Текст книги "Девочки Гарсиа"
Автор книги: Хулия Альварес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Она отошла от стола, критически склонила голову набок, а потом задвинула один из стульев и слегка подтолкнула один из ножей, словно ровняя висевшую на стене картину. Она кивнула в направлении задней части дома. Я последовала за ней через буфетную, где все было готово к ужину: пустые блюда были выставлены и ждали, пока их наполнят; сервировочные ложки были выложены, словно семейство: сначала длинные, потом поменьше.
В коридоре, соединяющем комнату служанок с остальным домом, Глэдис остановилась и придержала дверь.
– Значит, твой отец вернулся из Нью-Йорка!
Я с удовольствием кивнула и вошла первой. В комнате служанок было темно и жарко. Большинство окон было затворено от палящего дневного карибского солнца. Из приоткрытого окошка под потолком падал смутный, приглушенный свет. На плетеном стуле поворачивался из стороны в сторону гудящий вентилятор.
Постепенно мои глаза привыкли к сумраку комнаты, и я различила пластиковые статуэтки и изображения святых, громоздившиеся наверху комода. В старой банке из-под майонеза с прорезью в крышке медно поблескивало несколько монет. Под потоком воздуха от вентилятора пламя свечи качнулось и замерцало. Две из трех кроватей были заняты. На одной койке крепко спала старая кухарка Чуча, толстое черное лицо которой выглядело довольным от переменного прохладного ветерка. На другой, склонив голову, сидела одетая в комбинацию Нивея, бормотавшая над четками так, словно ворчала на висящие между ее колен бусины.
Когда дверь с щелчком захлопнулась, Чуча открыла, а потом закрыла один глаз. Я понадеялась, что она снова уснула, потому что она любила поворчать. По правде сказать, старая кухарка стала такой неуживчивой, что мами решила выделить ей отдельную комнату.
– Ты же знаешь, твоей матери не нравится, когда ты сюда заходишь, – взялась за меня Чуча.
Я посмотрела на Глэдис в надежде, что она меня защитит.
– Ничего страшного, – весело сказала Глэдис, подвела меня к своей койке и похлопала по месту рядом с собой. – Сегодня донья Лаура не станет возражать, ведь только что приехал дон Карлос.
– Еще скажи, что курица не клюется, когда кукарекает петух, – с едким сарказмом заметила Чуча и, испустив тяжелый вздох, отвернулась лицом к стене. Вентилятор мягко щекотал ее розовые пятки. – Я меняла донье Лауре подгузники, когда тебя на свете не было! – запальчиво произнесла она. – Мне ли не знать, как кусает собака, как жалит пчела!
Глэдис покосилась на меня и закатила глаза, как бы говоря: «Не обращай внимания на кухарку». Потом она примирительно произнесла:
– Вы и вправду проработали здесь очень долго.
– Тридцать два года, – Чуча издала сухой смешок.
– Интересно, где через тридцать два года буду я, – задумалась Глэдис. Ее глаза подернулись поволокой, и она улыбнулась. – В Нью-Йорке, – мечтательно сказала она и затянула припев из популярной нью-йоркской меренге[110], которую день и ночь крутили по радио.
– Размечталась, – сказала Чуча и разразилась смехом. Жир под ее униформой затрясся, тело раскачивалось взад и вперед. – Ты витаешь в облаках, девочка. Смотри, как бы тебя не поразила молния!
Глэдис потянулась к старухе и нежно погладила ее ноги. Ее, казалось, нисколько не задели ни насмешки Чучи, ни ее брюзжание.
– Каждую ночь я молюсь, – сказала она, кивнув на импровизированный алтарь. Однажды Глэдис объяснила мне, что у каждого святого на ее комоде своя специализация. Святая Клара помогает со зрением. Святой Мартин – это джекпот, он помогает с деньгами. Богородица помогает во всем. Сейчас Глэдис достала открытку, которую несколькими днями ранее выбросила моя мать. На ней была фотография облаченной в мантию женщины с остроконечной звездой вместо нимба и факелом в поднятой руке. Позади нее сиял рождественскими огнями сказочный город. – Это могущественная американская Пресвятая Дева. – Глэдис протянула открытку. – Она поможет мне попасть в Нью-Йорк, вот увидите.
– Кстати, про Нью-Йорк, – заговорила Нивея, поспешно перекрестилась и поцеловала распятие на своих четках.
Наша новая прачка, Нивея, была «черная-черная»: моя мать всегда повторяла это дважды, чтобы затемнить цвет до его полной, соответствующей интенсивности. Ее прозвали Нивеей в честь американского крема для лица, которым ее мать мазала ее в надежде, что молочно-белые притирки осветлят черную кожу дочери. Белки глаз, которые она остановила на мне, были единственным местом, на котором магия крема, похоже, сработала как надо.
– Покажи, что тебе привез отец. – Не дав мне ответить, Нивея продолжала: – Счастливица, счастливица. Этим девочкам так повезло. Какой у них отец! Ни разу не было, чтобы он вернулся из поездки, не привезя им каких-нибудь сокровищ. – Она перечислила для Глэдис, работавшей у нас всего месяц, все сокровища, которые привозил своим девочкам el doctor. – Помнишь танцующих куколок, которых он подарил вам в прошлый раз?
Я кивнула. Чего не следовало делать ни при каких обстоятельствах, так это поправлять Нивею, иначе она назвала бы меня маленькой мисс всезнайкой. Однако с танцующими куколками папи вернулся из позапрошлой поездки. Из самой последней поездки он привез туфли на шнурках, полезные для наших ног, – это был очень плохой подарок, но так вышло, потому что за выбор сюрприза отвечала моя мать. Перед отъездом отец всегда спрашивал: «Мами, что нужно девочкам?» Иногда, как в этот раз, мами отвечала: «Ничего. Они полностью готовы к школе». И тогда – о, тогда! – сюрпризы всегда были чудесными, потому что, как папи объяснял мами: «Я не имел ни малейшего понятия, что им купить. Так что зашел в “Шварц”, и продавщица предложила…» Из оберток появлялись три предложенные танцующие куклы, три предложенные пары роликовых коньков или, как сейчас, три чудесных сюрприза!
Глэдис забрала открытку назад и улыбнулась ей.
– Что тебе привез отец? – спросила она.
– Пока не знаю. – Я разочарованно вздохнула, поскольку не могла удовлетворить их любопытство, а ведь даже Чуча наполовину повернулась, чтобы услышать, что это был за сюрприз. – Сначала мы должны поужинать.
– Кстати, про ужин, – напомнила Нивея двум другим служанкам. – Наша работа никогда не кончается. День и ночь, и какие сюрпризы получаем мы!
Она принялась с ворчанием заплетать свои кучерявые черные волосы в десятки тонких косичек. Ее жалобы отличались от жалоб Чучи. Они были горькими и заставали врасплох даже во время самых приятных разговоров. Жалобы Чучи были однообразной литанией: иногда она кричала на собаку, иногда ругала котелок для риса, который ей приходилось отскребать, а в иных случаях бормотала себе под нос про донью Лауру, чьи подгузники она меняла и чьи поступки, как следствие, имела право критиковать.
К счастью, тем вечером на ужин были спагетти с фрикадельками, и опустошить тарелки было несложно. Я накручивала макароны на вилку и катала по тарелке две свои фрикадельки, пока мне не надоело и я не съела их обе. Мами была в хорошем настроении и отослала малышку с няней Милагрос. Обычно мами настаивала, чтобы малышка, ревевшая на своем детском стульчике, оставалась за столом – так семья могла совместно поужинать, как «цивилизованные люди». Сегодня семья была избавлена от мук цивилизации, равно как от овощей, поскольку мами разрешила нам накладывать себе самим, что я и сделала, положив себе ровно столько горошин, сколько, будь они нанизаны на нитку, могли бы бусами обхватить мою шею. Мы с сестрами быстро поели, изумленно слушая папины рассказы про такси, ужасные снежные бури (как снежные бури могут быть ужасными?) и рождественские украшения на улицах. Мы предвкушали предстоящие нам блаженные недели: этим вечером нас ждал чудесный сюрприз, и меньше чем через двадцать дней, если верить календарику с дверками, которые мы с мами каждый вечер открывали во время молитвы, – Рождество. А с ним и новые сюрпризы! Нивея была права, мы были счастливицами, настоящими счастливицами.
Наконец папи повернулся к Глэдис, катившей вокруг стола тележку и убиравшей тарелки.
– Э-э-э…
– Глэдис, – напомнила ему мами. Как-никак служанка была новенькой, а отцу нечасто приходилось обращаться к ней по имени.
– Глэдис, ты не принесешь мне мой портфель? – попросил папи.
– В кабинете, – подсказала мами. – На столе рядом с курительным столиком.
Глэдис, обрадованная, что ее отправляют с таким важным поручением, поспешила прочь, лихорадочно шлепая сланцами; потом она вернулась, держа кожаный портфель на руках, будто младенца.
– Умница! – папи одарил Глэдис ясной, одобрительной улыбкой и щелкнул замками.
Крышка подпрыгнула, как чертик из табакерки. Внутри были три свертка в белой папиросной бумаге, нежно и уютно скученные, как яйца в гнезде. Папи вручил каждой из нас по свертку, а потом достал из бокового кармана портфеля маленькую коробочку и улыбнулся матери.
– Мой дорогой. – Погладив его ладонь, мами открыла коробочку, вытащила кукольного размера флакончик духов, вынула пробку и принюхалась. – Это те самые! Знаешь, я ведь так и не нашла старый флакон. Но ты вспомнил даже без названия! – Она наклонилась к папи и поцеловала его в щеку.
Раздался звук рвущейся бумаги и папины подбадривания:
– Так-так-так!
Глэдис замешкалась у своей тележки, медленно складывая грязные тарелки в аккуратные стопки, прежде чем укатить их в кухню, где Нивея и Чуча должны были их помыть. Однако, раскрыв свои свертки, мы с сестрами растерянно переглянулись. Мами перегнулась через стол и достала из свертка Йойо маленькую чугунную статуэтку старика, сидящего в лодке и глядящего вниз на грозного кита с распахнутыми челюстями на шарнирах. Сэнди поставила свой подарок на стол и попыталась изобразить радость: ей досталась чугунная статуэтка девочки с застывшей в воздухе скакалкой. Я даже не удосужилась целиком вытащить свой сюрприз из обертки и смотрела вниз на девушку в сине-белой ночной сорочке, которая уставилась вверх на пышный купол облаков. О чем только думала в этот раз продавщица из «Шварца»?
– Что, черт возьми, это такое, папи? – спросила мами, подняв маленькую чугунную попрыгунью Сэнди и заглядывая в точки ее глаз.
– Угадай… – Папи хитро улыбнулся и добавил: – На них сейчас настоящий бум. Продавщица сказала, что в тот день продала таких полдюжины.
Мами перевернула статуэтку и вслух прочитала надпись на ее основании:
– «Сделано в США». – Потом она заметила скважину для крошечного ключика. – Зачем… – Она подняла взгляд на папи. – Это копилка, да?
Отец расплылся в улыбке, взял чугунную попрыгунью и поставил ее на стол перед собой. Она застыла на своем постаменте; проволока дугой поднималась над ее головой и проходила в два игольных ушка в ее кулаках. Горошинки на платье девочки и ее желтые волосы были выкрашены краской.
– Смотрите, – сказал он и взял цент из горсти мелочи, которую высыпал на стол. Монета вошла в щель на столбе забора рядом с девочкой. Папи потянул рычажок в нижней части основания, рычажок вернулся на место, монета со звоном и стуком упала, а потом все мы – сестры, мами, Глэдис и я – вздрогнули, потому что девочка прыгнула через сделавшую оборот скакалку.
По комнате пронесся вздох изумления.
– Заводные копилки. – Папи улыбнулся и взял еще один цент. – Теперь наши девочки могут начать копить деньги, чтобы позаботиться о нас, мами, – он подмигнул ей, – когда мы станем старыми и седыми.
– Кинь в мою, – взмолилась Йойо, и папи положил цент в разделенные щелью ладони старика, в которых монета выглядела будто штурвал лодки. Когда он потянул за рычажок, моряк повернулся, и монета закатилась в пасть кита.
Мы с сестрами расхохотались.
Мами прочла название на борту лодки: «Копилка Ионы» – и с озорным взглядом заметила:
– Ох, Лоло, что на это скажут сестры?
Брови папи поднялись.
– Ты еще эту не видела. – Он рассмеялся и достал из обертки мою копилку. – Вообще-то предполагается, что эти копилки с Ионой и Марией побуждают детей копить на церковные подношения. Уж против этого-то сестры не станут возражать? – Он поместил цент в щель в облачном куполе и потянул за рычажок в основании. Монета исчезла; девушка с нарисованным на волосах нимбом взмыла к облакам, а ее руки поднялись на шарнирах. Потом рычажок снова втянулся, и она опустилась на землю.
– Матерь Божья! – прошептала Глэдис.
Все, включая мою мать, рассмеялись, потому что мы забыли, что Глэдис до сих пор в комнате. Она стояла вытянув шею, и ее глаза были такими же круглыми и медными, как центы, которые только что сотворили эти чудеса.
Папи протянул ей монету.
– Давай, Глэдис, попробуй.
Но Глэдис попятилась и застенчиво посмотрела на свои сланцы.
– Смелее, – подбодрила ее моя мать, и на сей раз она, вытирая руки о фартук, подошла и взяла монету у моего отца, который велел ей поместить ее на облако. Монета снова загремела вниз, Мария на миг вознеслась, а потом упала на землю до следующего пожертвованного цента. Лицо Глэдис просияло. Она медленно, ошеломленно перекрестилась.
– Они как дети, – нежно сказал отец, когда Глэдис вышла из комнаты. – Видели ее лицо? Можно подумать, что она узрела сцену вознесения наяву.
После ужина, когда мои родители принялись болтать за эспрессо и сигаретами, мы с сестрами обменялись разочарованными взглядами. Я встряхнула свою Марию в надежде, что получится вытащить центы и купить себе коробку жвачки.
– Нет-нет-нет, Карлита! Пусть они копятся. – Отец похлопал себя по карману. – Ключи будет хранить папи.
В конечном счете копилки оказались не таким уж разочарованием. Все-таки они были куда лучше, чем туфли на шнурках. В школе они произвели фурор среди других детей. Самые популярные девочки в моем классе расталкивали друг друга локтями, чтобы стоять в очереди рядом со мной. Они разрешали мне брать мои любимые красные леденцы, когда те попадались им в упаковке фруктовых конфет «Лайфсейверс», или даже раздавливали несколько леденцов с другими вкусами, чтобы добраться до красных. Сестра прочитала записку доньи Лауры, объяснявшую, что это копилка для пожертвований, и всем разрешили просунуть в облако по монетке и посмотреть, как поднимется маленькая фигурка. Потом сестра, чьей задачей было извлекать из любого развлечения мораль, рассказала нашему классу, что Пресвятая Дева была настолько добродетельна, что не умерла, а заживо вознеслась в рай. Класс мечтательно уставился на копилку, словно ожидая, что она взлетит к потолку в облаке дыма.
Когда я вернулась со своей копилкой домой, она существенно прибавила в весе. Мой отец отпер дно и высыпал почти сотню центов; он любезно покрыл разницу и дал мне большой серебряный доллар, больше похожий на драгоценность, чем на монету. Потом дела пошли хуже. Изредка подруги матери по игре в канасту, заявлявшие, что ненавидят таскать в кошельках центы, охотно бросали их в пасть киту или в облачный купол. Разумеется, больше всего всем нравилась попрыгунья. Повезло Сэнди. Но Глэдис возражала, что копилка с Марией самая лучшая, и потратила все центы из своей майонезной банки, чтобы совершать чудеса. Жаль, копилка не принимала четвертаки.
Со временем копилки оказались на полке вместе со всеми остальными позабытыми нами игрушками. Близилось Рождество! Моя мать жаловалась, что умрет от утомления, – так много требовалось сделать. Нам надо было сшить костюмы для рождественского вертепа. Тете Изе, жившей по соседству, надо было помочь подготовить сад и дом к большому рождественскому торжеству, которое в этом году решено было провести там, потому что это было первое тетино Рождество после развода и ее надо было чем-то отвлечь. Потом требовалось срубить на побережье виноградное дерево, покрасить его в белый цвет, увесить серебряными и золотыми шариками и украсить мишурой. Что это было за зрелище! Особенно по ночам, когда мами выключала все лампы и дерево вспыхивало мигающими огоньками; маленькие пузырьки, похожие на пробки от капель для носа, сначала наполнялись подкрашенной водой, а потом опорожнялись.
По мере приближения праздника в рождественском календаре оставалось все меньше неоткрытых окошек, а мы с сестрами стали неуправляемыми от радостного волнения, однако взрослые, казалось, были слишком заняты, чтобы заметить это. Дом был наряжен, как для вечеринки. Огромные пуансеттии во дворе выглядели словно пылающие факелы. Серебряные блюда посередине столов и буфетов полнились орехами и фруктами. Элегантный солдатик брал в рот и раскалывал миндальные орехи, а моя мать при этом всякий раз вздыхала и говорила:
– Жаль, что нет национального балета для девочек.
Глэдис была занята как никогда: она чистила серебро, готовила канапе, ходила за своей хозяйкой по дому с вазами калл и бугенвиллей. Вместо меренге, которые крутили по радио, она теперь пела бесконечный репертуар рождественских гимнов:
Сла-а-а-а-а-а-а –
а-а-а-а-а-а-а –
ва!
Мами, казалось, больше не имела ничего против пения и даже сама пару раз затянула нежным, подрагивающим сопрано:
A Santa Claus le gusta el vino,
A Santa Claus le gusta el ron…[111]
И разумеется, во время рождественского вертепа в сочельник все дети пели:
Adestes fideles
Laetes triumphantes…[112]
Я, наряженная в ночную сорочку и корону из мишуры, должна была сообщить бедным пастухам, пасущим свои стада в ночи:
Не бойтесь,
Я возвещаю вам великую радость:
Ныне родился младенец Иисус!
Но я так растерялась от бьющих в глаза огней и моря лиц в переполненном зале, что перепутала свои слова и сказала «Родился кукольный младенец!» вместо «Родился младенец Иисус!». По словам мами, знавшей, как я мечтаю получить в подарок куколку-младенца, изображавшую Иисуса, кроме нее, мою оговорку никто не заметил.
Следующим утром под рождественским деревом эта куколка лежала с бантом в золотистых волосах и привязанной к запястью бутылочкой. Она кричала «Мама!», когда я ее укладывала, и мочила подгузник, после того как пила из бутылочки через рот. И это еще не всё! Комната превратилась в пещеру, полную коробок с сокровищами в подарочной обертке.
– Кое-что для каждого, – смеясь, сказал папи.
И куча всего для его любимых дочек! Каждая из нас сидела посреди горы разорванной бумаги, пустых коробок и пестрых игрушек. Даже у малышки была своя немалая гора, хотя она предпочитала ползать всюду, разрывая бумагу и кладя клочки себе в рот, пока бедная Милагрос гонялась за ней, ворча, что не допустит, чтобы ее воспитанница подавилась и умерла в тот самый день, когда родился Спаситель. Все слуги – Марио, Чуча, Нивея и Глэдис – собрались в комнате и осторожно, чтобы не порвать яркую папиросную бумагу, открывали свои подарки. Их лица озарялись радостью: бумажник с красивым зеленым краешком, торчащим из отделения для купюр!
Той ночью я не могла уснуть, хотя и легла гораздо позже, чем обычно. Я честно старалась заснуть, но, как бы крепко ни зажмуривалась, видела то свою новую куколку, то головоломку или раскраску, которые в моем воображении становились еще более неотразимыми, поэтому мне пришлось включить свет и посмотреть на свои подарки, чтобы убедиться, что они настоящие. Мами ненадолго заглянула ко мне с шумной вечеринки по соседству. Она была в длинном серебристом платье с голыми руками и держала за руку дядю Мундо. Увидев, что у меня горит свет, она погрозила мне пальцем, но на самом деле не разозлилась и очень смеялась, когда дядя несколько раз «застрелился» из нового револьвера Йойо. Намного позже Глэдис зашла ко мне по пути из соседнего дома, где помогала прислуге.
– Уже за полночь, юная леди!
Но вместо того чтобы выключить свет, она села на мою кровать, сняла сланцы и начала растирать свои усталые стопы. Мы слышали, как вдалеке дядюшки, тетушки, мами и папи поют гимны.
– По соседству так весело! – сказала Глэдис.
Донья Лаура с доном Карлосом танцевала болеро не хуже, чем в кино. Дон Мундо снял рубашку и сплясал рабочую джигу на обеденном столе. Безумную донью Изу сбросили в бассейн, или – нельзя было сказать с уверенностью – она бросилась туда сама.
Взгляд Глэдис блуждал по заваленной новыми игрушками комнате и наконец засветился нежностью, остановившись на полке. Ее лицо озарилось надеждой. Она вытащила из кармана свой новый бумажник, открыла его и достала десять песо.
– Я куплю у тебя копилку, – нерешительно сказала она.
Копилка! Это старье точно не стоило десяти новеньких песо. Тем более что безделушка заржавела после того, как я оставила ее на ночь в патио. В половине случаев пружина вообще не работала.
– Что ты, Глэдис, нет, – попыталась отговорить ее я.
Глэдис моргнула. Она убрала купюру назад и протянула бумажник мне.
– Я дам в придачу бумажник.
На минуту я впала в замешательство и не знала, какой поступок будет хорошим. Чаще всего рядом была мами, подсказывавшая мне правила: дареное не дарят. Глэдис должна оставить свой бумажник себе. Но это значило, что я должна оставить себе старую копилку, которую могла бы щедро подарить. Я в растерянности посмотрела на полку.
– Забирай ее даром, – сказала я. У Глэдис отвисла челюсть. Удивление в ее глазах подтвердило мои подозрения, что я совершила поступок, за который меня могут наказать, так что я добавила: – Только никому не рассказывай, Глэдис, ладно?
Служанка с жаром кивнула и вышла из комнаты с завернутой в фартук копилкой под мышкой.
Но мами неизменно замечала все: пятна на наших сервировочных подложках, синячки, случайно оставленные нами на руках какой-нибудь из маленьких кузин, пустое место на полке с игрушками в спальне.
– Кстати, – сказала моя мать через несколько недель после Нового года, мобилизовав весь дом на поиски своих очков для чтения, которые были у нее на макушке. – Карла, где твоя копилка с Марией?
В тот самый момент, когда мы с Глэдис виновато переглянулись, мами нашла свои очки у себя на голове и сдвинула их на нос. Она с любопытством смотрела то на меня, то на Глэдис.
– Моя копилка? – переспросила я, как если бы никогда не слышала ни о чем подобном.
– Полно тебе, – сказала мать и снова взглянула на меня, а потом на Глэдис.
– Ах, эта копилка, – ответила я и объяснила, что она «где-то здесь».
Мами была очень терпелива и мило заметила:
– Ну так давай же ее найдем!
Когда мы, разумеется, не нашли ее в моей комнате – хотя я произвела очень убедительный, тщательный обыск и даже заглянула в свои туфли на шнурках, – мами не стала настаивать и закрыла эту тему.
В то воскресенье, после того как служанки ушли на утреннюю мессу, мать осмотрела их комнату, пока отец дежурил у окна. Позже я услышала из-за запертой двери кабинета озабоченные голоса родителей. Потом дверь распахнулась, и в коридор вышел отец, за которым следовала хмурая мать. Когда они проходили мимо, я в последний момент успела спрятаться за плетеное кресло. Обратно вернулась мрачная процессия из моего отца, ворчащей Чучи и моей замыкающей шествие матери. Затем они сходили поочередно за Нивеей, Милагрос и в конце концов за Глэдис, шедшей с маленькими круглыми глазами. Дверь закрылась. В кабинете заговорили на повышенных тонах. Я следила за тем, как облачко пыли кувыркается от сквозняка. В углу по-праздничному весело поблескивал обрывок мишуры. Наконец дверь снова распахнулась, и в коридор выбежала всхлипывающая в свой поднятый подол Глэдис.
У меня ухнуло сердце. В большом доме назревали неприятности. Они уже настигли Глэдис, и прятаться было бессмысленно, потому что рано или поздно им предстояло настигнуть и меня. Я встала и положила куклу на подушку кресла, не обращая внимания на ее окрик: «Мама!»
На пороге кабинета я замешкалась, как всегда оробев при виде высоких стеллажей, набитых книгами, словно в библиотеке, стенных панелей темного дерева и жалюзи. Моя мать мерила шагами комнату, как если бы ее не устраивало ни одно выбранное направление, и непрерывно курила. Отец сидел на краю своего кресла, устало опустив руки на подлокотники и склонив голову. На маленьком курительном столике возле этажерки с его трубками я заметила завернутую в фартук заводную копилку. Я шагнула в комнату. Но никто меня не заметил.
– Это был подарок, – выпалила я.
Моя мать остановилась как вкопанная и отрешенно посмотрела на меня.
– Я ей ее подарила, – призналась я.
Отец поднял на меня глаза, а потом переглянулся с матерью.
– В следующий раз, когда отец привезет тебе подарок… – начала отчитывать меня мать, но отец ее перебил.
– Мами, нам просто придется лучше выбирать подарки, – сказал он и подмигнул мне. – Не видел, чтобы танцующих кукол оставляли под дождем или дарили служанкам!
У меня захватило дух при мысли о еще лучших сюрпризах, чем прежние. Что бы это могло быть? Я изучающе оглядела комнату в поисках каких-нибудь идей. Мой взгляд упал на копилку.
Мать короткими нервными движениями затушила сигарету.
– Пожалуй, мне лучше пойти и объяснить все остальным.
Она вздохнула и проскользнула мимо меня. Дверь за ней захлопнулась. Стойка с трубками качнулась и задребезжала. Целая стена жалюзи резко открылась.
Тем временем Марио подогнал машину к входу в дом. Он вошел, а чуть позже вышел, неся картонную коробку и несколько мешков, которые потом положил на заднее сиденье. За ним, с платком на голове, чтобы сберечь свою церковную прическу, шла Глэдис, промокая другим платком глаза. Она забралась в автомобиль рядом со своими вещами, и машина, которую круглые сутки полировал Марио, ослепительно блеснув хромом, унеслась прочь по подъездной дорожке, миновала сторожа у ворот и исчезла в большом мире.
– Папи, – закричала я, развернувшись к нему. – Не отсылайте Глэдис, пожалуйста!
Мой отец притянул меня к себе и посадил на колени. Его глаза были тусклыми, словно их наспех покрасили коричневой краской.
– Мы не можем ей доверять… – начал было он, но потом, видимо, передумал объяснять это таким образом. – Видишь ли, Глэдис сама попросила расчет… Она запросто найдет новое место. Возможно, даже попадет в Нью-Йорк.
Но его угрюмый вид говорил об обратном. Он смотрел мимо меня в окно. Отдаленный рокот мотора превратился в приглушенный гул.
Взгляд отца упал на маленькую копилку. Он улыбнулся и достал из кармана несколько центов.
– Попробуй, – сказал он.
Я была не в настроении играть. Но отец, казалось, тоже расстроился, а я могла подбодрить его. Взяв с его ладони цент, я поместила его в щель и до отказа потянула рычажок. Монета со звоном упала в копилку. Рычажок заел и не возвращался в свое гнездо. Фигурка поднялась, ее руки повернулись на шарнирах. А потом она остановилась, застряв между небом и землей.
Барабан
Йойо
Это был барабан, который мамита привезла из поездки в Нью-Йорк, – великолепный барабан с белыми верхом и низом и ярко-красными боками, крест-накрест пересекаемыми золотой проволокой, закрепленной золотыми болтиками. У него был широкий синий ремень с подушечкой, чтобы вешать его на шею плоской мембраной кверху, потому что это был маршевый барабан. Мамита накинула мне на шею ремешок, вручила барабан и повернула его мембраной вверх.
– Ах, – вздохнула я, потому что в выемке в его центре хранились две барабанные палочки.
Она достала палочки, постучала по мембране рукой и протянула их мне. Хотя первый удар по барабану сделала ее рука, бабушка не лишила меня удовольствия отбить по нему палочками первую задорную дробь.
Барра-бам, барра-бам, барра-барра-барра, БАМ!
– Ах, – закатила глаза бабушка, – новый Бетховен!
– Что надо сказать бабуле? – с гордостью спросила мами.
– Барра-барра-барра-барра-барра! БУМ! БУМ! БУМ! БУМ!
– Йойо! – воскликнула моя мать, и я резко перестала барабанить, поэтому ее окрик прозвучал слишком громко во внезапно затихшей комнате: – ХВАТИТ!
– Лаура! – сказала бабушка, сердито взглянув на дочь. – Зачем ты кричишь на ребенка?
– Мамита, – вежливо сказала я, – спасибо.
– Спасибо на хлеб не намажешь, – отрезала моя мать.
– Большое спасибо, – подмаслила я, а потом выдала апокалиптическую, апоплексическую, благовестную дробь, заставившую мамиту запрокинуть голову и рассмеяться своим громким девичьим смехом.
Моя мать заткнула пальцами уши, подобно Гансу, заткнувшему течь в дамбе[113]; из ее уст готовился хлынуть бурный поток упреков, но я сдерживала его своей барабанной дробью, хотя потом она все равно вырвала у меня из рук палочки и сказала, что оставит их у себя, пока я не стану достаточно сознательной, чтобы играть на барабане как взрослая. Я забыла все свои обещания исправить характер – которые давала до того, как мне подарили барабан, – и разрыдалась. Я хотела получить палочки обратно. Я хотела получить палочки обратно. Вмешалась мамита, и палочки были возвращены в выемку барабана, а из меня было выдавлено очередное обещание, что я не буду играть на барабане в доме, а всегда буду выходить во двор.
Бабушка притянула меня к себе. Когда-то она, по словам мами, была самой красивой женщиной в стране. Мы называли ее мамитой, «маленькой матерью», потому что она была ниже мами и у нее были нежное девичье лицо, большие выразительные карие глаза и собранные в пучок седые волосы, иногда косичкой падавшие ей на спину. Она выглядела как девушка, поседевшая от страшного испуга.
– Это барабан из волшебного магазина, – сказала она мне в утешение.
– Правда? – невзначай проговорила моя мать, которой хотелось снова присоединиться к разговору. – Где ты его взяла?
– В «Шварце», – ответила мамита и пообещала, что скоро – очень скоро, если я буду хорошо себя вести, не сведу мать с ума своим битьем в барабан, начну допивать свое молоко до дна и чистить зубы вверх-вниз, а не поперек, не увлекусь такими вещами, как губные помады и духи, и не стану притворяться, разгуливая по дому в облаке парижской вони с видом je-ne-sais-pas[114], будто я не знаю, что стряслось с маленьким флакончиком с галстуком-бабочкой, – она, моя любимая бабушка, заберет меня с Острова в Соединенные Штаты на самолете и покажет «Шварц» и снег. При этих словах я, успевшая приоткрыть крышку и похитить палочки, невольно выдала сдержанную, легковесную, благонравную барабанную дробь, заставившую мамиту подмигнуть, мами – улыбнуться, а их обеих – согласиться, что за последние пять минут я действительно выросла и стала сознательной барабанщицей.
Ба-бам, ба-бам – целый день отстукивала я во дворе. Это было так похоже на мою мать – дать мне барабан, а потом запретить барабанить на нем – ба-бам, ба-бам – в сколько-нибудь воодушевленной манере. Но как мне было оценить действенность барабанного боя, если ни один взрослый не зажимал уши ладонями? И как я могла оценить воодушевление без шума, барабанящего из десяти моих поджатых пальцев ног, из моих тощих коленок, которым в будущем предстояло исправиться, из бедер, которыми я покачивала, когда была женственной, и поднимавшегося все выше в грудной клетке, где находилось сердце, как алый барабан среди барабанных палочек слоновой кости, а потом барабанный бой воспарял, словно крылья, заставляя меня расправить плечи, поднять руки, встряхнуть запястьями, – и барабанные палочки опускались: БУМ, БУМ, барра-ба, БУМ!
