Текст книги "Девочки Гарсиа"

Автор книги: Хулия Альварес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– ¿Qué pasa? ¿Qué pasa?

«Что случилось?» В его голосе звучал ужас – тот же страх, который она слышала в Доминиканской Республике, пока они не уехали. Там за ними наблюдали, за ним следили. Конечно, они не могли разговаривать, но ночами в страхе шептались в темной постели. Теперь, в Америке, он был в безопасности и даже добился успеха; в его Centro de Medicina^[58] в Бронксе валом валили больные и тоскующие по родине, мечтающие вернуться домой. И все же во сне он возвращался в те ужасные дни и длинные ночи, и крик жены зацепился за его тайный страх: им все-таки не удалось спастись, тайная полиция явилась за ними.

– Ах, милый! Помнишь, я показывала тебе тот чемодан на колесиках, чтобы не таскать тяжелые сумки в путешествии? Кто-то украл мою идею и заработал миллион! – Она трясла газетой перед его лицом. – Видишь, видишь! Этот человек был не bobo^[59]! Он не положил все яйца в долгий ящик. Я говорила, что рано или поздно мой корабль проплывет мимо меня посреди ночи! – Она грозила мужу и дочерям пальцем, не переставая смеяться жутким смехом, которым смеются сумасшедшие в кинолентах.

Четыре девочки, собравшиеся в ее комнате, смотрели на мать и друг на друга. Возможно, все они думали об одном: не будет ли странно и грустно, если мами и вправду загремит в Бельвю?

– ¡Ya, ya! – Она наконец замахала на дочерей, выпроваживая их вон из комнаты. – Поздно пить пролитое молоко, это точно.

Колесики чемодана погасили изобретательский пыл Лауры. Блестящая идея пришла ей, но вся слава и деньги достались какому-то плагиатору. Бессмысленно тягаться с американцами: у них всегда будет фора. Как-никак это их страна. Лучше держаться ближе к дому. Она огляделась вокруг – ее дочери пригнулись – и нашла простор для деятельности у мужа на работе. Несколько раз в неделю, по-деловому одетая в белый халат с бейджиком, приколотым к лацкану, прихватив пакет, полный чистящих средств и тряпок, она отправлялась с ним на его машине в Бронкс. По дороге она наводила порядок в бардачке или снимала почтовые наклейки с журналов для приемной, потому что прочитала где-то, что посредством этих наклеек с адресом наркозависимые пациенты узнают, где живут врачи, и грабят их дома в поисках шприцев. Вечерами она вела учет, заполняя столбцы полученной за день прибылью. Было бы время заниматься всякими глупостями!

С тех пор она только один раз взялась за карандаш и блокнот. Одной из дочерей требовалась помощь. В девятом классе учительница английского языка сестра Мария Джозеф выбрала Йойо для выступления с речью по случаю Дня учителя на школьном собрании. В Доминиканской Республике Йойо училась ужасно. Никто не мог усадить ее за книги. Но в Нью-Йорке ей нужно было найти себе какую-то отдушину, и, поскольку местные жители были неприветливы, а страна негостеприимна, она сосредоточилась на языке. В средней школе монахини на уроках английского зачитывали ее рассказы и сочинения вслух.

Однако перспектива произнести подхалимскую речь в честь учительниц тормозила работу ее воображения. Сначала она не хотела, а потом и попросту не смогла написать эту речь. Ее отец утверждал, что она должна относиться к заданию как к «великой чести». Но она была в ужасе. У нее все еще был легкий акцент, и ей не нравилось выступать на публике, подвергая себя насмешкам одноклассников. Кроме того, не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: произнеся панегирик целой обители полоумных, старых, дородных монахинь, она не добьется расположения сверстников.

Она не могла придумать, как ей отвертеться. Вечер за вечером она сидела за своим столом, надеясь состряпать какой-нибудь короткий, ни к чему не обязывающий текст, но не могла написать ни слова.

В выходные перед собранием, назначенным на утро понедельника, Йойо ударилась в панику. Завтра ее матери придется позвонить и сказать, что Йойо в больнице, в коме. Лаура попыталась ее успокоить.

– Просто помни, что мистер Линкольн не мог придумать, что сказать в Геттисберге, а потом – р-р-раз! «Минуло восемьдесят семь лет…» – начала декламировать она. – Все получится, главное расслабься. Вот увидишь. Как говорят американцы, необходимость – дочь изобретательности. Я тебе помогу.

В те выходные мать направила всю свою энергию на то, чтобы помочь Йойо написать речь.

– Пожалуйста, мами, просто оставь меня в покое, пожалуйста, – умоляла Йойо.

Но, не успев избавиться от гусыни, ей пришлось сражаться с гусаком. Отец беспрестанно просовывал голову в дверь, чтобы убедиться, что Йойо «выполнила свои обязанности», – эту фразу он употреблял, когда девочки были помладше, чтобы выяснить, сходили ли они в туалет перед поездкой на машине. В те выходные он несколько раз декламировал за ужином собственную школьную выпускную речь. Он давал Йойо подсказки насчет манеры подачи, ссылался на великих ораторов и их приемы. (Его фаворитами были скромность, похвалы и красноречивые паузы.)

Лаура сидела за столом напротив него и, казалось, была единственной, кто его слушал. Йойо и ее сестры почти забыли испанский, а формальные, цветистые выражения отца были трудны для понимания. Но Лаура нежно улыбалась про себя и вертела вращающийся поднос для закусок в центре стола, как если бы он был генератором ее внимания.

В воскресенье вечером Йойо для вдохновения читала поэзию – стихотворения Уитмена в старой книге с гравированной обложкой, которую отец отхватил в комиссионке рядом с клиникой. «Я славлю себя и воспеваю себя… И тот докажет, что усвоил он мой стиль борьбы, кто убьет своего учителя насмерть»^[60]. Слова поэта потрясли и взволновали ее. Она привыкла к монахиням, литературе пристойных чувств, стихотворениям с посылом, цензурированным текстам. Но этот человек состоял из плоти и крови, он рыгал, смеялся и потел стихотворениями. «Кто коснется этой книги, коснется человека».

Тем вечером она наконец начала писать – безудержно, три, пять страниц – и, единственный раз подняв взгляд, заметила, как по коридору на цыпочках проходит ее отец. Закончив, Йойо перечитала свои слова, и ее глаза наполнились слезами. Она наконец заговорила от своего лица по-английски!

Дописав черновик, она позвала к себе в комнату мать. Пока Йойо читала речь, Лаура внимательно слушала, и под конец ее глаза тоже заблестели. Ее лицо стало нежным, теплым и гордым.

– Ах, Йойо, ты покроешь нашу фамилию славой в этой стране! Это прекрасная, прекрасная речь, и я хочу, чтобы твой отец услышал ее перед сном. Потом я напечатаю ее для тебя, хорошо?

Мать и дочь, раскрасневшись от своего успеха, вышли в коридор и проследовали в главную спальню, где, откинувшись на подушки, сидел Карлос, читая позавчерашние доминиканские газеты. Теперь, когда диктатура была свергнута, он снова заинтересовался судьбой своей страны. Временное правительство собиралось провести первые за тридцать лет свободные выборы. Вершилась история, в воздухе снова пахло свободой и надеждой! Он все еще подумывал, не перевезти ли семью назад. Но Лаура уже привыкла к здешней жизни. Она не хотела возвращаться на родину, где, даже будучи де ла Торре, она была всего лишь женой и матерью (вдобавок несостоятельной, поскольку так и не произвела на свет долгожданного сына). Лучше быть независимым пустым местом, чем домашней рабыней из высшего общества. Она не возражала против планов мужа напрямую. Вместо этого она пеняла ему за то, что он читает газеты в кровати, пачкая постельное белье этими плохо пропечатанными иностранными таблоидами. «“Таймс” не настолько плоха!» – заявляла она, когда муж пытался развеселить ее, говоря, что у них одна грязная привычка на двоих.

Как только Карлос увидел, что его жена и дочь входят в комнату, он отложил газету, и его лицо просветлело, как если бы жена только что родила сына и спешила к нему с этой новостью. Его вставные зубы уже оскалились в стакане воды рядом с прикроватной лампой, поэтому он шепелявил, говоря:

– Э-рефь, э-рефь!

– Она такая прекрасная, милый, – подготавливала его Лаура, отключая звук телевизора.

Она села в изножье кровати. Йойо встала перед ними, загородив солдат, высаживающихся с вертолетов среди заглушенной стрельбы и взрывов. Несколько недель назад эта сцена разворачивалась на берегах Доминиканской Республики. Теперь они спасали джунгли Юго-Восточной Азии. Мать кивком велела ей начинать.

Йойо не нуждалась в ободрении. Она, как сказала бы ее мать, взялась за рукава и, не поднимая взгляда, прочитала свою речь от начала до конца. И даже немного смутилась оттого, насколько гордится собственными словами. Она притворилась, что недовольна парой фраз, а потом вопросительно взглянула на мать. Лицо Лауры сияло. Йойо повернулась, чтобы разделить свою гордость с отцом.

Выражение его лица потрясло и мать, и дочь. Беззубый рот Карлоса обмяк в темный ноль. Его глаза впились в Йойо, потом переметнулись на Лауру. На едва слышном испанском, как если бы всюду были прослушивающие «жучки» или шпионы, он прошептал своей жене:

– И ты позволифь ей профитать это?..

Брови Лауры взлетели, челюсть отвисла. На родине любой намек на вызов власти мог повлечь за собой приезд тайной полиции на черных «фольксвагенах». Но они были в Америке. Здесь люди могли говорить что угодно.

– Что не так с ее речью? – спросила Лаура.

– Ф-фто не так ф ее рефью? – Карлос покачал головой. На ломаном английском его гнев всегда был страшнее. В своей ярости он словно искалечил язык, и теперь ничто не стояло между ними и его необузданной глухой злобой. – Что не так? Я скажу тебе, что не так. Она не выказывает никакой благодарности. Она хвастливая. «Я славлю себя!» «Лучший ученик убьет своего учителя!» – Он высмеивал присвоенные дочерью фразы. – Это неподчинение. Это неподобающе. Это неуважение ее учителей… – От злости он позабыл, что боялся таящихся поблизости шпионов, и оглашал каждое вопиющее нарушение на децибел громче предыдущего. Наконец он прокричал Йойо: – Как твой отец, я запрещаю тебе выступать с этой речью!

Лаура вскочила, что свидетельствовало о ее намерении произнести собственную речь. Она была невысокого роста и высказывала все стоя – то ли для пущей убедительности, то ли по привычке, оставшейся со времен учебы в монастырской школе, где принято было подниматься, отвечая на вопросы учительниц. Она встала плечом к плечу с Йойо, и они взглянули на Карлоса сверху вниз.

– Необязательно повышать голос… – начала она.

Но Карлос действительно был в бешенстве. Мало того что бунтует его дочь, так еще и жена занимает ее сторону. Скоро независимые американские женщины окружат его в собственном доме. Он тоже вскочил с кровати, сбросив одеяло. Газеты на испанском пролетели через всю комнату. Он с безумным мстительным взглядом вырвал речь из рук Йойо, потряс ею перед расширившимися глазами дочери, а потом – раз, два, три, четыре, невесть сколько раз – разорвал бумагу в клочья.

– Ты что, сумасшедший? – накинулась на него Лаура. – Ты обезумел? Ты же разорвал ее завтрашнюю речь!

– Это ты обезумела! – Он оттолкнул ее. – Ты собиралась позволить ей прочитать это… это оскорбление в адрес ее учительниц?

– Оскорбление учительниц!.. – Лицо Лауры смялось, как лист бумаги. На нем было написано любовное послание ее несчастному, затравленному мужу. – Это Америка, папи, Америка! Ты больше не в дикой стране!

Тем временем Йойо, истошно рыдая, стояла на коленях и собирала маленькие обрывки своей речи в надежде, что сможет сложить их воедино перед завтрашним собранием. Но даже ясновидящая не смогла бы разобраться в этих крохотных клочках. Надежды не осталось.

– Он порвал ее, порвал, – всхлипывала Йойо, подбирая бесчисленные фрагменты.

Скорее всего, если бы она дала себе время подумать, то не сделала бы того, что сделала. Она бы поняла, что по вине диктатора Трухильо ее отец потерял братьев и друзей и не избавится от воспоминаний о залитых кровью улицах и ночных исчезновениях до конца жизни. Даже спустя много лет он сжимался от страха, когда мимо проезжал черный «фольксваген». Он боялся всех, кто носил форму: контролерши, раздававшей парковочные талоны, музейного работника, приближавшегося, чтобы попросить его не подходить слишком близко к любимому Гойе.

Стоя на коленях, Йойо придумала самое обидное, что можно было сказать отцу. Она собрала пригоршню бумажных обрывков, встала и швырнула их ему в лицо. И тихим гадким шепотом произнесла ненавистное прозвище диктатора:

– Чапита!^[61] Ты всего лишь очередной Чапита!

Едва омерзительное прозвище достигло ушей отца, как он бросился на дочь. Во весь опор он гнался за ней по коридору, но Йойо оказалась проворнее и добежала до комнаты как раз вовремя, чтобы запереться, прежде чем отец всем весом налег на дверь. Он призывал проклятия на ее голову, отцовской властью приказывал отпереть! Он рвал на себя дверную ручку, но все без толку. Тем вечером шкуру Йойо спасла любовь матери к техническим устройствам. После того как их дом обокрали в их отсутствие, Лаура наняла слесаря, чтобы тот установил на дверях спален хорошие замки. Отныне, если бы к ним вновь проникли воры, когда семья была дома, им пришлось бы взломать вдвое больше запоров.

– Лоло, – сказала она, пытаясь его успокоить. – Не испорть мои новые замки.

Постепенно его гнев улегся, и он все-таки успокоился. Йо услышала, как их шаги удаляются по коридору. Их дверь с щелчком захлопнулась. Потом послышались приглушенные голоса: сердито-повышенный, увещевающий мамин и низкий, бормочущий объяснения и оправдания папин. На минуту дом затих, а потом Йойо услышала вдалеке пальбу, взрывы и серьезные голоса дикторов, сообщающих о своей телевизионной войне.

Позже в дверь Йойо тихонько постучали, после чего дверная ручка робко покрутилась.

– Милая? – прошептала ее мать. – Открой, милая.

– Уходи, – всхлипнула Йойо, но обе знали, что она рада приходу матери и считает себя обязанной немного поупрямиться, чтобы сохранить лицо.

Вместе они сочинили новую речь – две короткие, лишенные особой изобретательности страницы дежурных комплиментов и вежливых банальностей об учительницах, – которую в силу необходимости поздней ночью записали в одном из блокнотов для изобретений. Когда речь была готова, Лаура напечатала ее, пока Йойо стояла рядом, поправляя ошибки в словоупотреблении и устойчивых выражениях.

На следующий день Йойо вернулась домой с историей успеха. Монахини были польщены, собрание встало и устроило «нашим самоотверженным учительницам бурную овацию», как было предложено Лаурой в конце речи.

Когда Йойо описывала этот момент, она захлопала в ладоши.

– Я украла это из речи твоего отца, помнишь? Помнишь, как он ввернул это в конце? – Она процитировала его слова по-испански, а потом перевела их на английский для Йойо.

Тем вечером Йойо наблюдала за отцом из окна коридора наверху, куда удалилась, едва заслышав, как к дому подъезжает его машина. Отец медленно, с мрачным лицом прошел по подъездной дорожке, сражаясь с огромной тяжелой картонной коробкой. У входной двери он бережно поставил свою поклажу и похлопал себя по всем карманам в поисках ключей. (Если бы только у него был пикающий брелок Лауры!) Йойо услышала, как внизу щелкают замки. Она слушала, как он пытается втащить коробку в узкий дверной проем. Он несколько раз позвал ее по имени, но она не откликнулась.

– Моя дочь, твой отец любит тебя очень сильно, – объяснил он с подножия лестницы. – Он просто хочет тебя защитить.

Наконец мать поднялась наверх и умолила Йойо спуститься и помириться с ним.

– Твой отец не хотел навредить. Ты должна простить его. Лучше всегда оставлять прошлое позади, не правда ли?

Внизу Йойо обнаружила, что отец устанавливает на кухонном столе новенькую печатную машинку. Она была лучше, чем машинка ее матери. Заказывая дополнительные опции, отец превзошел себя: у машинки были пластиковый футляр для переноски с инициалами Йойо, выгравированными пониже ручки; валик, поднимающий бумагу во время печати; коррекционная лента, автоматическая табуляция, пластмассовая крышка от пыли, похожая на чехол для тостера. Даже мать не смогла бы изобрести такое чудо!

И если для Лауры пора изобретательства осталась в прошлом, то для Йойо все только начиналось после общешкольного успеха. Именно эта речь запомнилась Йойо как последнее изобретение ее матери, а вовсе не чемодан на колесиках, как считали остальные члены семьи. Мать как будто передала Йойо свой карандаш и блокнот и сказала: «Ладно, милая, вот тебе эстафета. Дерзай!»

Посягательство

Карла

В день, когда семейству Гарсиа исполнился один американский год, они устроили праздничный ужин. Мами испекла вкусный фруктовый пирог и воткнула в его центр свечу.

– Угадайте, какой сегодня день? – обвела она взглядом озадаченные лица сидящих за столом дочерей.

– Ровно год назад, – начал ораторствовать папи, – мы причалили к берегам этой великой страны.

Когда он закончил декламировать перевранное стихотворение о статуе Свободы, младшая дочь Фифи спросила, можно ли ей задуть свечку, и мами ответила:

– Только после того, как все загадают желания.

«Чего пожелать в годовщину дня, когда ты потеряла все?» – спрашивала себя Карла.

Судя по тому, что остальные сидели за столом с закрытыми глазами, у них подобных проблем не возникало. Карла тоже закрыла глаза. В будущем она постарается больше не желать того, чего всегда желала от тоски по родине. Но сегодня она все-таки пожелает этого в самый последний раз.

«Боже милостивый, – начала она. Карла никак не могла привыкнуть к американской манере загадывать желания, не впутывая в это Бога. – Пожалуйста, пусть мы вернемся домой», – полумолилась-полужелала она.

Эта возможность казалась все более призрачной. В сущности, ее родители пускали здесь корни. Всего месяц назад они перебрались из города в район Лонг-Айленда, чтобы, как утверждала мами, девочки могли играть во дворе. Зеленые квадратики вокруг одинаковых домов были больше похожи на ковровое покрытие, которое требовалось держать в чистоте, а не на дворы для игр. Деревья были не выше малышки Фифи. Карла с тоской вспоминала густую траву и кряжистые, увитые лозами деревья вокруг их участка на родине. Под одной из тех мальв Карла со своей лучшей подругой и кузиной Лусиндой делилась знаниями о том, как делают детей.

«Что сейчас поделывает Лусинда?» – спрашивала себя Карла.

Ниже по улице район упирался в заброшенные сельскохозяйственные угодья, о покупке которых, как мами прочла в местной газете, вели переговоры застройщики. Трава, настоящие деревья и настоящие кусты по-прежнему росли за ограждением из колючей проволоки, на котором висела большая табличка с загадочной английской надписью: PRIVATE, NO TRESPASSING^[62]. Табличка удивила Карлу, потому что прежде слово trespass она слышала в одном-единственном контексте: Forgive us our trespasses, что значило «Прости нам прегрешения наши». Она показала эту табличку мами, когда они шли к автобусной остановке.

– Правда смешно, мами? Табличка гласит, что надо быть хорошими.

Сначала ее мать не поняла, о чем толкует дочь, пока Карла объяснила про молитву «Отче наш». Мами рассмеялась. В английском языке слова тоже иногда имели двойное значение. Здесь слово trespass указывало на то, что никто не должен заходить на участок, потому что, в отличие, например, от парка, это не общественное место, а частная территория. Карла разочарованно кивнула. Она никогда не освоится в этой новой стране.

Мами провожала ее до автобусной остановки на протяжении первого месяца в новой школе, расположенной в соседнем приходе. Первую неделю она даже ездила дважды в день вместе с дочерью на автобусе, пока Карла не запомнила дороги. Все ее сестры поступили в местную католическую школу, находившуюся всего в квартале от дома, который семейство Гарсиа арендовало в конце лета. Но к тому времени седьмой класс Карлы был уже полностью набран. Монахиня-директриса предложила Карле остаться на второй год в шестом классе, где были два места. Однако в свои двенадцать лет Карла была не меньше чем на год старше большинства шестиклассников, и мысль о том, чтобы повторить год, приводила ее в ужас. Всех четырех девочек оставили на второй год, когда они прибыли в страну. Конечно, Карле не помешало бы попрактиковаться в английском, но в таком случае она оказалась бы в одном классе со своей младшей сестрой Сэнди. А это уже выше ее сил.

– Пожалуйста, – умоляла она мать, – отдайте меня в другую школу!

Государственная школа находилась всего в двух кварталах от католической, но Лаура Гарсиа не желала о ней даже слышать. Она узнала от других католических родителей, что в государственные школы ходят малолетние преступники, которым учителя внушают новомодные безумные теории о том, что все люди произошли от обезьян. Она не собиралась допускать, чтобы ее дочери забыли свою фамилию и вообразили себя потомками орангутанов.

Вскоре Карла выучила дорогу в школу «наизусть» – это выражение она использовала несколько недель кряду после того, как узнала о нем. Сначала она наизусть шла по кварталу, отмечая мельчайшие различия между одинаковыми домами: шторы разных цветов, куст азалии по левую сторону от двери, а не по правую, почтовый ящик или дверь с какой-нибудь штуковиной. Потом она наизусть проходила длинную милю вдоль заброшенных сельскохозяйственных угодий с забавной табличкой. Наконец, подсобная дорога круто поворачивала вправо, а Карла оказывалась на магистральной улице, где наизусть садилась в автобус. В первое утро, когда Карла с колотящимся сердцем сама отправилась в школу, мами объявила ее «юной леди-сеньоритой». Путь был долгим и страшным, но она не жаловалась, ведь тем самым ей удалось избежать позорного второгодничества.

Не жаловалась она и на еще более страшное развитие событий, имевшее место в следующие месяцы. На игровой площадке и в коридорах новой школы ее каждый день донимала ватага мальчишек, кричавших ей вслед обзывательства, некоторые из которых она уже слышала от пожилой соседки, когда они снимали квартиру в городе. Вне поля зрения монахинь мальчишки забрасывали Карлу камнями, целясь по ногам, чтобы не оставалось синяков.

– Проваливай восвояси, грязная испашка!

Один из них, стоя позади нее в очереди, вытащил блузку Карлы из юбки, куда она была заправлена, и задрал ее.

– Доска – два соска! – заржал он.

Другой приспустил ее гольфы, выставив на всеобщее обозрение ноги, на которых начали расти мягкие темные волоски.

– Обезьяньи ноги! – завопил он своим дружкам.

– Хватит! – умоляла Карла. – Пожалуйста, хватит!

– Э-хватит, – передразнивали ее они. – Пожалуйста, э-хватит!

Они раскрывали постыдный секрет: ее тело менялось. Девочка, которой она была на родине, исчезала. На ее месте – будто обидные слова и издевки мальчишек обладали силой заклинаний – появлялся волосатый подросток с растущей грудью, которого никто никогда не полюбит.

Каждый день Карла пускалась в долгий путь в школу, обуреваемая противоречиями. Прежде всего ее тревожило это тело, ежедневные изменения которого она отмечала за закрытой дверью ванной комнаты, пока кто-нибудь из сестер не начинал стучать, что Карле пора выходить. Она мечтала забинтовать свое тело так же, как китайским девочкам бинтовали стопы, чтобы они не выросли большими. Тогда она осталась бы собой – резвой худенькой девчушкой с карими глазами и косичкой на спине, которая, согласно недавно появившемуся у нее чувству, могла чего-то добиться в этом мире.

Но в то же время Карла радовалась, что идет в собственную школу, в положенный ей класс, где отдыхает от скученности своей семьи, в которой росли четыре таких близких по возрасту девочки. Она могла возвращаться домой с историями о случившемся за день, и ей не перечил хор несогласных. А еще она чувствовала ужас. Там, на игровой площадке, ее ждали они – ватага из четырех или пяти белобрысых, сопливых, конопатых мальчишек. Как и все американцы, они выглядели невзрачно и одинаково. В их лицах не было ни намека на человеческую теплоту. Их глаза были слишком светлы для проникновенных, сердечных взглядов. Их бледные тела казались ненастоящими и походили на костюмы, которые они носили, когда исполняли роли ее мучителей.

Она наблюдала за ними. В классе они склонялись над тетрадками или сидели с испуганными лицами, когда сестра Беатриса – их тучная, строгая учительница – бранила их за невыполненную домашнюю работу. Иногда Карла видела их на игровой площадке, где они разглядывали и обсуждали машины, припаркованные на тротуаре за сетчатым забором. К недоумению Карлы, у машин были не только цвета и размеры, но и названия. Например, об их семейной машине она знала лишь, что это большая черная машина, на заднем сиденье которой помещались все четыре сестры, хотя Фифи всегда скандалила, пока ей не разрешали сесть спереди. Карла также узнавала «фольксвагены», потому что на родине на таких (черных) машинах ездила тайная полиция; увидев одну из них, мами всегда крестилась и молилась за дядю Мундо, которому не позволили покинуть Остров. Помимо «фольксвагенов», средних синих и больших черных машин Карла не могла отличить одну от другой.

Но мальчишки взахлеб обсуждали «форды», «фэлконы», «корвейры» и «плимуты вэлиант». Они спорили о том, какая у каждой машины скорость и какие модели лучше других. Карла иногда представляла, как ее привозят в школу на крутом красном автомобиле, которым бы восхитились мальчишки. Только некому было ее отвезти. Одетый в тройку отец-иммигрант с густыми усами и сильным акцентом навлек бы на нее еще больше насмешек. Мать пока не умела водить. Карла сколько угодно могла воображать, что у нее есть очень дорогая машина, но представить собственных родителей другими не получалось. Они, как и это новое тело, в которое она вырастала, были данностью.

Однажды, когда она посещала Пресвятое Сердце уже примерно месяц, ее целую милю по дороге домой от автобусной остановки преследовала какая-то машина. Это был лаймово-зеленый автомобиль среднего размера с эдаким длинным носом, и, будь эта машина человеком, Карла описала бы ее как длинноносую. Длинноносая лаймово-зеленая машина. Она медленно ехала следом за ней. Карла подумала, что водитель ищет какой-то адрес: папи так же медленно вел автомобиль под гудки поторапливающих его машин, когда читал вывески магазинов, прежде чем остановиться у одного из них.

Рев клаксона заставил Карлу вздрогнуть и повернуть голову в сторону машины, притормозившей чуть впереди нее. Она ясно видела водителя по плечи. Это был одетый в красную рубашку мужчина примерно возраста ее родителей, хотя она с трудом определяла возраст американцев. Для Карлы они были как автомобили: она различала их по цвету одежды и общей возрастной группе – малыши младше нее, дети ее возраста, подростки-старшеклассники и, наконец, обширная группа неотличимых друг от друга американских взрослых.

Этот взрослый американец примерно того же возраста, что и ее родители, поманил Карлу к окну. Она испугалась, что он спросит у нее дорогу, потому что переехала в этот район перед началом учебного года и ничего не знала, кроме пути от автобусной остановки до дома. К тому же ее английский по-прежнему был всего лишь школьным английским, иностранным языком. Она выучила нейтральные вежливые фразы: как попросить стакан воды, как пожелать доброго утра, доброго дня и доброй ночи. Как поблагодарить кого-то и сказать «не за что». Но если взрослый американец неопределенного возраста, говоривший слишком быстро, спрашивал у нее дорогу, она просто пожимала плечами и рассеянно улыбалась.

«Я не говорю очень хорошо по-английски», – вполголоса произносила она в качестве извинения. Она ненавидела, когда приходилось это признавать, потому что такое признание, несомненно, доказывало, что мальчишки правы и ей здесь не место.

Когда Карла подошла ближе, водитель наклонился и опустил стекло пассажирской дверцы. Карла пригнулась, словно собиралась заговорить с ребенком, и заглянула внутрь. Мужчина приветливо улыбнулся, но что-то c его улыбкой было не так, хотя Карла не могла взять в толк, что именно: было в ней что-то пришибленное и жалкое, как будто над этим человеком всю жизнь издевались, и поэтому он привык улыбаться угодливо, а не дружелюбно. Его красная рубашка была расстегнута, что было вполне объяснимо в теплый день бабьего лета. Собственно, если бы у Карлы на ногах не начали расти волосы, она бы тоже сняла свои школьные зеленые гольфы и пошла бы домой с голыми икрами.

Мужчина заговорил.

– Куда направляешься? – поинтересовался он, сливая слова на манер всех американцев.

Карле, как обычно, показалось, что она не совсем верно расслышала.

– Простите? – вежливо переспросила она, наклонившись ближе, чтобы лучше услышать его шепчущий голос. Что-то отвлекло ее внимание. Она опустила взгляд и застыла от ужаса.

Полы рубашки мужчины были завязаны чуть выше талии, а внизу он был совершенно голый. Вокруг талии была обмотана веревочка, концы которой соединялись узлом спереди, а потом петлей обхватывали пенис. На глазах у Карлы его большая тупоголовая штуковина увеличилась и натянула заполнившееся лассо.

– Куда направляешься? – более отчетливо произнес он, чтобы Карла его поняла. Его глаза впились в ее глаза.

– Простите? – тупо повторила она.

Он наклонился к пассажирской двери и с щелчком открыл ее.

– Иди сюда. – Он кивнул на сиденье рядом с собой. – Ну же, – простонал он, накрыв свою штуковину рукой, будто пламя, которое могло потухнуть.

Карла вцепилась в свой школьный портфель. У нее отвисла челюсть. На ум не приходило ни единого слова – ни по-английски, ни по-испански. Она попятилась от большой зеленой машины, ни на секунду не сводя с мужчины глаз. Выражение его лица становилось все более страдальческим и тревожным, будто выражало мольбу, на которую Карла не знала, как ответить. Его рука будто накачивала что-то, недоступное ее взору, и после нескольких резких движений он замер. Его лицо сразу обмякло и приняло умиротворенное выражение. Мужчина склонил голову, словно в молитве. Карла повернулась и бросилась наутек. Портфель стучал по ее ноге, как кнут, которым она подгоняла себя.

Поняв из сбивчивого рассказа запыхавшейся дочери, что с ней произошло, мать позвонила в полицию. И теперь к чудовищности увиденного ею добавилась чудовищность полицейского вмешательства. Карла и ее сестры боялись американских полицейских почти так же сильно, как доминиканской тайной полиции. Их отцу, казалось, тоже было не по себе в их присутствии; если в дорожной пробке позади них оказывалась полицейская машина, он постоянно поглядывал в зеркало заднего вида и требовал, чтобы все замолчали и дали ему подумать. Если полицейские стояли на тротуаре, когда он проходил мимо, он заискивающе кивал им. На родине за ним месяцами следила тайная полиция, и в свой последний день на Острове семья чудом избежала задержания. Разумеется, Карла знала, что американские полицейские – «славные ребята», но все равно тревожилась.