Текст книги "Девочки Гарсиа"

Автор книги: Хулия Альварес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Звонок в дверь раздался всего через несколько минут после того, как мать Карлы связалась с участком. Никто, тем более полиция, не желал, чтобы к многочисленным детям этого законопослушного семейного района приставал извращенец. Мать открыла дверь, и Карла, оставшись в кухне, с бешено стучащим сердцем слушала, как она дает показания. Голос мами был высоким, нерешительным и слегка виноватым – это был слабый, говорящий с акцентом женский голос среди зычных, безликих, допрашивающих ее голосов американских мужчин.

– Моя дочь, она шла домой…

– Где именно? – требовательно уточнил мужской голос.

– По той улице, знаете? – Мать Карлы, вероятно, показала рукой. – По той, что отходит от магистральной, не знаю, как она называется.

– Вы, должно быть, о подсобной дороге, – подсказал более добрый мужской голос.

– Да, да, подсобная дорога, – ликующий голос ее матери, казалось, решил какую-то важную задачу.

– Пожалуйста, мэм, продолжайте.

– Ну, моя дочь, она сказала, что этот… Этот сумасшедший мужчина в машине… – Ее голос понизился. Карла различала только обрывки: что-то там, что-то там «сесть в машину»…

– Мэм, где ваша дочь? – спросил властный мужской голос.

Карла съежилась за кухонной дверью. Мать обещала, что не заставит ее объясняться с полицией и расскажет все сама.

– Она еще маленькая, – попыталась отговориться мать.

– Мэм, если вы хотите предъявить обвинения, мы должны с ней поговорить.

– Предъявить обвинения? Что значит «предъявить обвинения»?

Последовал раздраженный вздох. Намеренно терпеливым голосом с расстановкой слов ей объяснили процессуальные нормы, будто повторяли урок истории, который мать Карлы должна была выучить задолго до того, как обратилась в полицию и поселилась в этом районе.

– Я не хочу неприятностей, – возразила она. – Я просто думаю, что это сумасшедший мужчина, которого нельзя выпускать на улицы.

– Вы совершенно правы, мэм, но наши руки связаны, если вы, как сознательная гражданка, нам не поможете.

«О нет», – мысленно простонала Карла.

Теперь ей конец. Волшебные слова произнесены. Гарсиа были всего лишь законными резидентами, а не гражданами, но стоило мами услышать, что полиция приняла ее за гражданку, как этот неотразимый комплимент перевесил для нее все сомнения по поводу дискомфорта для собственного ребенка.

– Карла! – позвала мать с порога.

– Как зовут девочку? – спросил полицейский начальственным тоном.

Мать повторила полное имя и произнесла его по буквам, а потом снова требовательно окликнула дочь:

– Карла Антония!

Карла уныло обвилась вокруг кухонной двери, высунув в прихожую голову.

– ¿Si, mami? – законопослушным тоном отозвалась она, чтобы произвести впечатление на полицейских.

– Иди сюда, – мать поманила ее пальцем. – Этим очень любезным офицерам нужно, чтобы ты описала то, что видела. – Лицо у нее было виноватое. – Подойди, милая, не бойся.

– Тебе нечего бояться, – добавил полицейский грубым, пугающим голосом.

Карла, не поднимая головы, подошла к входной двери и мельком вскинула глаза, лишь когда полицейские представились. Один из них оказался до неприличия молодым, его лицо выглядело почти по-детски на крупном мускулистом мужском торсе. Другой, тоже большой и светлокожий, казался старше из-за злобного лица с острыми чертами, напоминавшего морду животного из сказки, которого намеренно нарисовали так, чтобы он одним видом внушал детям недоверие. На бедрах у них обоих висели ремни, из кобуры высовывались пистолеты. От подобной мужественности исходила угроза. Они были слишком большими, слишком сильными, слишком маскулинными, слишком американскими.

Записав ее данные, полицейский со злым лицом, громким голосом и блокнотом спросил, может ли она ответить на несколько вопросов. Не зная, что имеет право отказаться, Карла, готовая расплакаться, покорно кивнула.

– Ты можешь описать транспортное средство, за рулем которого находился подозреваемый?

Она не понимала, что такое «транспортное средство» и, если уж на то пошло, что такое «подозреваемый». Мать перевела их слова на более простой английский язык:

– Какая машина была у этого мужчины, Карла?

– Большая и зеленая, – пробормотала та.

Несмотря на то что Карла ответила по-английски, мать повторила для полицейских:

– Большая зеленая машина.

– Какой марки? – уточнил полицейский.

– Марки? – переспросила Карла.

– Ну, «форд», «крайслер», «плимут», – со вздохом закончил свой перечень офицер. Карла и ее мать даром тратили его время.

– ¿Qué clase de carro? – обратилась мать к дочери по-испански, заранее зная, что та не различает марки автомобилей. Карла покачала головой, и ее мать на свой лад попыталась выставить ее в лучшем свете: – Она не помнит.

– Она что, говорить не умеет? – рявкнул грубый полицейский.

После этого вопросы начал задавать тот, кто больше походил на мальчишку.

– Карла, – начал он, произнеся ее имя так, что она почувствовала себя с ног до головы укутанной чем-то теплым и приторно-сладким. – Карла, – ласковым тоном повторил он, – опиши, пожалуйста, мужчину, которого ты видела.

Все воспоминания о том, как он выглядел, уже испарились. Она помнила лишь пришибленную улыбку и несколько прядок грязных светлых волос, тщательно уложенных над плешью. Она не знала, как сказать по-английски «лысый», поэтому ответила:

– У него почти ничего не было на голове.

– Хочешь сказать, он был без шляпы? – подсказал ласковый офицер.

– Почти никаких волос, – объяснила Карла, подняв глаза, как если бы высказала догадку и хотела понять, попала ли она в цель.

– Лысый? – Грубый коп показал сначала на свое волосатое запястье, торчащее из рукава формы, а потом на розовую безволосую ладонь.

– Лысый, да. – Карла кивнула. Темные волоски на его теле вызвали у нее отвращение. Они напомнили ей о волосках на собственных ногах, об изменениях, которые исподволь происходили с телом, превращая ее в очередного взрослого человека. Неудивительно, что мальчишки с тонкими голосами и гладкими безволосыми щеками ее презирали. Они видели, что тело предало ее.

Карла описала внешность мужчины, а потом прозвучал самый страшный вопрос.

– Что ты видела? – спросил коп с мальчишеским лицом.

Карла опустила взгляд на ноги полицейских. Черные мыски их ботинок высовывались из-под штанин, как мордочки пронырливых зверьков.

– Мужчина был голый здесь, внизу. – Она показала рукой. – И у него была веревочка вокруг талии.

– Веревочка? – голос мужчины был похож на руку, пытающуюся поднять ее подбородок и заставить посмотреть вверх. Именно это и сделала ее мать, когда он повторил: – Веревочка?

Карла была вынуждена посмотреть ему в лицо. Оно и правда было взрослой версией болезненно-белых мальчишеских лиц с игровой площадки. Когда они вырастут, то будут выглядеть именно так. В этом лице не было ни злобы, ни доброты. Никакого понимания, насколько ей тяжело описать увиденное с ее крошечным запасом английских слов. Это было лицо персонажа из кинофильма, который прокручивали перед глазами Карлы, и лицо спрашивало:

– Что он делал с веревочкой?

Она пожала плечами. В уголках ее глаз стояли слезы.

– Веревочка поддерживала его… – вмешалась мать.

– Прошу вас, мэм, – прервал ее полицейский, записывавший слова Карлы. – Дайте дочери самой рассказать, что она видела.

Карла ломала голову, как назвать мужские гениталии. Ее семья приехала в эту страну до того, как она, по испанским меркам, достигла полового созревания, поэтому было упущено множество ключевых слов, которых в противном случае она набралась бы за прошлый год. Теперь она учила английский в католическом классе, где ни одна монахиня никогда не произносила выражений, которые ей сейчас пригодились бы.

– У него была веревочка вокруг талии, – пояснила Карла. Судя по легкости, с которой начал записывать за ней полицейский, теперь она выражалась совершенно ясно. – И она шла к животу. – Карла показала на себе. – А вот тут была завязана в… – Она подняла руку и показала пальцами нолик.

– В петлю? – предположил ласковый полицейский.

– В петлю, и его штуковина… – Карла показала на пах офицера. Записывавший коп нахмурился. – Его штуковина была внутри этой петли, и она росла и росла, – выпалила девочка дрожащим голосом.

Дружелюбный коп поднял брови и сдвинул фуражку на затылок. Его большая ладонь смахнула капельки пота, собравшиеся на лбу.

Карла безмолвно молилась, чтобы допрос на этом закончился. Она начала бояться, что на следующий день ее фотография – хотя никто ее не фотографировал – появится в газетах и ватага дрянных мальчишек станет мучить ее тем, чему она стала свидетельницей. Она задалась вопросом, можно ли рассказать о мальчишках молодым полицейским. «Кстати…» – могла бы начать она, и офицер-грубиян принялся бы за ней записывать. Уж она бы нашла слова, чтобы ОХАРАКТЕРИЗОВАТЬ их внешность: их злобные, глумливые лица она знала наизусть. Их бледные, одинаково хилые тела. Их тонкие голоса, пищавшие от восторга, когда Карла неправильно произносила какое-нибудь слово, которое они заставляли ее повторить.

Но после описания происшествия ее больше ни о чем не спрашивали. Коп захлопнул блокнот, и оба офицера на прощание отдали Карле и ее матери честь. Они уехали на своей патрульной машине, и по всему кварталу сомкнулись раздвинутые шторы, а полуоткрытые жалюзи закрылись, как не замечающие зла глаза.

Следующие два месяца, перед тем как на второе полугодие седьмого класса мать Карлы перевела ее в государственную школу рядом с домом, она провожала дочь на уроки и забирала в конце дня. Издевки и погони прекратились. Мальчишки, должно быть, решили, что Карла нажаловалась матери и теперь та сопровождает ее, чтобы защитить от них. Даже во время уроков, когда матери не было рядом, они больше не обращали на нее внимания. Их колючие светлые глаза шарили по классу в поисках новой жертвы – слишком толстой, слишком уродливой, слишком бедной, слишком непохожей на них. Карла слилась со стенами.

Однако их образы нескоро изгладились из жизни Карлы. Они посягали на ее сны и минуты пробуждения. Иногда, когда она подскакивала в темноте, они стояли в изножье кровати – беспощадный хор наглых лиц, мальчишек без тел, бессловно повторявших: «Проваливай! Проваливай!»

Чтобы не видеть их, Карла закрывала глаза и просила, чтобы они исчезли. В темноте закрытых век она молила Бога позаботиться обо всех близких здесь и на родине, начиная с собственных сестер. Казавшийся бесконечным список знакомых имен убаюкивал Карлу, внушал чувство безопасности и понимание, что мир по-прежнему полон людей, которые ее любят.

Снег

Йоланда

В наш первый год в Нью-Йорке мы снимали квартирку неподалеку от католической школы, в которой преподавали сестры милосердия – дородные женщины в длинных черных платьях и диковинных чепцах, делавших их похожими на траурных кукол. Мне они очень нравились, особенно добрая пожилая сестра Зоуи, которая вела у меня уроки в четвертом классе. Она сказала, что мое имя красивое, и велела научить весь класс произносить его. «Йо-лан-да». Поскольку я была единственной иммигранткой в классе, меня посадили в первом ряду у окна, подальше от остальных детей, чтобы сестра Зоуи могла уделять мне дополнительное внимание, никого не отвлекая. Она медленно проговаривала новые английские слова, которые я должна была повторять: «прачечная самообслуживания», «кукурузные хлопья», «метрополитен», «снег».

Вскоре я набрала достаточный словарный запас, чтобы понять, что в воздухе пахнет катастрофой. Сестра Зоуи объяснила потрясенному классу, что происходит на Кубе. Русские якобы собирали ракеты и нацеливали их на Нью-Йорк. Дома по телевизору выступал выглядевший обеспокоенным президент Кеннеди, объяснявший, что нам, возможно, придется воевать с коммунистами. В школе устраивали учебные тревоги на случай воздушного нападения: раздавался зловещий сигнал, и мы гуськом выходили в коридор, падали на пол, накрывали головы куртками и воображали, как наши волосы выпадают, а кости рук размягчаются. Дома мами, сестры и я произносили розарий^[63] за мир во всем мире. Я выучила новые слова: «атомная бомба», «радиоактивные осадки», «бомбоубежище». Сестра Зоуи объяснила, как это произойдет. Она нарисовала на доске гриб и шквал меловых точек, обозначавших пыльные осадки, которые всех нас убьют.

Наступили холодные месяцы – ноябрь, декабрь. Было темно, когда я вставала по утрам, морозно, когда следовала за своим дыханием в школу. Однажды утром, сидя за партой и задумчиво глядя в окно, я увидела в воздухе такие же точки, как те, что рисовала сестра Зоуи, – сначала редкие, а потом огромное множество.

– Бомба! Бомба! – завизжала я.

Сестра Зоуи резко развернулась и, взметнув широкой черной юбкой, бросилась ко мне. Несколько девочек заплакали.

Вскоре потрясенное лицо сестры Зоуи разгладилось.

– Йоланда, душенька, да ведь это же снег! – Она рассмеялась. – Снег.

– Снег, – повторила я и с опаской выглянула в окно.

Всю свою жизнь я слышала про белые кристаллы, которые зимой падают с американских небес. Сидя за партой, я наблюдала, как мелкий порошок ложится на тротуар и припаркованные внизу машины. По словам сестры Зоуи, снежинки были неповторимы, незаменимы и прекрасны, как люди.

Развлекательная программа

Сэнди

– Никаких локтей, никакой колы, только молоко или… – Мами умолкла. Кто из ее четырех девочек сможет продолжить и сказать, как они должны вести себя в ресторане с Фэннингами?

– Не класть локти на стол, – поделилась догадкой Сэнди.

– Она это уже сказала, – обвиняюще вскинулась Карла.

– Девочки, не ссорьтесь! – велела мать всем дочерям разом и продолжила наставления: – Только молоко или вода со льдом. И заказы за вас сделаю я. Ясно?

Четыре головы, увенчанные косами и бантами, кивнули. В такие моменты, когда все четыре девочки сливались в единый организм, Сэнди нестерпимо хотелось оказаться в Соединенных Штатах Америки одной и никогда не быть второй из четырех близких по возрасту девочек.

Но сейчас она тоже кивнула. Тон маминого голоса не допускал возражений. За последние несколько дней и особенно сегодня правила поведения за ужином в ресторане с важными Фэннингами объяснялись девочкам по многу раз, и не было никакого смысла паясничать, добиваясь от матери поблажек.

– Мами, только, пожалуйста, не заказывай ничего, что мне не нравится. Пожалуйста! – взмолилась Сэнди. Она всегда была привередлива в еде, и теперь, когда они перебрались в Штаты, на ее тарелке умещалось вдвое больше чего-то несъедобного.

– Никакой рыбы, мами, – напомнила ей Карла. – Меня от нее тошнит.

– И ничего с майонезом, – добавила Йойо. – Я не могу есть…

– Девочки! – Мать подняла ладони, словно доминиканский регулировщик, останавливая поток их требований.

В последние три месяца после того, как они прибыли в Нью-Йорк, чудом скрывшись от тайной полиции, с ее лица не сходил панический страх. Она при малейшей возможности плакала, выходила из себя или грозилась загреметь в Бельвю, куда, как ей стало известно, в этой стране отправляют сумасшедших.

– Неужели вы не можете сделать над собой небольшое усилие сегодня вечером? – голос матери прозвучал так грустно, что младшая дочь Фифи расплакалась.

– Я не хочу туда, не хочу, – хныкала она.

– Но почему же? – спросила мами, просветлев лицом. Она казалась искренне озадаченной, как будто не сама в последние дни нагнала на дочерей такого страху, что этот ужин казался им чем-то вроде похода на прививку к врачу. – Будет так весело. Фэннинги поведут нас в особенный испанский ресторан, про который писали в журнале. Не сомневаюсь, что вам, девочки, там понравится. Будет развлекательная программа…

– Что это такое? – Сэнди, которой наскучило бороться за приемлемое меню, подняла глаза, теребя бант в волосах. – Развлекательная программа?

По лицу матери пробежала лукавая улыбка. Она подняла плечи, вскинула руки над головой и хлопнула в ладоши, а потом быстро-быстро, словно пытаясь потушить огонь, затопала по полу.

– Фламенко! Оле! Помните танцоров?

Сэнди кивнула. На доминиканской Всемирной выставке в прошлом году их всех очаровали исполнители народных танцев из Мадрида. Когда мами начала объяснять, что в этом ресторане не только кормят вкусной испанской едой, но и показывают испанские танцы, снизу в пол несколько раз постучали.

Девочки переглянулись и посмотрели на мать. Та закатила глаза.

– La Bruja^[64], – объяснила она. – Я совсем забыла.

Пожилая женщина из квартиры этажом ниже, с шапкой уложенных в парикмахерской голубых волос, жаловалась на соседей управляющему уже в течение нескольких месяцев, с самого их переезда. Семью Гарсиа необходимо выселить. Их еда воняет. Они говорят слишком громко и не по-английски. Дети шумят, будто стадо диких ослов. Пуэрто-риканский управдом Альфредо наведывался к ним почти ежедневно. Не могла бы миссис Гарсиа сделать радио потише? Не могла бы миссис Гарсиа немного угомонить дочерей? Соседку снизу разбудил стук их туфель по полу.

– Если я буду настаивать, чтобы они стали еще тише… – начала было Лаура, но потом Сэнди услышала, как голос матери сорвался: – Нам надо ходить. Нам надо дышать.

Альфредо бросил взгляд на коридор четвертого этажа за своей спиной и забормотал себе под нос:

– Понимаю, понимаю. – Он беспомощно пожал плечами. – Это сложное место, эта страна, пока не привыкнешь. Вы должны не принимать на свой счет. – Под конец он подпустил в голос бодрости, но мать Сэнди только едва заметно кивнула.

– А как поживают мои маленькие сеньориты? – поинтересовался он из-за спины миссис Гарсиа.

Девочки расплылись в дежурных улыбках, но Сэнди в отместку еще и скосила глаза. Альфредо ей не нравился; от его чрезмерного дружелюбия и манеры разговаривать с ними по-английски, хотя все они владели испанским, ей становилось не по себе. Соседку снизу она считала дьяволом во плоти: казалось логичным, что она живет под ними. Играя с Йойо в корриду и размахивая перед ней полотенцем, Сэнди после каждой успешной схватки со смертью кричала: «Оле!» – и, подняв правую руку перед толпой, победоносно топала ногами. Позже ее всегда мучила совесть, но она ничего не могла с собой поделать. Вскоре после их переезда La Bruja остановила мать с девочками в коридоре и выпалила ругательное слово, которым их иногда обзывали одноклассники:

– Испашки! Проваливайте восвояси!

Вернувшись домой со смены в больнице, папи сразу отправился в душ, где принялся петь любимую островную песню. Девочки, надевавшие выходные платья, хихикали. Они пребывали в веселом расположении духа, поскольку обнаружили, что фамилия Фэннингов созвучна английскому слову, недавно услышанному ими на школьной игровой площадке: оно означало пятую точку.

«Мы будем есть с задницами», – сказала одна из сестер, чтобы рассмешить остальных. Папи вышел из ванной, зачесывая назад влажные темные кудри. Он взглянул на девочек и подмигнул.

– Ваш папи – эффектный мужчина, а? – Он встал перед зеркалом в коридоре, вертясь из стороны в сторону. – Ваш папи – красавец.

Девочки поддержали его возгласами одобрения.

Они впервые в Нью-Йорке видели своего отца в таком беззаботном настроении. Чаще всего он беспокоился из-за la situaсión^[65] на родине. У некоторых дядюшек были неприятности. Дядю Мундо посадили в тюрьму, а дяди Фиделио, возможно, не было в живых. Из-за какой-то загвоздки с его иностранным образованием папи не удавалось получить американскую врачебную лицензию, а деньги были на исходе. Доктор Фэннинг пытался помочь, подыскивая ему различные подработки, но сначала папи необходимо было сдать квалификационный экзамен. Это доктор Фэннинг устроил его в аспирантуру, благодаря чему они вырвались с родины. Теперь добрый доктор и его жена пригласили всю их семью в дорогой ресторан. Фэннинги знали, что Гарсиа не могут позволить себе такую роскошь. По словам мами, знакомство со столь замечательными людьми давало ей надежду, что, возможно, в глубине души американцы – добрые люди.

– Но вы должны вести себя прилично, – снова принялась наставлять их мами. – Вы должны показать им, из какой вы хорошей семьи.

Девочки наблюдали, как мами и папи заканчивают одеваться, и поправляли свои колготки – новый неудобный предмет их гардероба. Колготки собирались в складки на щиколотках и провисали в промежности, из-за чего им всегда казалось, что с них спадают трусы. Они чувствовали себя как забинтованные мумии. На экскурсии в музее, затуманивая своим дыханием стеклянную витрину, Сэнди размышляла, что будет, если мумии разбинтовать: будут ли они по-прежнему смуглыми египтянами, или их кожа, так долго пробывшая под бинтами, побледнела, как кожа американцев под всей этой теплой одеждой для зимы, которая еще только начиналась?

Положив локти на туалетный столик, Сэнди наблюдала в зеркало, как ее мать расчесывает свои темные волосы. Этим вечером мами снова превращалась в красавицу, которой была на родине. В искусственном свете ее лицо было бледным и трагичным, а глаза сияли, как поднесенный к свету янтарь. Длинношеяя, в черном платье с круглым вырезом на спине и широкими плечами, она была похожа на скользящего по озеру лебедя. На ее шее сверкало золотое ожерелье с настоящими бриллиантами. «Если станет совсем плохо, – иногда мрачно шутила мами, – продам ожерелье и серьги, которые подарил мне папи». Папи всегда хмурился и велел ей не говорить глупостей.

Сэнди думала, что если станет совсем плохо, то она продаст браслет с брелоком-мельницей, который вечно цеплялся за ее одежду. Она даже отрежет и продаст свои волосы; на родине служанка говорила ей, что девушки с хорошими волосами всегда могут это сделать. Она понятия не имела, кто их купит. Она никогда не видела, чтобы волосы продавались в больших универмагах, куда мами иногда водила их, чтобы «увидеть эту новую страну». Но Сэнди пойдет на необходимые жертвы. Она решила, что сегодня покажет себя богатым Фэннингам дочерью, готовой к лишениям. Возможно, они удочерят ее и будут давать ей карманные деньги, как принято у других американских родителей, а Сэнди будет передавать их своей настоящей семье. Если ей позволят время от времени с ними видеться, было бы неплохо стать единственным ребенком в прекрасной, богатой, бездетной американской семье.

Возле открытой двери внизу стоял привратник Ральф, приехавший в Штаты ребенком из страны под названием Ирландия; каждой выходящей юной леди он отвешивал низкий поклон. Он всегда флиртовал с сестрами, называя их «мисс Гарсиа», словно они были детьми богачей. Мами часто шутила, что зарплата Ральфа, скорее всего, больше папиной стипендии. Слава богу, им помогал дедушка. «Если бы не папито… – признавалась мами девочкам, взяв с них клятву никогда не передавать ее слова отцу, – если бы не папито, нам пришлось бы подать на пособие». Они знали, что в этой стране люди получают пособие, чтобы не превратиться в попрошаек, каких они видели перед La Catedral^[66] у себя на родине. Это папито платил за аренду, покупал им зимнюю одежду и однажды побаловал их билетами в Линкольн-центр, где они видели, как похожие на кукол балерины танцуют на цыпочках.

– Вам потребуется сегодня такси, док? – спросил их отца Ральф, как делал всегда, когда семья выходила в парадном.

Обычно папи отвечал: «Нет, спасибо, Ральф». И, свернув за угол, они всей семьей садились в автобус. Но сегодня, к удивлению Сэнди, отец решил раскошелиться.

– Да, Ральф, пожалуйста, такси с шашечками для всех моих девочек.

Сэнди никак не могла привыкнуть к счастливому отцу. Она просунула руку в его ладонь, и он пожал ее, а потом отпустил. Он был не из тех, кто прилюдно выражает свои чувства на чужой земле.

В несущемся такси мами пришлось повторить водителю адрес, потому что он не мог понять папин акцент. Сэнди с болью поняла, что в последние месяцы ей, кроме всего прочего, не хватало именно этого особого внимания, которое им оказывали. На родине шофер всегда открывал перед ними дверцы машины, садовник приподнимал шляпу, полдюжины служанок и нянек вели себя так, словно здоровье и благополучие детей семейства де ла Торре-Гарсиа является вопросом повышенного общественного значения. Разумеется, обычно главное внимание уделялось мальчикам де ла Торре, а не девочкам. И все-таки, будучи носительницами фамилии де ла Торре, девочки ощущали свою значимость.

У ресторана была белая маркиза с написанным блестящими красными буквами названием: EL FLAMENCO^[67]. Одетый как сановник швейцар с огненно-красной лентой поперек белой рубашки с оборками открыл для них дверцу такси. Ковер на тротуаре вел в вестибюль, откуда был виден просторный зал со столами, накрытыми белыми скатертями, и сложенными, как шапки епископов, салфетками. Столовые приборы и бокалы сияли, словно драгоценности. Вокруг занятых столиков собирались привлекательные официанты с зализанными в косички тореадоров черными волосами. Эти красавцы, похожие на мужчину, за которого Сэнди когда-нибудь выйдет замуж, были одеты в кушаки и белые рубашки с оборками на груди. Но еще лучше были насыщенные знакомые запахи чеснока и лука и мелодичные переливы испанского языка, на котором говорили темноглазые официанты, напоминавшие Сэнди ее дядюшек.

При входе в зал метрдотель объяснил, что миссис Фэннинг позвонила, чтобы сказать, что они с мужем уже едут, и попросила их сесть и заказать напитки. Он отвел их шестерых к столу прямо рядом с эстрадой. Он отодвинул все их стулья, вручил каждому открытое меню, поклонился и отошел. Трое спикировавших на их стол официантов принялись наполнять стаканы водой и поправлять столовые приборы и тарелки. Сэнди сидела совершенно неподвижно и наблюдала за проворными движениями их прекрасных длинных пальцев.

– Выпьете что-нибудь, señor^[68]? – спросил один из них, обращаясь к папи.

– Можно мне колу? – подала голос Фифи, но спасовала под взглядами матери и сестер. – Я буду шоколадное молоко.

Их отец добродушно рассмеялся, помня о ждущем официанте.

– Не думаю, что у них есть шоколадное молоко. Сегодня сойдет и кола. Правильно, мами?

Мами с притворным раздражением закатила глаза. Сегодня она была слишком красива, чтобы быть их матерью и навязывать старые правила.

– Ты заметил? – прошептала она папи, когда официант, принявший их заказ, удалился. Девочки подались вперед, чтобы лучше слышать. Теперь, когда они жили в Штатах, мами была за главную. Она когда-то училась в этой стране. Она говорила по-английски без сильного акцента. – Взгляни на меню. Заметил, что цены не указаны? Спорим, кола тут стоит пару долларов.

У Сэнди отвисла челюсть.

– Пару долларов!..

Сердитый взгляд матери заставил ее замолчать.

– Пожалуйста, Сэнди, не позорь нас! – сказала Лаура, а потом рассмеялась, когда папи напомнил ей, что в этом месте испанский не может претендовать на звание секретного языка.

– Ах, мами, – он ненадолго накрыл ее ладонь своей. – Сегодня особенный вечер. Я хочу, чтобы мы хорошо провели время. Нам нужен праздник.

– Пожалуй, – со вздохом заметила она. – Тем более что платят Фэннинги.

Лицо папи напряглось.

– В этом нет ничего постыдного, – тут же напомнила мами. – Когда они гостили у нас в Доминикане, мы обращались с ними по-королевски.

Так и было. Сэнди помнила, как знаменитый доктор Фэннинг и его жена приезжали, чтобы обучить лучших врачей страны новым методикам кардиохирургии. Этот высокий худощавый человек и его жена с причудами были гостями семьи. Для них постоянно устраивали барбекю; на подъездной дорожке выстраивались машины, а под пальмами отряд шоферов обменивался новостями и сплетнями.

Когда принесли напитки, папи произнес забавный тост. Он довольно громко говорил его по-испански, но если официанты и расслышали слова, то были слишком профессиональны, чтобы засмеяться. Не успели они поднять бокалы, как мами перегнулась через стол:

– Они здесь.

Сэнди обернулась и увидела, как метрдотель ведет к ним высокую нарядную женщину и идущего за ней очень высокого мужчину с озабоченным лицом. До нее не сразу дошло, что это те самые люди, которые на Острове с дурацким видом слонялись у бассейна в солнечных очках и шляпах, с намазанными солнцезащитным кремом носами и разговаривали со служанками на чрезвычайно убогом испанском.

Последовали суетливые приветствия и извинения. Папи встал, и Сэнди, не зная, чего требует этикет, тоже встала, но под выразительным взглядом матери снова села. Врач и его жена уделили достаточно внимания каждой из девочек, пытаясь «хорошенько их разглядеть» и вспоминая, какого роста была каждая из них, когда они виделись в последний раз.

– Что за маленькие красавицы! – пошутил доктор Фэннинг. – Карлос, да у тебя тут настоящий гарем!

Четыре девочки смотрели, как на лице их отца появляется озорная улыбка.

Первые несколько минут взрослые обменивались новостями. Доктор Фэннинг рассказал, что говорил с одним другом, который был управляющим важной гостиницей и нуждался в штатном враче. Как он объяснил, работа не бей лежачего: главным образом требуется снабжать валиумом богатых вдов, но платят чертовски хорошо. Отец Сэнди благодарно опустил взгляд в свою тарелку. Ему было неловко за то, что он оказался в таких стесненных обстоятельствах и был стольким обязан своему другу.

Принесли напитки Фэннингов. Миссис Фэннинг осушила свой бокал несколькими жадными глотками и заказала еще один. Во время суматошных приветствий она держалась тихо, но теперь сыпала вопросами, поднимала брови и делала скорбное лицо, когда миссис Гарсиа объясняла, что за последние две недели новостной блокады они не получали никаких известий от родни.

Сэнди внимательно изучала ее. Почему такой высокий и довольно красивый доктор Фэннинг женился на этой невзрачной женщине с торчащими зубами? Возможно, она была из хорошей семьи – доминиканские мужчины тоже женились по этой причине на невзрачных женщинах с торчащими зубами. Может быть, к миссис Фэннинг прилагались все надетые на ней украшения, и доктора Фэннинга привлекло их сверкание, как рыбок привлекает блеск, если обернуть ниточку фольгой и поболтать ею на мелководье.

Доктор Фэннинг открыл свое меню.

– Что все будут есть? Девочки?

Настал момент, к которому они так тщательно готовились. Мами закажет за них – высказывать какие-либо особые предпочтения или антипатии было бы с их стороны невоспитанностью и развязностью. Кроме того, когда Сэнди попыталась с помощью указательного пальца по слогам прочесть вслух меню, она не узнала названий перечисленных блюд.

Ее мать сказала доктору Фэннингу, что закажет для девочек две общие порции pastelones^[69].

– О, но здесь так хорошо готовят морепродукты, – просящим тоном обратился к ней доктор, глядя из-под очков, по-учительски съехавших ему на нос. – Девочки, как насчет паэльи или camarones a la vinagreta^[70]?