Текст книги "Кочевники Пустоты (СИ)"

Автор книги: Илья Аксенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Алексей долго молчал. В порту буксир наконец скрылся за мысом, и его гудок затих, как последняя нота симфонии.

– Наверное, останутся те, кто не захочет улетать, – сказал он. – И те, кто захочет вернуться.

– А ты? – спросила она. – Ты бы вернулся?

– Я никуда не улетаю. – Он взял её за руку. – Пока ты здесь.

Анна улыбнулась – грустно, но светло, как звёзды над заливом.

– Это, наверное, самый романтичный бред, который я слышала в жизни.

– Я старался.

– Получилось.

Снизу, от причала, донёсся долгий протяжный гудок. Отец Анны уходил в море – ночной рейс, короткий, до утра. Его корабль мигал огнями, прощаясь с берегом.

– Когда всё это закончится, – сказала Анна, – мы построим дом. Настоящий. Не на салфетке, не на стене. С фундаментом. С камином. С кухней, где чайник не стоит на макете. И из окна будет видно море.

– Или звёзды.

– Или звёзды. – Она кивнула. – Только пообещай мне одну вещь.

– Какую?

– Когда построим – останься. Хотя бы ненадолго. Хотя бы на месяц. Без полётов, без чертежей, без батарей. Просто будь.

Алексей посмотрел на неё. Лохматую, в отцовском старом свитере поверх чёрного платья, с замёрзшими пальцами, которые она сунула ему в ладонь, и со звездой, запутавшейся в волосах. Звезда была не настоящая – просто блик от портового фонаря. Но в этот момент она казалась самой яркой во Вселенной.

– Обещаю, – сказал он.

И они сидели на крыше, под картой созвездий, которую Анна вечно путала, и смотрели, как внизу, в порту, одинокий корабль уходит в ночь, оставляя за кормой светящийся след.

А где-то далеко, за океаном, уже набирал обороты новый день. Тысячи людей по всему миру скачивали чертежи Штерна. Тысячи рук собирали первые самодельные батареи. Тысячи глаз поднимались к небу – туда, где больше не было границ.

Эпоха оседлости заканчивалась.

И никто ещё не знал, что придёт ей на смену.

Глава 3. Гравитация падает

«Ибис» летел на запад.

Под ним проплывала Америка – та самая, которую Алексей сотни раз видел с высоты птичьего полёта, но никогда прежде не разглядывал так жадно. Квадраты кукурузных полей, змеи рек, кластеры городов, светящиеся даже днём. Раньше он пролетал над ними, уткнувшись в учебники или чертежи. Сегодня он смотрел. Сегодня каждый дом внизу, каждая дорога, каждая машина казались частью мира, который вот-вот исчезнет.

По бокам от «Ибиса» держали строй два F-35. Их пилоты не отвечали на вызовы, не комментировали маршрут, просто висели в воздухе, как стальные ангелы-хранители. Или конвоиры. В зависимости от точки зрения.

– Номер один всё ещё смотрит на нас, – заметила Анна, не отрываясь от блокнота, в котором она рисовала очередную карикатуру.

– Откуда ты знаешь? Стекло тонированное.

– Интуиция. – Она оторвалась от рисунка и показала ему результат: пилот истребителя был изображён в виде золотой рыбки в аквариуме с подписью «ВВС США: покоряем небо из банки». – Как думаешь, ему понравится?

– Думаю, ему приказали стрелять, если мы отклонимся от курса.

– Значит, не понравится. Жаль.

Она снова уткнулась в блокнот. Её пальцы, перепачканные графитом, двигались быстро и уверенно – штрих, ещё штрих, тень под крылом, блик на стекле. Алексей засмотрелся на неё и на мгновение забыл, куда они летят и зачем.

– Анна.

– М?

– Если всё пойдёт плохо...

– То мы улетим, – перебила она, не поднимая головы. – В космос, на Луну, на Марс. Ты обещал мне дом с видом на море Дождей. Я ещё не получила свой дом, так что даже не думай.

Алексей промолчал. Он посмотрел на проплывающий внизу Вашингтон – белые мраморные кубы, обелиски, ротонды. Город, построенный на идее, что закон превыше всего. Сегодня этот закон должен был решить его судьбу.

«Ибис» начал снижение.

–

Их посадили не на лужайку перед Капитолием – это было бы слишком театрально. Вместо этого их направили на военную базу в пригороде, где уже ждали три чёрных внедорожника и дюжина людей в штатском с лицами, которые ничего не выражали.

– Следуйте за нами, мистер Штерн. Мисс Ветрова может подождать в гостевом крыле.

– Нет, – ответил Алексей. – Она идёт со мной.

– Процедура...

– Мне плевать на процедуру. – Он взял Анну за руку. – Она идёт со мной.

Люди переглянулись. Кто-то поднёс руку к наушнику, произнёс несколько слов, выслушал ответ.

– Хорошо. Пройдёмте.

Их провели в здание Конгресса через подземный гараж, мимо рядов припаркованных лимузинов и грузовиков спецсвязи. Коридор был длинным, с голыми бетонными стенами и лампами дневного света. Где-то впереди гудели голоса – сотни голосов, сливающихся в один тревожный улей.

– Волнуешься? – спросила Анна.

– Нет, – ответил Алексей. И это была правда. Он перестал волноваться где-то над Атлантикой, когда понял, что самое страшное уже случилось. Масарик мёртв. Лаборатория уничтожена. Технология гуляет по миру. Что бы ни произошло сегодня в зале, это уже не изменит главного.

– Хорошо, – сказала Анна. – Потому что я тоже не волнуюсь. И это меня пугает.

Она коротко рассмеялась – нервно, звонко, – и её смех эхом разнёсся по бетонному коридору, заставив охранников на мгновение обернуться.

–

Перед входом в зал Алексея перехватили.

– Мистер Штерн? Сенатор Грейвз хотел бы поговорить с вами. Наедине.

Это был человек лет шестидесяти, с серебряными висками и улыбкой, которая ничего не обещала. Он носил костюм за пять тысяч долларов и манеры человека, привыкшего, что мир прогибается под его желания. Сенатор Грейвз. Председатель комитета по энергетике. Один из самых могущественных людей в стране.

– У вас две минуты, – сказал Алексей.

– Две минуты – это целая вечность, если знать, как ими распорядиться. – Грейвз жестом пригласил его в боковую комнату – маленький кабинет с кожаным диваном и портретом Вашингтона на стене. – Я буду краток. Вы попали в большую беду, сынок. Конгресс настроен против вас. Военные – тоже. Нефтяные компании спят и видят, как бы вас упрятать за решётку. Но я могу это остановить.

– Каким образом?

– Вы передаёте технологию государству. – Грейвз развёл руками, словно предлагал самый очевидный выход. – Все патенты, все чертежи, все права. Мы создаём федеральное агентство по нуль-вакуумной энергии, вы его возглавляете. Бюджет – любой, какой попросите. Лаборатории, персонал, исследования. И – полная амнистия за всё, что вы уже натворили.

– А «Фонд Свободного Неба»?

– Распускаете. – Грейвз улыбнулся. – Сами понимаете, государство не может конкурировать с открытой платформой. Это дестабилизирует рынок. Создаёт угрозу безопасности. Люди не должны летать бесконтрольно, это же азбука.

Алексей смотрел на него несколько секунд.

– А что будет с теми, кто уже построил флайеры? С такими, как Рио в Индонезии?

– Ну... – Грейвз пожал плечами. – Мы найдём способ урегулировать этот вопрос. Лицензирование, сертификация. Всё цивилизованно. Главное, чтобы технология находилась в правильных руках.

– В правильных руках, – повторил Алексей. – Вы имеете в виду – в ваших.

– В руках тех, кто понимает ответственность. Мы же разумные люди, Алексей. Зачем нам весь этот театр?

Алексей поднялся.

– Театр, сенатор, нужен затем, чтобы все увидели: я не торгую свободой.

Он вышел из комнаты, не оборачиваясь. В спину ему донеслось:

– Что ж. Театр так театр.

–

Зал заседаний был огромен.

Купол, колонны, ряды кресел амфитеатром, набитых до отказа. Журналисты с камерами, политики с непроницаемыми лицами, военные с орденскими планками. И в первом ряду – Адриан Кросс. Он не выступал, не задавал вопросов. Он просто сидел, положив ногу на ногу, и смотрел. Его присутствие было посланием: «Я здесь. Мне ничего не угрожает. А ты – всего лишь гость, который слишком громко хлопнул дверью».

Алексей занял место за свидетельской трибуной. Анна осталась на галёрке – он видел её краем глаза, лохматую, бледную, сжимающую в руках блокнот.

Слушания начались.

Пять часов вопросов. Пять часов обвинений. Они вытаскивали на свет каждую мелочь, каждую ошибку, каждую неосторожную фразу, сказанную им за последние десять лет.

– Мистер Штерн, вы понимаете, что ваша технология уже привела к человеческим жертвам?

– Мистер Штерн, вы осознаёте, что ваши действия подрывают энергетическую безопасность Соединённых Штатов?

– Мистер Штерн, почему вы не согласовали публикацию чертежей с государственными органами?

– Мистер Штерн, правда ли, что вы контактировали с иностранными агентами?

Алексей отвечал. Сперва спокойно. Потом с нарастающим раздражением. Анна видела, как его пальцы сжимаются в кулаки под столом, как на скулах играют желваки.

А потом встал конгрессмен от Техаса – грузный мужчина с лицом человека, который никогда не пропускал ланч, – и задал вопрос, который всё изменил:

– Мистер Штерн, считаете ли вы, что имели право единолично решать судьбу мировой экономики?

И Алексей взорвался.

– Право? – Он поднялся со стула. – Вы спрашиваете меня о праве? Я вам скажу о праве. Каждый человек на этой планете имеет право на энергию. На тепло. На свет. На возможность перемещаться, не спрашивая разрешения у правительств и корпораций. Вы все сидите здесь, в этом зале, и говорите о безопасности, об экономике, о стабильности. Но стабильность – это когда миллиард людей живёт без электричества? Стабильность – это когда целые континенты задыхаются от смога, потому что кто-то зарабатывает на сжигании нефти? Стабильность – это когда профессор физики сгорает заживо в лаборатории только потому, что его ученик посмел изобрести что-то, что угрожает вашим прибылям?!

Зал загудел. Председатель стучал молотком. Журналисты строчили в блокнотах.

– Вы называете мою технологию оружием. Но оружие – это то, что убивает. А моя батарея не убила ни одного человека. В отличие от пуль, которые вы производите, от бомб, которые вы сбрасываете, от санкций, которыми вы морите голодом целые страны! Вам не нужна безопасность! Вам нужен контроль! Вы боитесь не того, что люди полетят! Вы боитесь, что они перестанут вас слушаться!

– Мистер Штерн, призываю вас к порядку! – гремел председатель.

– К порядку? – Алексей рассмеялся. – Порядок кончился. Начинается свобода. А свобода – это всегда немножко хаос. Привыкайте.

Он сел, тяжело дыша. Анна прижала ладонь к губам, не зная, плакать ей или смеяться. Зал бурлил, как растревоженный улей.

И в этот момент в дальнем конце зала открылась дверь.

–

В проёме стоял Рио.

Он был одет всё в ту же застиранную футболку и старые джинсы, на которых ещё остались следы машинного масла. В руках он держал планшет с потрескавшимся экраном. За его спиной маячили растерянные охранники, явно не понимавшие, как этот парень вообще сюда попал.

– Простите, – сказал Рио на своём ломаном английском. – Я опоздал. Мой «Пелаги» немного медленнее, чем «Ибис» мистера Штерна. Но я долетел.

Зал замер.

– А вы, собственно, кто? – осведомился председатель.

– Меня зовут Рио. – Парень прошёл вперёд, и камеры развернулись к нему. – Я из Индонезии. Из деревни, где раньше не было даже нормальной дороги. Две недели назад у нас не было электричества. В больнице умирали люди, потому что не работали аппараты. А теперь... – Он включил планшет и показал залу фотографии: солнечные панели, соединённые с нуль-вакуумными батареями, освещённые дома, работающая больница. – Теперь у нас есть свет. И не только свет. Мы можем летать. Мы можем доставлять лекарства, продукты, учителей. Я построил свой флайер из мусора – в прямом смысле, из того, что нашёл на свалке. У меня нет диплома, нет денег, нет ничего. Но у меня есть чертежи Штерна. И я здесь, чтобы сказать вам: то, что он сделал, – это не оружие. Это надежда.

Он замолчал. Зал молчал вместе с ним.

А потом кто-то на галёрке начал аплодировать. Один человек. Потом второй. Потом третий. И через минуту аплодировал уже весь зал – кроме первых трёх рядов.

Анна плакала, не скрываясь. Камеры жадно ловили её лицо, лицо Алексея, лицо Рио.

Адриан Кросс поднялся и вышел из зала через боковую дверь. Его лицо было спокойно, но руки, сжимавшие ручку кейса, побелели от напряжения.

–

Приказ был отдан через час.

Когда Алексей, Анна и Рио, окружённые журналистами, выбрались из здания Конгресса, когда небо над Вашингтоном уже начали затягивать сумерки, когда казалось, что победа – вот она, тёплая, осязаемая, – в этот момент в эфир вышло экстренное сообщение.

«Конгресс Соединённых Штатов Америки принял Пакт о воздушном суверенитете. С настоящего момента все полёты выше тысячи метров без государственной лицензии объявляются незаконными. Все частные летательные аппараты подлежат принудительной регистрации или конфискации. Организация "Фонд Свободного Неба" признана экстремистской. Любое содействие её деятельности квалифицируется как государственная измена».

Алексей стоял на ступенях Капитолия и смотрел на телефон. Экран высвечивал текст закона, и буквы расплывались перед глазами.

– Они не могут, – прошептал Рио. – Они же видели... слышали...

– Могут, – сказал Алексей. – Именно потому, что видели и слышали.

Анна взяла его за руку.

– Что теперь?

Он не ответил. К ним уже приближались люди в форме – на этот раз военные, с оружием. Их лица не выражали ни торжества, ни злорадства. Только исполнение приказа.

– Мистер Штерн, ваш аппарат конфискован. Вы задержаны до выяснения обстоятельств.

Алексей посмотрел на небо. Там, в вышине, гасли последние лучи солнца. Где-то далеко, за океаном, в Индонезии, в Кении, в Чили, в Сибири, сотни людей, вдохновлённых Рио, только что построили свои первые флайеры. Они ещё не знали, что их только что объявили вне закона.

Или знали. И им было всё равно.

– Анна, – сказал он тихо. – Помнишь, что говорил твой отец? Шторм не останавливают. Его пережидают. Или идут по ветру.

– Я помню.

– Пора встать за штурвал.

Он повернулся к военным – спокойно, без вызова, но с той внутренней уверенностью, которая появляется у людей, принявших окончательное решение.

– Я подчиняюсь. Но запомните этот день. Вы только что объявили войну небу. А небо всегда побеждает.

Его увели. Анна осталась на ступенях, прижимая к груди блокнот с карикатурой на золотую рыбку. Рио стоял рядом, сжимая в руке планшет.

– Что мы будем делать? – спросил он.

Анна открыла блокнот. На последней странице, тем самым огрызком карандаша, которым она когда-то рисовала дом на стене мастерской, она написала несколько слов.

– Мы сделаем то, что он сказал, – ответила она. – Мы пойдём по ветру.

–

Ночь опустилась на Атлантику.

«Ибис» летел на восток, прочь от американского континента, и никто его не преследовал – потому что никто не знал, что он в небе. Анна вывела его из ангара, пока охрана была отвлечена арестом Алексея. Лео помог взломать протоколы транспондера. Рио сидел в пассажирском кресле и смотрел на океан, раскинувшийся внизу бескрайним чёрным зеркалом.

Анна нажала кнопку связи.

Она не была оратором. Она не умела говорить речи. Она умела рисовать дома, путать созвездия и смеяться невпопад. Но сейчас, в этом маленьком прозрачном пузыре, висящем между звёздами и водой, она чувствовала, что должна сказать что-то.

И она сказала.

– Всем, кто слышит. Меня зовут Анна Ветрова. Я архитектор. Я рисую дома – иногда вверх ногами, иногда на салфетках. Человек, которого вы знаете как Алексея Штерна, – мой... мой человек. Сегодня американский Конгресс объявил его технологию вне закона. Его самого арестовали. Но технология – не в чертежах. Не в патентах. Не в документах, которые можно конфисковать. Технология – в людях. В тех, кто поверил. В тех, кто построил свой первый флайер. В тех, кто понял, что небо принадлежит всем. И я сейчас здесь, над Атлантическим океаном, в «Ибисе», который они не смогли отнять. Я лечу на восток. Я не знаю, где сяду. Может быть, в Индонезии. Может быть, в Японии. Может быть, где-то ещё, где люди всё ещё смотрят наверх. Я не призываю вас к бунту. Я не призываю вас нарушать законы. Я просто говорю: если у вас есть флайер – поднимитесь. Сейчас. Не ради протеста. Ради того, чтобы мы все увидели: нас много. Мы не одни. И мы не остановимся.

Она отключила связь. В кабине повисла тишина.

– Красиво, – сказал Рио. – Очень красиво.

– Правда? – Анна вытерла глаза рукавом. – Я всю жизнь боялась публичных выступлений.

– Ты не выступала. Ты говорила правду. Это разные вещи.

Она посмотрела вниз. Океан был тёмен и бесконечен.

А потом, где-то далеко на востоке, за горизонтом, вспыхнул огонёк. Маленький, дрожащий, как свеча на ветру. За ним – второй. Третий. Пятый.

Тысячи огней по всему миру – от Индонезии до Чили, от Сибири до Кении, от рыбацких деревушек до горных плато – поднимались в небо. Не нарушая законов. Не сражаясь с истребителями. Просто поднимались, потому что больше не могли оставаться на земле.

Анна смотрела на эти огни и чувствовала, как внутри неё, под пеплом усталости и страха, разгорается что-то новое. Не гнев. Не надежда. Что-то большее.

Вера.

– Мы победим, – сказала она. – Я не знаю как. Но мы победим.

«Ибис» набирал скорость, оставляя позади старый мир с его законами, границами и страхом. Впереди, на востоке, уже занимался рассвет.

Эпоха оседлости закончилась.

Началась эпоха неба.

Глава 4. Тени в раю

Бали встретил их дождём.

Не тем унылым, затяжным дождём, который Алексей помнил по Нью-Джерси, – серым и холодным, заставляющим кутаться в свитер и пить горячий кофе. Нет, это был тропический ливень – яростный, стремительный, почти весёлый. Стена воды обрушивалась с неба на полчаса, превращая джунгли в зелёный кипящий котёл, а потом исчезала, словно кто-то выключал гигантский кран. И тогда из облаков выглядывало солнце, и мир становился мокрым, блестящим и ослепительно прекрасным.

Вилла, которую нашёл Рио, пряталась в джунглях над океаном. Она принадлежала его дальнему родственнику – пожилому балийцу, который когда-то построил её для туристов, но потом забросил, потому что дорога к пляжу размывалась каждый сезон дождей. Теперь это было идеальное убежище: никаких соседей, никаких камер, никаких вопросов.

– Здесь безопасно, – сказал Рио, помогая им выгрузить вещи из «Ибиса». – Мой дядя никому не скажет. А если кто-то спросит – вы его гости из России. Русские здесь повсюду, никто не удивится.

Анна рассмеялась – впервые за несколько дней.

– Русские в джунглях. Звучит как название плохого романа.

– Или хорошего, – заметил Алексей.

Рио улетел тем же вечером, пообещав вернуться через несколько дней с новостями, запчастями и свежими фруктами. «Пелаги» скрылся в облаках, и они остались вдвоём.

Впервые за долгое время.

–

Первые дни были наполнены светом.

Они просыпались поздно, когда солнце уже вовсю палило сквозь бамбуковые жалюзи. Завтракали манго и папайей, которые Рио оставил в корзине на кухне. Купались в океане – дикий пляж внизу был пуст и прекрасен, и Анна, заходя в воду, каждый раз ахала, как в первый раз. Она часами сидела на террасе с блокнотом, рисуя свои бесконечные дома – теперь уже не только перевёрнутые, но и парящие, с террасами, оплетёнными зеленью, и с панорамными окнами от пола до потолка.

Но уже на второй день Анна заметила тревожный сигнал.

Алексей сидел рядом, на расстоянии вытянутой руки, но его взгляд был устремлён куда-то за горизонт. Она показала ему эскиз – дом на воде, с прозрачным полом, сквозь который можно смотреть на рыб. Он кивнул: «Красиво». Но она видела, что он не посмотрел. Его пальцы сами собой чертили на колене формулы.

На третий день она поймала его за планшетом. Он читал новости – очередная страна присоединилась к Пакту о воздушном суверенитете. «Просто проверяю», – сказал он. Она кивнула, но вечером, ложась спать, заметила, что он опять уставился в потолок. Не рядом. Не с ней. Где-то далеко.

На четвёртый день у них состоялся короткий разговор ни о чём – один из тех, что формально являются диалогом, но на самом деле каждый говорит сам с собой.

– Знаешь, я тут подумала... – начала Анна за завтраком. – Мы могли бы остаться здесь. Надолго. Построить дом прямо на берегу. Я бы спроектировала его с учётом местного климата – бамбуковые сваи, зелёная крыша, панорамные окна...

– Ань. – Алексей оторвался от планшета. – Мы не можем остаться.

– Я знаю, что не можем. Я просто... мечтаю. Имею право?

– Имеешь. – Он слабо улыбнулся. – Мечтай.

Но она видела: он уже не здесь. Он снова в своей голове. В формулах. В новостях. В войне с Кроссом.

И впервые за долгое время Анна почувствовала то, чего боялась больше всего. Себя – лишней.

–

На пятый день она проснулась рано и ушла на пляж одна.

Алексей ещё спал. Ночью он опять кричал – звал отца по-русски, а потом затихал, и тогда было ещё страшнее, чем когда кричал. Анна гладила его по голове, шептала что-то успокаивающее, и он затихал, но утром ничего не помнил. А она помнила.

Она села на песок, достала блокнот и написала:

«Что я здесь делаю?»

Ответ пришёл не сразу. Она смотрела на океан, на бесконечную синеву, и думала. Она – архитектор. Она умеет строить дома. Но какой смысл строить дома, если все люди теперь хотят только летать? Она – любовница гения. Но какой смысл быть рядом с гением, если он видит не тебя, а только формулы? Она – беглянка, соучастница, муза, второй пилот. Все эти роли были правдивы, но ни одна не делала её счастливой.

Она дописала:

«Я здесь, потому что люблю его. Но достаточно ли этого?»

Ответа не было.

–

Вечером того же дня, когда солнце уже клонилось к закату, она услышала гул.

Чужой флайер – не «Ибис» и не «Пелаги» – опустился на лужайку перед виллой, примяв влажную траву. Обтекаемая капсула цвета мокрого асфальта, с серебристыми эмиттерами. Из кабины вышла женщина – высокая, с кожей цвета кофе с молоком и густыми чёрными волосами, собранными в тугой узел. На ней был серый комбинезон, сидевший, как вторая кожа.

– Надира, – сказал Алексей, поднимаясь с кресла.

И Анна услышала в его голосе нечто такое, от чего у неё внутри всё сжалось. Не любовь. Нет. Но узнавание. Интерес. Оживление.

– Алексей. – Женщина улыбнулась. – Ты всё такой же бледный. Когда ты в последний раз видел солнце?

– Только что. Четыре дня подряд.

– Значит, прогресс. – Она повернулась к Анне. – А вы, должно быть, Анна. Я читала про вас. Архитектор, да? Перевёрнутые дома?

– Да, – сказала Анна.

Голос прозвучал ровно. Она всё ещё гордилась этим.

– Рио просил передать привет, – продолжала Надира, сбрасывая рюкзак на траву. – И кое-что ещё. Он сказал, что вам нужна помощь с батареями. Я инженер-электротехник. Мы с Алексеем работали вместе в MIT.

– Я знаю, – сказала Анна. – Он рассказывал.

Неправда. Он не рассказывал. Он вообще редко говорил о MIT, а если говорил, то только о Масарике и о Храме Солнца. Имя Надира она слышала впервые.

– Отлично. – Надира хлопнула в ладоши. – Тогда вы знаете, что я здесь не ради пляжа. Хотя пляж тут хороший. Покажете мне ваши чертежи, Алексей? У меня есть идея, как увеличить выходную мощность на тридцать процентов без потери стабильности.

Алексей оживился. Анна увидела, как в его глазах загорелся тот самый огонёк, который она так любила, – азарт учёного, почуявшего задачу.

– Тридцать процентов? На том же объёме? Это невозможно.

– Ты говорил то же самое про нуль-вакуумную экстракцию. – Надира подмигнула ему. – И посмотри, где мы сейчас.

Они ушли в дом, обсуждая что-то про квантовую пену и фазовые переходы, и Анна осталась на террасе одна.

Океан всё так же катил волны на песок. Солнце всё так же клонилось к закату. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, как тень облака на воде.

–

К вечеру Анна напилась.

Не то чтобы она была пьяницей. Она вообще редко пила – разве что бокал вина на конференциях, где нужно было изображать светскую даму. Но сегодня, когда Надира и Алексей устроились в гостиной, разложив на полу чертежи и схемы, Анна нашла в кухне бутылку местного рисового вина, которую оставил Рио, и ушла на пляж.

Одна.

Песок был ещё тёплым после дневного солнца. Океан дышал медленно и глубоко, как спящий великан. Анна села у самой воды, скрестив ноги, и сделала глоток прямо из горлышка.

Вино было сладковатым и пахло кокосом. Она сделала ещё глоток. И ещё.

Дура. Какая же дура.

Она ведь знала, что у Алексея было прошлое. У каждого есть прошлое. У неё самой – студенческие романы, короткие связи, один раз даже почти замуж. Но почему-то, когда она увидела Надиру – уверенную, блестящую, говорящую на языке, который Анна не понимала, – внутри неё что-то оборвалось.

«Мы с Алексеем работали вместе в MIT».

Нет. Не просто работали. Анна чувствовала это кожей. То, как Надира смотрела на него. То, как он оживился, услышав её голос. То, как они сразу ушли в обсуждение, забыв обо всём.

– Можно?

Анна вздрогнула. Рядом с ней, на песок, опустилась Надира. В руке у неё был стакан с чем-то прозрачным.

– Вода, – пояснила она, заметив взгляд Анны. – Я не пью, когда работаю. А работаю я почти всегда.

– Полезная привычка, – сказала Анна.

Молчание. Волны накатывали на берег, шипели, отступали.

– Вы злитесь на меня, – сказала Надира.

Это был не вопрос.

– Я не злюсь.

– Боитесь.

Анна повернулась к ней. В сумерках лицо Надиры казалось высеченным из тёмного дерева – спокойное, с правильными чертами, ничего лишнего.

– Чего мне бояться?

– Того же, чего все. – Надира пожала плечами. – Что прошлое вернётся и заберёт настоящее. Что вы недостаточно хороши. Что он выберет не вас.

Анна хотела ответить – резко, зло, – но вместо этого сделала ещё глоток.

– Я знаю, о чём вы думаете, – продолжала Надира. – Я видела этот взгляд тысячу раз. Девушка гения. Муза. Второй пилот. Вы думаете, что он однажды проснётся и поймёт, что ему нужна не муза, а равный. Кто-то, кто говорит на его языке. Кто-то, кто может не только вдохновлять, но и понимать.

Анна молчала.

– Так вот, – сказала Надира. – Вы ошибаетесь.

– В чём?

– Во всём. – Надира отпила воды. – Мы с Алексеем действительно были вместе. В MIT. Недолго. Год, может, чуть больше. Он был самым блестящим человеком, которого я встречала. И самым... отсутствующим. Знаете это чувство, когда он смотрит на вас, но не видит? Когда он рядом, но далеко?

Анна знала. О да, она знала.

– Я думала, что смогу до него достучаться, – продолжала Надира. – Что мои мозги, моя работа, моё понимание физики помогут мне пробить эту стену. Но чем больше я старалась, тем дальше он уходил. Потому что ему не нужен был равный. Ему нужен был кто-то, кто вытащит его из его собственной головы. Кто покажет ему, что мир – это не только формулы. Кто заставит его смеяться. Кто нарисует дом вверх ногами и скажет, что так и было задумано.

Она замолчала.

– Я видела, как он смотрит на вас, – сказала она тихо. – В первый раз, когда мы сели за чертежи, он обернулся – искал вас глазами. Он никогда так на меня не смотрел. Ни разу.

Анна смотрела на океан. Волны всё так же накатывали на берег – равнодушные, вечные.

– Зачем вы мне это говорите?

– Потому что я не враг вам, Анна. – Надира встала и отряхнула песок с комбинезона. – Я здесь, чтобы помочь. Не только Алексею. Вам. Всем нам. И я не хочу, чтобы вы тратили силы на ревность, когда у нас есть враги пострашнее.

Она ушла, оставив Анну одну на берегу.

Ночь накрыла остров, как одеяло. Где-то в джунглях пели цикады, и их песня была похожа на тиканье часов.

–

Она вернулась на виллу, когда луна уже стояла высоко.

Алексей сидел на террасе. Один.

– Где Надира?

– Спит. – Он поднялся ей навстречу. – Ты долго. Я волновался.

– Я была на пляже.

– Я знаю. – Он подошёл ближе. – Ты злишься.

– Я не злюсь. – Она покачала головой. – Я устала, Алексей. Я очень, очень устала.

Он взял её за руки.

– Прости меня, – сказал он. – Я должен был рассказать тебе о Надире. Она...

– Она мне рассказала. – Анна подняла на него глаза. – Всё рассказала. Ты её не любил. Ты никого не любил. Ты был в своей голове, в своей работе, в своей вине. Ты и сейчас там. – Она коснулась его груди, там, где билось сердце. – Я чувствую это. Ты здесь, но не до конца. Ты всегда одной ногой в прошлом. В той аварии. В том реакторе. В смерти отца.

Алексей замер.

– Откуда ты...

– Ты говоришь во сне. – Она грустно улыбнулась. – Каждую ночь, Алексей. Ты кричишь «папа» на русском. Ты говоришь «я виноват». Ты плачешь. А утром просыпаешься и делаешь вид, что всё в порядке.

Он молчал. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из камня.

– Я не знал, – прошептал он.

– Я знаю. – Она шагнула к нему и обняла. – Я потому и молчала. Но сегодня я поняла: если мы будем молчать и дальше, мы потеряем друг друга. Надира сказала, что я вытаскиваю тебя из твоей головы. Но это неправда. Я не могу вытащить тебя, если ты сам не хочешь выходить.

Он обнял её в ответ – крепко, почти отчаянно. Его плечи дрожали.

– Я хочу, – сказал он. – Правда. Просто я не знаю как.

– Я тебе покажу. – Она отстранилась и заглянула ему в глаза. – Но ты должен довериться мне. Полностью. Не как учёный формуле. Как человек человеку.

– Анечка... я доверяю тебе.

Она кивнула.

– Тогда расскажи. Прямо сейчас. Расскажи мне всё. Про отца. Про реактор. Про вину. Всё, что ты носишь в себе двадцать лет.

И он рассказал.

Они сидели на террасе до рассвета, и Алексей говорил. Впервые в жизни он произносил вслух то, что похоронил глубоко внутри ещё восьмилетним мальчиком. Закрытый сибирский городок. Отец – инженер-ядерщик, весёлый, сильный, с руками, которые могли починить что угодно. Авария на реакторе – та самая, о которой не писали в газетах. Отец остался в заражённом боксе, чтобы не допустить взрыва. Спас сто сорок человек. А сам умер через три месяца от лучевой болезни – долго и мучительно.

– Я должен был что-то сделать, – говорил Алексей, глядя в темноту. – Я был ребёнком, но я уже разбирался в физике. Я думал: если бы у меня было больше знаний, я бы нашёл способ. Я бы остановил реакцию. Я бы спас его. Но я не смог. И тогда я поклялся, что создам энергию, которая никогда никого не убьёт. Безопасную. Чистую. Бесплатную.

– Ты создал, – сказала Аня. – Ты сдержал клятву.

– Да. – Он криво усмехнулся. – И она уже убила Масарика. И будет убивать ещё. Потому что безопасной энергии не бывает. Бывает только то, как люди её используют.

Она взяла его лицо в ладони.

– Послушай меня. Твой отец не был бы счастливее, если бы ты всю жизнь изводил себя чувством вины. Он хотел, чтобы ты жил. Чтобы ты был счастлив. Чтобы ты любил кого-то так же сильно, как он любил твою мать. Ты не виноват в его смерти. И в смерти Масарика – тоже. Виноват Кросс. И те, кто ему платит. И те, кто боится свободы. Но не ты.

Он закрыл глаза. Из-под ресниц выкатилась слеза – одна-единственная, скупая.

– Я не умею быть счастливым, – прошептал он. – Я не учился.

– Я тебя научу. – Аня улыбнулась и поцеловала его в лоб. – У меня есть план. Пункт первый: завтра мы идём на пляж и не говорим о физике. Пункт второй: послезавтра тоже не говорим. Пункт третий: я рисую дом, ты ищешь для него место. С видом на океан. Или на звёзды. Или на всё сразу.