Текст книги "Девочки Гарсиа"
Автор книги: Хулия Альварес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
Однажды днем Фифи, которая почти перестала читать, с головой погружается в один из привезенных нами романов, причем на этот раз далеко не низкопробный. Приезжает Мануэль Густаво и, поскольку никто ему не открывает, входит через заднюю дверь. Мы вчетвером читаем, растянувшись на шезлонгах. Лицо Фифи озаряется улыбкой. Она собирается отложить книгу, но Мануэль Густаво наклоняется и выхватывает ее у Фифи из рук.
– Это, – говорит Мануэль Густаво, держа книгу, будто грязный подгузник, – хлам в твоей голове. У тебя есть занятия получше. – И бросает книгу на журнальный столик.
Фифи бледнеет, что заметно даже через слой румянца на ее щеках. Она быстро встает, подбоченивается и сощуривает глаза – это снова Фифи, которую мы знаем и любим.
– У тебя нет никакого права указывать мне, что можно, а чего нельзя!
– ¿Que no?[43] – возражает Мануэль.
– Что слышал! – не отступает Фифи.
Мы одна за другой выходим, подбадривая Фифи себе под нос. Через несколько минут мы слышим, как пикап с ревом уносится прочь по подъездной дорожке, и в спальню входит всхлипывающая Фифи.
– Фифи, он сам напросился, – говорим мы. – Не позволяй ему собой помыкать. Ты вольный дух, – напоминаем мы ей.
Но не проходит и часа, как Фифи уже звонит Мануэлито и умоляет его о прощении.
Мы даем ему прозвище М. Г. в честь марки автомобиля, которую считаем слегка вульгарной, – такую мог бы выпросить в подарок у своего папи один из наших старших кузенов, чтобы пускать пыль в глаза островным девушкам. При упоминании его имени мы ревем воображаемыми двигателями. Он такой тиран! Р-р-р-р-м-м. Он пытается сломить дух Фифи! Р-р-р-р-м-м-р-р-р-м-м.
Через несколько дней после случая с книгой Мануэль Густаво приезжает к нам на обед, а поскольку Фифи еще на уроке испанского, мы решаем провести с ним небольшую беседу.
Йо начинает с вопроса, слышал ли он когда-нибудь о Мэри Уолстонкрафт. Как насчет Сьюзен Энтони? Или Вирджинии Вульф?
– Это ваши подруги? – спрашивает он.
Из уважения к невидимому сестринству, поскольку наши тетушки и кузины считают очень неженственным воинственно заявлять о своих правах, Йойо вздыхает, и все мы закатываем глаза. Наши попытки повысить здешнее самосознание потерпели полную неудачу. Мы словно тянулись к соборному потолку из подземного туннеля или что-то в этом роде. Однажды мы насели на тетю Флор, и она в ответ ткнула пальцем в сторону своего большого дома, ухоженного участка и каменного купидона, устроенного так, чтобы у него изо рта лилась вода.
«Взгляните на меня, я королева, – заявила она. – Моему мужу приходится каждый день ходить на работу. А я могу спать до полудня, если захочу. К чему мне сражаться за свои права?»
Йойо передает слово Карле, будущему психологу, которая умеет завоевать расположение людей с помощью легкой беседы. Йойо называет это «режимом подслащивания пилюли».
– Мануэль, почему тебя так расстраивает, когда Фифи делает что-то для себя? – берет его в оборот Карла, руководствуясь учебником психологии для начинающих.
– У местных женщин так не принято. – Ступня Мануэля Густаво, лежащая на его колене, покачивается вверх-вниз. – Возможно, вы в своих Соединенных Штатах Америки поступаете иначе, – тон его голоса балансирует между поддразниванием и насмешкой, – но к чему это приводит ваших gringas[44]? Большинство из них разводятся или остаются jamona[45] и за неимением лучшего принимают наркотики и спят с кем попало.
– Р-р-р-м-м, р-р-р-м-м, – газует Сэнди.
– Мануэль, – увещевает его Карла. – Видишь ли, у здешних женщин тоже есть права. Они предусмотрены даже доминиканским законом.
– Да, у женщин есть права, – соглашается Мануэль. На его лице появляется кривая ухмылка: он собирается сострить. – Но штаны носят мужчины.
Революция на пороге. У нас есть неделя, чтобы выиграть битву за сердце и разум нашей Фифи.
Вечера на Острове мы с кузинами проводим на Авениде. Это веселая главная улица, заставленная машинами и конными колясками для туристов, желающих прокатиться по побережью при свете луны. Отели и ночные заведения так ярко освещают небо, что, проезжая мимо, можно различить лица людей. Крутится мельница сплетен. Марианела изменила Учо с Клаудио. Маргарита выглядит чересчур беременной, учитывая, что со свадьбы прошло всего два месяца. Зацените мини-юбку Пилар – это с ее-то слоновьими ногами! Божечки, хоть бы в зеркало на себя глянула.
Мы садимся в несколько машин, за рулем которых сидят наши кузены. Мы не хотим нанимать шоферов-доносчиков. Парней настоятельно просили заботиться о дамах, и мы отправляемся в кино или в «Капри» поесть мороженого и просто посидеть. Карла, как самая старшая, должна ехать вместе с Фифи в пикапе Мануэля в качестве la chaperona[46] – по крайней мере, до тех пор, пока позади не останутся ворота участка. Потом, перед «Капри», ее высаживают, и она присоединяется к остальным. Фифи и Мануэль уезжают, чтобы побыть вдвоем вдали от бдительных глаз родни. Обычно их автомобильные прогулки заканчиваются на какой-нибудь парковке, где они, по словам Фифи, только обжимаются и тому подобное. Тем не менее она признается нам, что тому подобное все больше приближается к закономерному итогу и загвоздка в том, что у нее нет никаких средств предохранения. Все на Острове, к кому можно обратиться за противозачаточными или диафрагмой, знают, кто она такая, и непременно настучат семье. А пользоваться резинкой Мануэль не желает.
– Он думает, что это способствует импотенции, – с нежной улыбкой говорит Фифи, умиляясь его трогательному мужскому невежеству.
– Господи, Фифи! – вздыхает Сэнди. – Скажи ему, что если ей не пользоваться, то это наверняка приведет к беременности.
Забеременевшей Фифи пришлось бы поступить так же, как испокон веков было принято на Острове: немедленно выйти замуж и приготовиться к сплетням, когда ее «недоношенный ребенок» родится толстым и полностью развитым.
Мы продолжаем предостерегать ее и беспокоиться, пока она не обещает нам – под угрозой нашего предательства: «Мы тебя сдадим, вот увидишь!», – что не станет заниматься с Мануэлем сексом, если не добудет какого-нибудь средства предохранения. Но это крайне маловероятно. Откуда ему взяться на этом аквариумном Острове?
Однако, учитывая то, что случилось однажды вечером, ее слово недорого стоило.
* * *
Мы сидим в «Капри», изнывая от скуки. Фифи и Мануэль уже упорхнули, и нам надо убить пару часов, прежде чем они вернутся и мы сможем отправиться домой. Мы начинаем обсуждать, чем заняться: можно поехать на пляж Эмбасси и искупаться голышом. Можно попытаться найти Хорхе, кузена нашего кузена, у которого частенько есть пара косяков и который знаком со жрецом вуду, который предскажет нам наше будущее, совершив жуткое жертвоприношение животного.
Наш официальный сопровождающий Мундин накладывает вето на обе эти идеи. У него есть мысль получше. Мы набиваемся к нему в машину – три его американские кузины и его сестра Лусинда, – допытываясь, что у него на уме. Он хитро улыбается и отвозит нас за город в мотель Los Encantos[47]. На Острове слово «мотель» служит эвфемизмом борделя. Он по-свойски подъезжает к нему, нажимает на гудок, запрашивает у привратника домик и подкатывает на автомобиле к указанному месту. Дверь гаража открывает ожидающий мальчик-работник. Когда мы вылезаем из машины, мальчик опускает гаражную дверь и дает Мундину ключ от взятого в аренду домика.
– Так никто не узнает, что мы здесь, – объясняет Мундин по-английски. – Это первоклассный мотель, la crème de la crème[48], если выражаться в рамках приличий. Здесь все знают, кто на чем ездит.
Мундин отпирает дверь в домик и отходит в сторону, пропуская дам вперед. В самом центре комнаты стоит недвусмысленная кровать размера кинг-сайз, застеленная покрывалом в цветочек. В изголовье лежат подушки-валики с кисточками. Обитые той же заурядной цветастой тканью, что и покрывало, подушки вызывают в воображении скорее образ какого-то арабского инженера, чем господина и повелителя гарема.
– Это всё? – разочарованно спрашиваем мы.
– А чего вы ожидали? – в замешательстве говорит Мундин, так и не дождавшись от нас подобающего приятного трепета. Как-никак он рисковал НАРВАТЬСЯ НА БОЛЬШИЕ НЕПРИЯТНОСТИ, чтобы показать нам неприглядную изнанку Острова. Хорошие девочки в борделе! Его мать убила бы его!
Сэнди приобнимает Мундина и вращает бедрами, изображая Мэй Уэст. В этот момент входит мальчик с подносом ром-колы. Он по очереди разносит нам освежающие напитки, неотрывно глядя в кафельный пол, тем самым словно говоря: свидетелей не будет. Как только он выходит, мы начинаем смеяться.
– Представляю, о чем он подумал, – Карла качает головой при одной мысли об этом.
Мундин поигрывает бровями.
– Сколько табу мы можем здесь нарушить? Посмотрим.
Он перечисляет: инцест, групповой секс, лесбийский секс, лишение девственности…
– Лишение девственности? О ком это ты говоришь? – возмущается его сестра Лусинда, положив руку на бедро.
– Ага, – подхватываем мы, подбоченившись и выстроившись в шеренгу феминисток.
Глаз Мундина нервно дергается. При всем его либеральном американском образовании, сексуальных приключениях в Штатах и на Острове и готовности посмеяться над злоключениями американизировавшихся кузин его собственная сестра должна быть невинной.
– Поехали, – поторапливает он нас, как только мы приканчиваем свои коктейли.
Когда мы задом выезжаем из гаража, по подъездной дорожке мотеля проносится пикап.
– Эй! – кричит Йойо. – Это что, Фифи и Мануэль?
Мундин хмыкает.
– Эй-эй! Так держать!
– Придержи язык, – огрызается Сэнди. – Наша младшая сестренка заезжает туда с парнем, который думает, что презервативы вызывают импотенцию!
– Разворачивайся и езжай за ними! – приказывает Карла Мундину.
– У нее тоже есть права, – язвительно смеется Мундин и выезжает за ворота, которые мальчик уже закрывает за нашими задними фарами.
– Это не смешно, – заявляет Карла, когда мы совещаемся в туалете «Капри». – Сама она домой не вернется, ей промыли мозги.
Сэнди разделяет ее мнение.
– Им не понадобился бы номер в мотеле, если бы они не спали вместе.
– А ведь она обещала, – скорбно кивает Карла.
Там, среди розовых туалетных столиков с корзинами маленьких полотенец, тальковой пудрой и кисточками, мы составляем наш заговор. Мы беремся за руки и скрепляем наш пакт.
– ¡Que viva la revolución![49] – поднимает наш боевой дух Йойо.
Вдобавок к нашим мотельным коктейлям мы выпили по несколько замороженных дайкири, которыми славится «Капри». Молодая горничная, слышавшая нашу английскую тарабарщину, протягивает нам надушенное розовое полотенце для рук, которым Сэнди принимается размахивать, как военным знаменем.
В наш последний воскресный вечер на Острове близкие собираются в патио тети Кармен, чтобы предаться воспоминаниям. Время от времени кто-то из родственников заезжает, чтобы попрощаться с нашими родителями и передать им пакеты с письмами и счетами для отправки почтой из Штатов. С тех пор как дядя Мундо в правительстве, у нас постоянно бывают другие члены кабинета и старые друзья, заглядывающие поговорить о политике или попросить об одолжении. Патио поделено по половому признаку – с одной стороны сидят мужчины, куря сигары и позвякивая ромовыми коктейлями. Женщины возлежат в плетеных креслах рядом с настенными светильниками, ахая над всем, над чем только можно ахать.
Молодежь отправляется на Авениду, пообещав вернуться пораньше. Сегодня вечером мы в постоянном составе: Лусинда, Мундин, Фифи с Мануэлем и, конечно, мы втроем. Карла, как обычно, выполняет свой долг дуэньи и высаживается из пикапа перед «Капри».
– Они там ссорятся по-крупному, – сообщает она, присоединяясь к нам.
– Что на этот раз? – спрашивает Сэнди.
– Старая песня, – вздыхает Карла. – Фифи слишком долго разговаривала с Хорхе, у нее слишком короткая юбка, слишком облегающая кофта и все такое прочее.
– Р-м-м, р-м-м, – ревут двигателями Сэнди и Йойо.
Мундин смеется.
– Поделом вам, девчонки.
Мы прищуриваемся на него. В Штатах, где Мундин учился в подготовительной школе, а теперь учится в университете, он один из нас, наш приятель. Но на Острове он ходит козырем, перевоплощается в мачо и подкалывает нас, пользуясь несправедливым преимуществом, которым обладают здесь мужчины.
Как обычно, мы дожидаемся влюбленных голубков в «Капри». За двадцать минут до нашего комендантского часа они заедут за Карлой, и мы все вместе отправимся домой как одна большая счастливая компания целомудренных кузенов. Но сегодня мы решили взбунтоваться на этой Авениде, где десятью годами ранее попал в засаду и был ранен диктатор, направлявшийся на свидание со своей любовницей. Одним из организаторов покушения был мой отец, которому так и не удалось в нем поучаствовать, поскольку к тому времени мы сбежали в Штаты. Сегодня мы разоблачим влюбленную парочку. Первый шаг – добиться, чтобы Мундин отвез нас домой. В противном случае Мундин захочет защитить Мануэля, ведь мачистская система предполагает мужскую солидарность.
Лусинда проворачивает слегка видоизмененную версию трюка с «Котекс». Она жалуется брату, что у нее только что начались месячные и ей надо домой.
– У меня ужасные спазмы, – стонет Лусинда.
– Неужели нельзя что-нибудь принять? – спрашивает Мундин, поставленный в затруднение и оробевший от столь интимных признаний.
Лусинда кивает.
– Можно, но таблетки дома.
Мундин качает головой. Тем не менее он чувствует себя обязанным оберегать сестру. С тех пор как она подшутила над ним в мотеле, он не спускает с нее глаз.
– Ладно, ладно, я тебя отвезу. – Он поворачивается к нам, своим кузинам. – Вы, девочки, оставайтесь здесь и прикройте Мануэля.
– Мы не можем остаться без тебя, – напоминаем мы хором. Правило numero uno[50]: девушек нельзя оставлять в общественных местах без сопровождения. – Мундин, мы попадем в неприятности.
Мундин хмурится. Он не ожидал от нас такого благонравия.
– Ну, я скажу, что пришли еще какие-то кузены и я оставил вас с ними. Потом я за вами вернусь. К тому времени Фифи и Мануэль должны закончить.
«Закончить». Предупредительный выстрел из пушки. Больше откладывать нельзя. Мы улыбаемся тремя скупыми улыбками Че Гевары.
– Мы едем с вами.
– А как же Фифи и Мануэль? – Мундин ошеломлен. Если домой вернутся все, кроме Фифи и Мануэля, у парочки будут большие неприятности. Правило numero dos[51]: нельзя оставлять девушек с их novios[52] без сопровождения.
– Мы приехали с тобой и останемся с тобой. Нам не нужны неприятности.
Наши невинные речи кузена не убеждают.
– Я вас не повезу! – Мундин складывает ладони на столе.
Мы напоминаем ему о вчерашней вылазке в мотель. Не обмолвиться ли нам об этом его отцу? Нам известно, какой дамоклов меч висит над его головой – электробритва, которой Мундина подстригут под ежик перед отправкой в военное училище. Военным училищем ему грозят точно так же, как его американским кузинам – высылкой на Остров, если он выйдет за рамки дозволенного.
Он смотрит нам прямо в глаза.
– Что вы, девочки, затеваете? – спрашивает он.
Мы встречаем его взгляд пуленепробиваемыми улыбками и каменными лицами, на которых он со своей мачистской близорукостью неспособен прочитать очевидного.
Подъездная дорожка участка выглядит как стоянка «мерседесов». Джип и две японские машины свидетельствуют о том, что приехал кто-то из молодого поколения. Лусинда замечает светло-лососевый «мерседес» тети Фиделины и дяди Орландо.
– Это будет muy[53] интересно, – шепчет она.
В патио полным-полно родственников. Мундин спешит на мужскую сторону, понимая, что первая бомба взорвется среди женщин. Мы, сестры, совершаем обход, по очереди целуя всех тетушек. Мутные темные глаза тети Фиделины почти совсем незрячи.
– И кто из вас novia[54]? – спрашивает она, щурясь на своих племянниц.
– Да, – подхватывает мами. – Где Фифи?
– С Мануэлем, – без запинки отвечает Сэнди. Ее тон подразумевает, что нас это нисколько не беспокоит.
– Где они? – уже с большей настойчивостью спрашивает мами.
Карла пожимает плечами.
– Откуда нам знать?
Повисает неловкое молчание, в котором слова «ее репутация» становятся не менее осязаемыми, чем повисшее в воздухе свадебное платье. Тетя Кармен вздыхает. Тетя Фиделина раскрывает веер с роскошными розами. Тетя Флор излишне широко нам улыбается и спрашивает, хорошо ли мы провели время. Мами смотрит сквозь толпу на папи, который с довольным видом обменивается с другими мужчинами байками про диктатуру.
Она с каменным лицом встает и кивком велит нам следовать за ней. Мы втроем идем за мами в спальню тети Кармен, где мами вершит свой суд. Тетя увязывается за нами, призывая к снисходительности.
Едва дверь закрывается, мами выходит из себя. Первым делом она обрушивается с упреками на Карлу, которая, как старшая дочь, была оставлена за главную и имела приказ сопровождать Мануэля и Фифи в качестве их автомобильной дуэньи. Потом она подробно рассказывает нам о том, какие мы плохие дочери. Наконец в присутствии тети она клянется, что Фифи вернется вместе с нами.
– Если бы узнал ваш отец!.. – Мать качает головой, представляя себе возможные последствия. И разочарованно добавляет: – Позор семьи.
– Ya, ya[55], – тетя Кармен вскидывает ладонь, останавливая свою невестку. – Эти девочки так долго прожили на чужбине, что переняли американские замашки.
– Американские замашки! – восклицает мами. – Фифи живет здесь шесть месяцев. Это не оправдание.
– Наверняка есть какое-то объяснение, – тетя Кармен меняет тактику. – Давайте не будем гадать, куда упадет кокос, когда ураган еще не начался, – советует она.
Мами решительно качает головой.
– Если она не может вести себя как следует здесь, она возвращается с нами, и точка! Я больше не собираюсь присылать их сюда, чтобы они доставляли всем беспокойство!
Тетя Кармен заключает нас в объятия.
– Не забывай, это и мои девочки тоже. Они хорошие девочки и не причиняют никакого беспокойства. Что бы я делала… – она поднимает на нас взгляд, – если бы они не гостили у меня каждый год?
Мы переглядываемся, а потом опускаем глаза, чтобы скрыть замешательство. Мы наконец свободны, но в тот же самый миг, когда ворота распахиваются и мы можем вылететь из клетки, любовь тети Кармен возрождает нашу давнюю тоску по родине. Прямо как в эксперименте с обезьянами, о котором Карла читала на занятиях по клинической психологии. Детенышей обезьян держали в клетке так долго, что, когда двери наконец оставили открытыми, никто из них не вышел. Они продолжали сидеть внутри и тщетно пытались дотянуться до лежащей за решеткой еды.
Ближе к полуночи мы слышим, как по подъездной дорожке карабкается пикап. Гостившая у нас родня уже разъехалась, и в патио остаются только живущие в доме, которые переговариваются тихими озабоченными голосами. Мы оправдываемся друг перед другом у себя в спальне. Все мы понимаем, что роман с М. Г. не сулил Фифи ничего хорошего.
– Ей всего шестнадцать! – то и дело восклицаем мы. Она думала, что сможет превратиться в островитянку. Нам лучше знать.
Но мы все равно чувствуем себя паршиво, когда после изнурительного допроса в спальне тети Кармен к нам в комнату входит бледная Фифи.
Не говоря ни слова, она открывает шкаф и начинает собирать свою одежду. На миг нас охватывает паника. Уж не надумала ли она сбежать с Мануэлем?
– Фифи, что ты делаешь? – спрашивает Йойо.
Фифи продолжает собирать одежду, которую вытряхнула из ящиков шкафа на пол. Молчание.
– Фифи? – Карла трогает ее за плечо. – Что случилось?
Она, разумеется, спрашивает о том, что произошло в патио или – безучастное, отсутствующее выражение лица Фифи подразумевает нечто большее – даже раньше.
Фифи поворачивается к нам. У нее красные заплаканные глаза.
– Предательницы, – говорит она.
Звук закрывающейся защелки на ее чемодане придает этому обвинению зловещую необратимость. На пороге она гордо вскидывает подбородок, а потом мы слышим эхо ее шагов, удаляющихся по коридору в направлении комнаты нашей кузины Карменситы.
Мы переглядываемся, как бы говоря: «Она это переживет». Имея в виду Мануэля, ее ярость на нас, ее страх перед собственной жизнью. Ее жизнь, как и наши, лежит перед ней, словно заповедная земля за мгновение до того, как на девственный песок ступит нога первооткрывателя.
Дочь изобретательности
Мами, папи, Йойо
После того как они приехали в эту страну, Лаура Гарсиа какое-то время пыталась что-нибудь изобрести. Идеи всегда озаряли ее после экскурсий в универмаги, куда она водила дочерей, чтобы посмотреть чудеса этой новой страны. В свободные воскресенья Карлос возил девочек к статуе Свободы, на Бруклинский мост или в Рокфеллеровский центр, но, по мнению Лауры, это были мужские чудеса. Настоящие сокровища, за которыми охотились женщины, ожидали их в отделах хозтоваров.
Лаура и ее дочери поднимались по эскалатору, восхищаясь движущейся лестницей, и она в шутку говорила им, что это, возможно, та самая лестница в небеса, по которой восходили и нисходили ангелы во сне Иакова. Стоило им задержаться у какой-нибудь витрины, как подходила бойкая продавщица, несомненно считавшая, что молодая мать с четырьмя девочками идеально соответствует образу потенциальной покупательницы нового холодильника с автоматической разморозкой или мощной стиральной машины с режимом предварительного замачивания. Лаура внимательно наблюдала за демонстрациями и задавала умные вопросы, но в последнюю минуту говорила, что ей надо обсудить покупку с мужем. В машине по пути домой дочери, как ни пытались, не могли вовлечь мать в разговор, потому что вдохновленная увиденным Лаура начинала изобретать.
Она никогда не переносила ничего на бумагу, пока дом не был приведен в порядок перед отходом ко сну. На своей стороне кровати муж к тому времени уже час как спал с испанскими газетами на груди, а его лежащие на прикроватном столике очки зловеще изучали темную комнату, подобно бесплотному телохранителю. Лаура сидела в своем освещенном уголке, подложив под спину подушки, и изобретала. На ее коленях лежал один из бесконечных блокнотов, которые ее муж приносил домой с работы, – презентов от фармацевтических компаний, рекламирующих транквилизаторы, антибиотики или крем для кожи. Она работала над чертежом чего-то узнаваемого, но нарисованного в таком крупном масштабе (чтобы можно было прикрепить особую насадку или более удобную ручку), что эти предметы выглядели странно. Ее дочери хихикали над странными каракулями, которые находили в кухонных ящиках или на дальней полке в туалете на первом этаже. Однажды Йойо подумала, что мать нарисовала мужские сами-знаете-что; она показала свою находку сестрам, и они с кроткими непроницаемыми лицами осведомились у матери, что это такое. Ах, это одна из ее неудач, как объяснила она, – детский двойной питьевой стаканчик с увеличенной встроенной соломинкой.
Дочери приходили к ней по вечерам, когда думали, что у нее найдется минутка с ними поговорить: у них были неприятности в школе или они хотели упросить отца отпустить их в город, в торговый центр или в кино – средь бела дня, мами! Лаура выпроваживала их из своей комнаты.
– Девочки, ваша проблема в том… – Проблема сводилась к тому, что они хотели стать американками, а их отец – и поначалу мать – не желал об этом слышать. – Вы, девочки, сведете меня с ума! – грозилась она, если они продолжали ее донимать. – Когда я попаду в Бельвю[56], вы горько пожалеете!
Во время их споров она говорила на английском, который представлял собой мешанину из перепутанных идиом и пословиц, свидетельствовавших о ее, как она выражалась, «желторотости».
Если муж настаивал, чтобы она говорила с девочками по-испански, чтобы они не забыли родной язык, она безапелляционно возражала:
– Когда ты в Риме, поступай как римляне.
Языкастая Йойо, ставшая парламентером сестер, твердо отстаивала свои позиции в родительской спальне.
– Мами, мы больше не пойдем в эту школу!
– Придется. – Глаза Лауры округлялись от беспокойства. – В этой стране не ходить в школу противозаконно. Вы хотите, чтобы нас вышвырнули?
– А вы хотите, чтобы нас убили? Сегодня эти дети бросались камнями!
– Палки и камни не ломают кости, – нараспев произносила она. Тем не менее Йойо видела по ее лицу, что с таким же успехом один из камней, которыми дети бросались в ее дочерей, мог полететь в ее сторону. Но она всегда притворялась, что во всем виноваты они сами. – Не сомневаюсь, что вы их задирали. Когда двое ссорятся, то под собой бревна не замечают.
– Вот уж огромное тебе спасибо, мама! – Йойо пулей вылетала из родительской комнаты в свою спальню.
Дочери никогда не называли ее мамой, за исключением случаев, когда хотели, чтобы она чувствовала себя виноватой перед ними в этой стране. Она была довольно хорошей матерью – хлопотала вокруг них, распекала и давала советы, – но ужасной, совершенно безнадежной подругой.
Она возвращалась к карандашу и блокноту, строчила, цокала, вырывала листы и, в конце концов сдавшись, раскрывала «Нью-Йорк таймс». Впрочем, иногда по вечерам, если ее осеняла хорошая идея, она, раскрасневшись, врывалась в комнату Йойо с блокнотом в руке и торопливо стучала в дверь, которую только что распахнула.
– Милая, что я тебе сейчас покажу!
В это время, когда с домашней работой было покончено, а сестры все еще смотрели в подвале телевизор, Йойо оставалась наедине с собой. Выключив верхний свет – настольная лампа трогательно освещала только бумагу, а остальная комната была погружена в теплую, мягкую, нерукотворную темноту, – она склонялась над своим маленьким столом и втайне писала стихотворения на своем новом языке.
– Ты испортишь себе глаза! – начинала Лаура, включая слишком яркий верхний свет и отпугивая вдохновение, которое Йойо только начинала выманивать из лабиринта чувств с помощью синей нити творения.
– Ну, мами! – моргая, возмущалась Йойо. – Я пишу.
– Ох, милая, – так она называла всех, кто в ту или иную минуту заслуживал ее расположения. – Милая, когда я заработаю миллион, я куплю тебе собственную печатную машинку. (Йойо выпрашивала у матери точно такую же, какую отец купил себе, чтобы заполнять на дому бланки заказов.) – «Подливка к индейке», – говорила она, когда кто-то ее умасливал. Она сама сейчас умасливала и подмазывалась. – Я найму тебе личную машинистку.
Мать плюхалась на кровать и протягивала блокнот.
– Угадай, милая!
С минуту Йойо изучала неумелый рисунок. Мыло, распыляемое головкой душа, если определенным образом повернуть ручку? Растворимый кофе с уже вмешанными сливками? Регулярно раскрывающиеся капсулы с водой, поливающие цветы в горшках, пока хозяева в отъезде? Брелок для ключей с таймером, срабатывающим, когда истекает парковка? (Если ключи куда-то подевались, то их легко будет найти по пиканью.) Наконец, знаменитый – но только задним числом – палочный человечек, тащивший квадратик на веревке – чемодан на колесах?
– Ну конечно! – потакала Йойо матери. – Как раз то, чего не хватает в любом хозяйстве: душ, работающий по принципу автомойки; ключи, пикающие, как бомба; чемодан на поводке!
Мами, которой не давали покоя лавры Томаса Эдисона и Бенджамина Франклина, к тому времени уже стала кем-то вроде семейного клоуна.
У нее вытягивалось лицо.
– Ну же, думай головой.
Еще одна неверная догадка, и она начинала подсказывать Йойо, тыкая карандашом в главные особенности очередного чудо-изобретения.
– Помнишь, как однажды мы поехали на машине на гору Бэар и о-соз-на-ли, что забыли взять открывашку для нашего пикника? – Дочери постоянно ее поправляли, но она настаивала, что это слово должно произноситься именно так. – И когда мы захотели есть, нам нечем было открыть банки с освежающими напитками? – Это было до откидных крышек, которые, по утверждению мами, также приходили ей в голову. – Теперь понимаешь, что это? – Йойо качала головой. – Это бампер машины, только вот здесь у него выдвижная открывашка. Так просто и в то же время так необходимо, не правда ли?
– Ага, мами. Тебе надо это запатентовать.
Йойо пожимала плечами, а мать вырывала листок с рисунком из блокнота и бережно, уголок к уголку, складывала, словно хотела его сохранить. Но, выходя из комнаты, она бросала его в мусорную корзину и издавала короткий, полный равнодушия смешок.
– Ничего особенного.
Никто из дочерей по-настоящему ее не поддерживал. Их раздражало, что она тратит время на свои дурацкие изобретения. Они пытались сойти за своих среди американцев; им нужна была помощь, чтобы понять, кто они и почему ирландские дети, чьи дедушки и бабушки были миками[57], называют их шпионками. Зачем они вообще приехали в эту страну? Для них это были важные, насущные, решающие вопросы, а у собственной матери не было ни минуты, чтобы помочь им с ними разобраться, – вместо этого она изобретала приспособления, которые улучшили бы жизнь американским мамашам, а не собственным детям.
Иногда Йойо призывала ее к ответу.
– Зачем, мами? Зачем ты это делаешь? Ты никогда на этом не заработаешь. Сама знаешь, американцы уже придумали все что возможно.
– Может, и нет. Кто знает, вдруг они упустили что-то важное. С помощью терпения и спокойствия даже ослик может взобраться на пальму. – Эта поговорка была одним из многих доминиканских выражений, которые она перенесла в свой перемешанный английский язык.
– Но какой в этом смысл? – не отставала Йойо.
– Смысл, смысл, почему во всем должен быть смысл? Почему ты пишешь стихи?
Йойо вынуждена была признать довод матери неопровержимым. Тем не менее в ее жизненной иерархии стихотворение казалось более важным, чем детский горшок, играющий музыку, когда приучаемый к туалету малыш делает в него свои дела.
Четыре девочки часто обсуждали это между собой, как и многие другие загадки новой страны.
– Лучше пусть изобретает колесо, чем к нам цепляется, – говорила старшая дочь Карла.
В тесноте американской нуклеарной семьи непомерная энергия матери истощала бы их самостоятельность. Пусть ей будет чем заняться. Вреда от этого нет, и потом, ей необходимо признание. На родине она получала его по умолчанию, будучи де ла Торре. Когда они перебрались в Штаты, Лаура первое время представлялась не только фамилией мужа, но и своей девичьей, отчетливо произнося: «Гарсиа де ла Торре». Но по дежурным ответным улыбкам она понимала, что они никогда не слышали этой фамилии. Она им покажет. Она докажет этим американцам, что может сделать умная женщина с карандашом и блокнотом в руках.
Как-то раз она была на волосок от успеха. Каждый вечер, перед тем как выключить свет, ей нравилось читать в постели «Нью-Йорк таймс», чтобы знать, что творят американцы. Однажды ночью она взвизгнула, разбудив спящего рядом мужа. Он резко сел, поспешно потянулся за очками и сшиб их так, что они отлетели через всю комнату.
