. Шура Дулепова? Ее немцы никогда не возьмут в штаб: комсомолка, общественница. Машу Мамеко – тоже. Более подходит Галина Губина. Ее отец в 1937 году был репрессирован, гитлеровцы могут на это клюнуть. Но Галя слишком разговорчива…

Вдоль улиц, залитых апрельским солнцем, прохаживались солдаты с пистолетами и ручными гранатами на поясах. С грохотом проносились военные грузовики. На перекрестках стояли патрули, они подозрительно заглядывали в лица прохожих. Такая тревожная атмосфера бывает накануне взрыва.

Богатыревой дома не оказалось. За столом сидели дочка Лиля со своей подружкой Хотынцевой и квартирант – немецкий врач.

– Мама в госпитале, на работе, – почти не разжимая губ, процедила Лиля. – Будете ее ждать?

– Нет, зайду позже, – неуверенно ответил Вася.

Немец удалился. Он, видимо, решил, что юноша ухаживает за одной из девчонок.

– Кушать хотите?

– Пожалуй, заморю червячка, – отозвался Вася.

Мимо окон протарахтела коляска, запряженная резвым рысаком. Седок показался Васе знакомым.

– Кто это?

– Соотс. Бургомистр Брянска-первого. Порядочная сволочь, – зло проговорила Лиля.

– Разве он здесь живет?

– Недавно переселился. Теперь наш сосед. А он что, знакомый?

– Да. – И не скрывая волнения, спросил: – Дочь его, Ира, тоже здесь?

Лиля с презрением отвернулась:

– Принцесса она и задавака!

…Они учились в одной школе, дружили, хотя Ирина была на год старше. Изящная, кокетливая, она пренебрежительно относилась к своим бесчисленным поклонникам. Но Васю уважала…

– Я, Лиля, забегу к вам потом, – Вася поспешно вышел из-за стола.

Дверь у Соотсов открыла Константиновна, мать Ирины.

– Жив, Васенька! А мама где?

– В Казани.

– А ты один, как сирота. – Константиновна всплакнула.

– Где Ира?

– Шляется где-то, – раздраженно ответила Константиновна и вдруг, обняв Васю, горько зарыдала: – Худо мне. Нет у меня ни дочери, ни мужа. Нет! Не мои они оба. Ради сына, Юры своего, живу. Ради него только… – Вася не верил ушам своим. Оказывается, когда на улицах Брянска появились флаги со свастикой, тихий и незаметный Альфонс Иванович, сторож дровяного склада, объявил, что по материнской линии в его жилах течет настоящая арийская кровь, и немецкий язык им, слава богу, не забыт. Соотс предложил свои услуги фашистским властям и был незамедлительно назначен бургомистром Брянска-первого. Дочери это льстило. Теперь возле нее увивалась целая свита немецких офицеров…

Вася выслушал Константиновну и, растерянный, вышел во двор. Присел возле сарая на узенькой скамеечке. Сколько сидел так – не помнит. Очнулся, когда подошла Ирина, красивая, нарядная.

– Ну, здравствуй. Я тебя вспоминала.

«Конечно же, она только заигрывает с немцами, – подумал он, не выпуская теплую нежную руку Ирины. – Не могла же она продаться им за роскошь и деньги…»

– Я как узнал, что ты в городе, сразу прискакал.

– Откуда же ты «прискакал»? – Ирина села рядом.

– От Женьки Игнатьева я. Живу у него, – соврал Вася. – Помнишь, мы с ним купались зимой, папанинцами хотели стать…

На улице раздались одиночные выстрелы, потом донесся душераздирающий вопль. Кто-то прокричал: «Облава!» Ирина схватила Васю за руку и втолкнула в сарай.

На крыльцо вбежали два солдата и забарабанили в дверь.

– Мы ищем русская парашютистка, – объявил солдат.

– Убирайтесь вон! – прикрикнула Ирина. – Это дом бургомистра Соотса.

Солдаты, приложив руки к пилоткам, поспешно удалились.

Вася вышел из своего убежища, восторженно посмотрел на Ирину – здорово она расправилась с ними! Что, если ее направить в Корюк? Она, конечно, наша. Иначе с какой стати стала бы прятать меня от немцев?

Беспечно болтая, они долго еще сидели на скамейке, вспоминая школьных друзей. Ирина вдруг спросила:

– Ты работаешь?

– Нет, – замялся Вася.

– Кто же тебя кормит?

– Друзья.

– Странные у тебя друзья. По нашим временам нахлебников не держат.

С минуту молчали.

– Если люди, Ира… люди, которые против фашистов… Если они попросят тебя помочь… – сбивчиво начал Вася.

– Я пошлю их к черту или в гестапо, – отрезала Ирина.

Она говорила то, что думала. Вася это понял, и смешанное чувство горечи, обиды и ненависти к ней охватило его.

– Я пойду.

– Иди, – холодно и враждебно произнесла Ира. – Если тебя сцапает патруль, мы не знакомы.

К Богатыревым Вася уже не зашел: хотелось скорее и подальше уйти от ставшего ненавистным дома Соотса.

В тот день разведчик побывал на четырех явочных квартирах. Вечером по Петровской горе направился к Якову Андреевичу – на него возлагалась последняя надежда. Патруль издали знаком подзывал к себе Васю. Но он сделал вид, что не понял, шагал дальше.

– Хальт! – крикнул немец. Вася толкнул церковную калитку и вбежал во двор, до смерти напугав двух нищенок. Церковь оказалась закрытой, а топот солдатских сапог приближался. Отыскав склеп, он в два прыжка очутился у этого уходившего под землю сооружения. Рванул дверцу и скатился вниз в сырую тишину.

Остыв, зябко повел плечами. В отдаленном углу склепа что-то зашуршало, послышался вздох. Васю охватил ужас. «Кто здесь?» – хотел спросить он, но язык прилип к небу. Тьма молчала.

Прошло несколько минут, прежде чем он собрался с силами и спросил:

– Кто здесь?

Опять что-то зашуршало и помертвевший от страха Вася почувствовал на себе горячее дыхание.

– Вас преследуют немцы? Я догадалась, когда услышала выстрелы.

– Не… не… – стучал зубами Вася.

– Я тоже… прячусь, – девичий голос звучал мягко, доверительно.

– Как вы попали сюда?

– Случайно, – объяснил голос из тьмы. – Вчера попала в облаву, испугалась, что немцы в Германию погонят, и сюда, к церкви. Тут старичок подвернулся: не то сторож, не то дьячок. Спрятал. Здесь, говорит, ты как у господа бога за пазухой. И тряпья подбросил, чтоб не замерзла.

– На какой вы улице живете? – поинтересовался Вася.

– На… На Советской.

«Она, наверное, не брянская», – подумал Вася. И тут вспомнил, что немцы разыскивали парашютистку. Мелькнула догадка, что это она парашютистка и есть.

– Вы не здешняя? Да не бойтесь, я свой.

Познакомились, сели рядом, разговорились. Она с Поволжья, из города Энгельса. Зовут Лизой. Лизой Браудер. Когда началась война, пошла на курсы радисток. Хорошо владеет немецким.

– Теперь я Лиза Быкова. Фамилию пришлось сменить.

Они говорили долго, до рассвета.

– Ну, а теперь пошли отсюда, – сказал Вася.

Через четверть часа они уже были на улице Третьего июля. Анастасия Антоновна сразу увела Лизу на кухню умываться. Вася тем временем рассказал Якову Андреевичу о случайной встрече с девушкой.

– Считаешь, что знакомство ваше не подстроено немцами?

– Провокация здесь исключена.

– Тогда пусть живет у меня, – предложил Яков Андреевич.

– И еще у меня к вам есть просьба, – Вася с надеждой посмотрел на Якова Андреевича. – Кого бы в Корюк продвинуть. Девушка нужна. Приказ Дуки.

Яков Андреевич легонько щелкнул Васю в лоб:

– Э‑э‑э, голова садовая, привел нужного человека и голову морочишь.

Провокация

В театр заявились Газов и Нина Круковская, агенты абвера. По приметам определили парня, который с независимым видом прошагал на улице мимо Жуковского и был им заподозрен. Отозвали в сторону и, разыгрывая на лицах испуг, сообщили:

– Мы партизаны. Гестапо идет по нашим следам. Ради бога, спрячьте…

Егоров растерялся. Шла репетиция, в театре все знают друг друга в лицо. Как же помочь товарищам? А вдруг это провокация?

– Право, я не знаю… – сбивчиво проговорил он.

Газов подошел вплотную к Егорову:

– Вот мой партбилет.

Егоров взглянул на фотокарточку и на лицо Газова. Похож.

– Нам только бы оторваться от них. Мы сразу уйдем в лес, вас не обременим, – с мольбой просила девушка, вытирая платочком слезы.

– Она ж не выдержит пыток! – с отчаянием сказал Газов. – Погибнут люди…

На улице послышался шум. Газов схватил за руку Круковскую, и они заметались по фойе.

Нервы Егорова не выдержали. Он забыл про осторожность. Спрятал «партизан» за ширму. Когда шум, устроенный тем же Жуковским, стих, Газов и Круковская выбрались из своего убежища. Егоров попросил их не спешить.

– Кончится репетиция, я сам вас выведу из города.

В этот день, как на грех, Филину понадобился Егоров. Он вступил в подпольную организацию недавно. И пока выполнял одно-единственное поручение – вместе с Егоровым и Марковым выводил в лес военнопленных. Как электромонтер, он имел пропуск и мог появляться, где угодно и когда угодно. Филин ожидал Егорова у театра. И вот он появился. Но что это? Егоров вышел в компании потаскушки Круковской и незнакомого парня. О чем говорят? О зеленом хозяйстве, Федюшиной. «Провокаторы!» – мелькнуло у Филина.

– Егоров, беги!.. Беги, Егоров! – закричал он.

– Ловите его! – заорал Газов, указывая на Филина.

Агенты бросились за Филиным, но тот исчез.

Взбешенный неудачей, Газов велел увести Егорова в тюрьму. А сам поплелся к Жуковскому, ожидая хорошей нахлобучки.

– Дурак! – ругал его Жуковский. – У меня чутье! Я сразу понял, что в театре клубок, – хвалился он. – А ты, растяпа…

Но услышав про зеленое хозяйство и Федюшину, простил Газову оплошность в театре.

Жуковскому же страсть как хотелось перед Крюгером выслужиться. Он быстро переоделся, загримировался, приклеил черные усики, сунул в карман брюк пистолет. Приехав в зеленое хозяйство, он вызвал Федюшину. Вышла миловидная девушка, почти подросток. Жуковский решил идти напролом. Он показал ей партизанское удостоверение.

– Я послан к вам из отряда для связи.

– Это не ко мне, а к сестре, – ответила девушка. – Она сегодня дома.

– Какой адрес?

– Улица Ляпидевского, 18.

Разговор сестры Федюшиной с Жуковским подслушал бухгалтер зеленого хозяйства и, решив заслужить похвалу новых властей, позвонил начальнику уголовной полиции Пиотровскому. Тот, разумеется, тоже захотел показать, что уголовная полиция может хватать не одних только воров, но и коммунистов.

…Едва Жуковский переступил порог дома на улице Ляпидевского, как удар кулака сшиб его. «Партизанская засада», – мелькнула у Жуковского мысль. Дрожащей рукой он выдернул из кармана пистолет. Полицейские, завидев оружие, озверели. Они топтали его сапогами, били по голове.

Тем временем Пиотровский сообщил фон Крюгеру, что пойман опаснейший диверсант.

– Немедленно доставить ко мне! – приказал капитан.

Когда подъехали к Корюку, Жуковский очнулся, но сразу не сообразил, что с ним происходит. Шатающегося, обезображенного побоями, его ввели к фон Крюгеру. Наметанный взгляд капитана сразу опознал своего помощника. Резким движением фон Крюгер сорвал с Жуковского фальшивые усы.

– Комедианты! – фон Крюгер затопал ногами. – Прочь!

Досталось всем: и Пиотровскому, и агентам, но особенно Жуковскому – из кабинета фон Крюгера его унесли на носилках.