Текст книги "Девочки Гарсиа"
Автор книги: Хулия Альварес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
– Разумеется, подождите его, но, прошу вас, только не под этим палящим солнцем, – Лаура возвращается к своей величественной манере. Обычно это обезоруживает бедных деревенских лакеев, большинство из которых завербовались в Службу военной разведки, чтобы набить карманы деньгами, а животы – едой и ромом и повесить на бедра пистолеты. Но в глубине души они остаются мальчишками-босяками, срывающими кокосы для el patrón[78], когда тот со своей семьей приезжает в свои fincas[79] по воскресеньям. – Вы должны войти и выпить чего-нибудь прохладительного.
Мужчина благодарно склоняет голову. Нет, он должен оставаться на месте, приказ. Лаура обещает прислать ему холодного пива и подводит машину к дому. Она гадает, удалось ли Кармен связаться с Виктором. Вик сказал связаться с ним при первом признаке опасности, кодовая фраза – «теннисные туфли». Его слову можно верить. Не его вина, что Государственный департамент США трусливо отказался от осуществления заговора, который поручил ему организовать. Он обещал благополучно вывезти мужчин из страны. Всех, кроме Фернандо, разумеется. Pobrecito[80] повесился на ремне в своей камере, чтобы не выдать имен остальных под пытками, которым его подвергали приспешники Трухильо. Вот уже месяц, как Фернандо в могиле, да сохранит нас всех святой Иуда.
На пороге она отправляет Имакуладу разбирать продукты и велит ей отнести мужчине у ворот дешевого пива «Президент», которое всем им нравится. Потом, перекрестившись, она входит в дом. В гостиной навстречу Лауре встают двое мужчин; Фифи в слезах подбегает к ней; следом идет испуганно распахнувшая глаза Йойо. Лаура воспитывает своих девочек по-американски и читает всю новую литературу, а потому понимает, что ей не следовало бить Йойо в тот раз, когда она всех их так перепугала. Но в этой богом забытой адской дыре поневоле теряешь голову, и применяются другие правила. Сейчас, например, она подумывает сделать нечто дикое и сумасбродное – упасть без чувств, как делали женщины в старых фильмах, когда хотели отвлечь внимание от какого-то проблемного вопроса, расстегнуть блузку и предложить ублажить этих мужчин, если они позволят ее мужу и детям сбежать.
– Господа, прошу вас, – говорит Лаура, приглашая их сесть, а потом глазами показывает детям, чтобы вышли из комнаты.
Все повинуются, кроме Йойо и Фифи, которые, не произнося ни слова, встают по обе стороны от нее.
– Что-то случилось? – начинает Лаура.
– Мы просто хотим задать дону Карлосу несколько вопросов. Вы ожидаете его к обеду?
В этот момент ей в голову приходит способ задержать этих мужчин. Она надеется, что Вик уже на подходе, – уж он-то придумает, как расхлебать эту кашу.
– Сегодня муж играл в теннис с Виктором Хаббардом, – она медленно, со значением произносит имя Виктора. – Должно быть, матч немного затянулся. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Мой дом – ваш дом, – говорит она, повторяя традиционное доминиканское приветствие.
Вопреки их просьбам не утруждаться она с извинениями удаляется, чтобы приготовить поднос с небольшими закусками. Имакулада понесла караульному пиво, и Чуча осталась в буфетной одна. Старая чернокожая женщина и ее молодая хозяйка переглядываются.
– Дон Карлос в спальне, – одними губами произносит Чуча.
Лаура кивает. Теперь она знает, где он, и, хотя ее ужасает, что он прячется в потайном помещении всего в нескольких футах от этих мужчин, она радуется, что до него почти рукой подать.
Вернувшись в гостиную, она ставит перед мужчинами поднос с жареными банановыми чипсами, арахисом и casabe[81] и наливает обоим пива «Президент» в дешевые стаканы, которые держит для слуг. При виде того, как мужчины смотрят на тарелки, ей вспоминается слух о том, что Трухильо, прежде чем сесть за стол, заставляет своих поваров пробовать еду. Лаура разламывает casabe и дает по кусочку стоящим сбоку от нее Фифи и Йойо. Потом она берет пригоршню арахиса и один за другим, словно школьница, кладет орехи в рот. Мужчины тянутся к подносу и едят.
Когда в заведении доньи Татики звонит телефон, она чувствует его звук глубоко в своем больном животе.
«Плохие новости, – думает она, – убереги меня Канделарий».
Она берет трубку так, словно телефон может выпустить когти, и тихим голосом, совсем непохожим на свой обычный, говорит:
– Buenos días, El Paraíso, para servirle[82].
Голос на другом конце провода принадлежит секретарше американца – деловитой женщине со слишком вышколенным произношением, которая не отвечает на ее buenos días. Посольские дела.
– Пожалуйста, позовите к телефону дона Вика, – почти срывается голос.
Татика эхом отвечает на резкость секретарши:
– Я не могу его беспокоить.
Но голос торжествующе произносит: «Urgente»[83]. И Татика вынуждена повиноваться.
Она направляется через двор к casita[84] номер шесть. И без того крупная в своем широком теле цвета карамели, Татика кажется еще крупнее из-за того, что всегда одевается в красное, – это promesa[85] она дала своему святому Канделарию, чтобы он излечил ее от ужасного жжения в утробе. Врач рассек ее и вырезал часть ее живота и всю женскую машинерию, но Канделарий остался и наполнил это пустое место своим духом. Теперь всякий раз, когда грядет беда, Татика чувствует проблеск прежнего жжения в следе сороконожки на своем животе. Близится что-то очень плохое, потому что с каждым шагом Татики ее утробу терзает боль, – беда назревает.
Под мальвой отдыхает мальчишка-работник в компании шофера-американца. При виде нее мальчик тут же принимается стричь жалкую живую изгородь. Шофер говорит: «Buenos días, doña Tatica»[86] – и приподнимает шляпу. Татика высоко вскидывает голову, чтобы он знал свое место. Прямо перед ней Casita № 6 – постоянный домик дона Виктора. Работает кондиционер. Татике придется колотить в дверь с силой, которой у нее нет, чтобы ее стук услышали.
На пороге она замирает.
«Канделарий», – умоляет она, поднимая кулак, чтобы постучать, потому что жжение увеличивается.
– Urgente! – кричит она, имея в виду уже собственное состояние, потому что все ее тело пылает обжигающей болью, как если бы на ней загорелось это огненно-красное платье.
Кто-то колотит в проклятую дверь.
– Teléfono, urgente, señor Hubbard[87].
Вик, не сбиваясь с ритма, откликается: «Un minute»[88] – и сначала кончает. Он качает головой, глядя на хихикающую милашку, и говорит:
– Excusez, por favor[89].
Половину времени он не знает, пользуется ли испанскими словечками, которых набрался на ускоренном курсе ЦРУ, латынью, выученной в подготовительной школе, или университетским французским. Но в «Парадизе» все равно говорят только члены и доллары.
Прибыв в эту маленькую горячую точку, Вик не сразу понял, насколько горячей она окажется. Не мешкая он навестил своего бывшего одноклассника Мундо, отпрыска одной из старинных богатых семей, которые отправляют своих детей в американские подготовительные школы, а мальчиков еще и в университеты. Старый товарищ со всеми его познакомил, и вскоре он уже знал каждого смутьяна из верхушки общества, которого можно было привлечь к делу революции по заданию Государственного департамента. Парни свели его с Татикой, и с тех пор она поставляет ему девочек в его вкусе – горячих малышек, темненьких и сладких, как чашечки cafecito, настолько полные проклятого кофеина и островного сахара, что полдня трясешься.
Вик быстро одевается и тут же мысленно погружается в работу.
– Hasta luego[90], – говорит он, помахав севшей и мило надувшейся девочке. – Будь умницей, – шутит он.
Она игриво поднимает свой маленький подбородок. Ей-богу, они такие очаровашки.
Он открывает дверь, и в его руках оседает двухсотфунтовая Татика. Подняв глаза, он видит за ее плечом бегущих к нему на подмогу шофера и мальчишку-работника. За его спиной, сквозь рев кондиционера, он слышит, как девочка выкрикивает имя доньи Татики, словно призывает ее обратно из адской бездны боли, и Татика закатывает глаза и приоткрывает рот.
– Teléfono, urgente, Embajada[91], – шепчет она дону Вику, и он уходит, передав женщину с рук на руки ее работнику.
Первым делом Вик отправляется в дом Мундо, поскольку звонок поступил от Кармен, и находит ее в патио, где за большим столом обедает бесконечный выводок детей. Кармен бросается ему навстречу.
– Gracias a Dios, Vic[92], – говорит она вместо приветствия.
Эта дамочка – настоящая конфетка, да и ножки неплохие. К сожалению, монашки добрались до нее еще в юности, и Вик несколько раз отчаянно клевал носом под уроки катехизиса, выдаваемые за застольные беседы. Он спрашивает себя, не написано ли у него на лбу, где он только что побывал, и улыбается, вспоминая милую малышку немногим старше некоторых из сидящих за столом маленьких сирен.
– Дядя Вик, дядя Вик! – приветствуют его они.
«Честное слово, привяжите меня к фонарному столбу», – думает он.
Он быстро обводит взглядом стол. Мундо нигде не видно. Может, ему пришлось укрыться во временном чулане, который Вик посоветовал соорудить ему и остальным? Он успокаивающе улыбается Кармен, чья ответная улыбка больше похожа на гримасу страха.
– В кабинете, – направляет она его.
Дети без умолку зовут дядю Вика к своему обеденному столу, который им не разрешается покидать. Он походя машет им и говорит:
– Так держать, отряд!
И слышит, как Кармен кричит ему в спину:
– Вик, ты уже ел?
Ох уж эти латиноамериканки! Даже когда кругом летают пули и падают бомбы, они позаботятся, чтобы у тебя был полный желудок, выглаженная рубашка и свежий носовой платок. Именно это делает славных девушек из приличного общества прекрасными хозяйками, а девочек из заведения Татики – такими услужливыми любовницами.
Он стучит в дверь, называет свое имя, ждет и повторяет его еще раз, только громче, потому что работает кондиционер. Дверь зловеще открывается словно сама по себе, поскольку никто его не впускает. Он входит, дверь за ним закрывается, щелкает предохранитель пистолета.
– Полегче, ребята! – говорит он, подняв руки, чтобы показать, что он их невооруженный бесхитростный товарищ.
Все жалюзи закрыты, а мужчины стоят в разных концах комнаты, будто заняв наблюдательные посты. Из-за двери выходит Мундо, а дерганый Фиделио стоит возле книжного стеллажа, доставая и ставя на место книги, как если бы они были рычагами, способными обеспечить им благополучный побег в эту пугающую минуту. Матео сидит на корточках, словно разжигая костер. Остальные парни застыли каждый у своего окна. Господи, они похожи на стайку напуганных кроликов.
– Мы думали, это тайная полиция, – говорит Мундо, объясняя, почему достал пистолет.
Он выдвигает для своего товарища стул. На стульях в его кабинете стоит эмблема их альма-матер Йеля, название которого, насколько заметил Вик, вся семья произносит как «Джейл».
– Что случилось? – с сильным акцентом спрашивает Вик по-испански.
– Проблема, – говорит Мундо. – С большой буквы «П».
Вик кивает.
– Мы приступаем, – сообщает он собравшимся. – Operacíon Zapatos Tenis[93].
А потом он делает то, что всегда делал еще с тех пор, как был мальчишкой и заварилась каша в Индиане: хрустит костяшками пальцев и улыбается.
Карла и Сэнди обедают дома у тети Кармен, и это не нарушает правила, потому что, во-первых, мами, округлив глаза, сказала им «БРЫСЬ!», а во-вторых, по правилам, если они не наказаны, можно есть дома у любой из тетушек, если сначала предупредить мами, а мами, опять же, сказала им «БРЫСЬ!», а они уже почти час как должны были пообедать дома.
Что-то неладно, как когда мами неожиданно входит и они быстро прячут то, что она не должна увидеть, а она зажимает нос пальцами и говорит: «Чую подвох». Что-то неладно: приехав на обед, дядя Мундо даже не присел и отправился прямиком к себе в кабинет, а потом приезжают все дяди, как будто готовится вечеринка или большое семейное решение насчет пьянства мамиты или дел папито, когда он в отъезде. Тетя Кармен подпрыгивает всякий раз, как звонят в дверь, а вернувшись, задает им тот же вопрос, который уже задавала: «Значит, вы играли в статуи, когда пришли двое мужчин?» Мундин тараторит про пистолет, который ему дали подержать. Всякий раз, как он упоминает о пистолете, Карла видит пробегающую по телу тети дрожь, как когда в горном домике сквозит и все тети носят красивые шали. Но сегодня так жарко, что детям разрешили искупаться в бассейне прямо перед игрой в статуи, и тетя говорит, что если они будут очень хорошо себя вести, то, возможно, смогут поплавать еще раз, когда переварят обед. Два купания за один день, а тетя дрожит в такую жару. Происходит что-то неладное.
Тетя звонит в маленький серебряный колокольчик. Приходит Адела, убирает все тарелки и подает сладкое, которое всегда включает в себя коробку конфет «Рассел Стовер» с нарисованным бантиком. Пока коробка ходит по рукам, надо на глазок прикинуть, в какой конфетке будет орешек, в какой карамелька, а в какой кокосовая начинка, чтобы не откусить какую-нибудь мягкую серединку, которую захочется выплюнуть.
Коробка почти закончилась, потому что в последнее время никто не бывал в Штатах и не покупал шоколадки. Папито и мамита, как обычно, уехали сразу после Рождества, но до сих пор не вернулись. А уже август. Мами говорит, что это из-за здоровья мамиты, которой надо показываться специалистам, но Карла слышала, что папито ушел со своего поста в ООН и теперь его не очень-то любят в правительстве. Время от времени прикатывают guardias на рычащих джипах и окружают дом папито, а потом всегда прибегает Китаец и предупреждает мами, а та звонит дяде Вику и говорит, чтобы он пришел и забрал свои теннисные туфли. Карла ни разу не видела, чтобы дядя Вик приносил к ним домой какие-либо туфли, кроме рябых ботинок, в которых он ходит. Он всегда приезжает в одном из лимузинов, которые Карла видела только на свадьбах и в кортеже Трухильо. Дядя Вик разговаривает с главным полицейским и дает ему денег, а потом все они снова забираются в свои джипы и с ревом уезжают. Это здорово, как в кино. Но мами говорит, что им нельзя рассказывать об этом своим друзьям. Когда Карла спрашивает почему, она объясняет: «В рот, закрытый глухо, не залетает муха».
Коробка «Рассел Стовер» проделывает полный круг и возвращается к тете, которая достает одну из маленьких бумажных формочек и вздыхает, когда дети начинают спорить, кому она достанется. Приходит улыбающийся дядя Вик, ерошит Мундину волосы, кладет ладонь на плечо тети и спрашивает у всего стола:
– Ну, кто хочет поехать в Нью-Йорк? Кто хочет увидеть Эмпайр-стейт-билдинг? – дядя Вик всегда разговаривает с ними по-английски, чтобы они практиковались. – А как насчет статуи Свободы?
Сначала кузины переглядываются, опасаясь, что дядя Вик разыгрывает их и, когда они закричат: «Я хочу! Я!» – скажет: «Попались!»
Но сначала Карла, потом Сэнди, а потом Лусинда нерешительно поднимают руки. Запускается цепная реакция, и руки, в некоторых из которых еще зажаты шоколадки «Рассел Стовер», взмывают одна за другой.
– Я, я, я хочу поехать, я хочу поехать!
Дядя Вик выставляет перед собой ладони, чтобы дети не шумели. Когда все они затихают в ожидании выбора победительниц, он смотрит вниз на сидящую рядом с ним тетю Кармен и спрашивает:
– Ну что, Кармен? Хочешь поехать?
И все дети кричат:
– Да, тетя, да!
Карла тоже кричит, пока не замечает, что у тети, накрывающей пустую коробку конфет крышкой, дрожат руки.
Лаура до ужаса боится ляпнуть что-нибудь лишнее. Эти два подонка расспрашивают ее уже полчаса. К счастью, Йойо и Фифи с хныканьем цепляются за нее. Она с преувеличенным вниманием спрашивает девочек, чего они хотят, велит им почитать наизусть стихи для гостей или пытается заставить насупившуюся малышку Фифи улыбнуться мерзкому толстяку.
Наконец – какое облегчение! – Вик пересекает лужайку, ведя за руки Карлу и Сэнди. Мужчины поворачиваются, и их ладони почти машинально ложатся на кобуру. Их жест напоминает о мужчинах, поглаживающих свои гениталии. Возможно, именно эта смутная сексуальность, присущая царящему вокруг насилию, в последние месяцы отбила у Лауры желание заниматься любовью.
– Виктор! – зовет она и, понизив голос, дает разъяснения полицейским, словно не хочет, чтобы они опозорились, показав, что не знают такого важного человека: – Виктор Хаббард – консул в американском посольстве. Прошу прощения, сеньоры.
Она выходит в патио и, клюнув Вика в щеку, шепчет:
– Я сказала им, что он играл с тобой в теннис.
Вик чуть заметно кивает, не переставая улыбаться, словно он в кресле у дантиста.
Лаура бурно приветствует Карлу и Сэнди.
– Мои дорогие, мои милые крошки, вы поели?
Девочки кивают, пристально наблюдая за ней, и она с болью осознает, что они быстро перенимают язык полицейского государства: каждое слово, каждое движение может представлять опасность, так что следи за языком, смотри куда идешь.
Виктор приветливо здоровается с мужчинами, похлопывает их по спинам и дважды спрашивает, как их зовут, словно хочет похвалить их перед полицейским начальством или подать жалобу. Лаура с радостью замечает, что мужчины, занервничав, начинают ерзать на сиденьях.
– Мы пришли, чтобы задать несколько вопросов доктору, но он, кажется, исчез.
– Вовсе нет, – возражает Вик. – Мы только что играли в теннис. Он будет дома в любую минуту.
Мужчины встревоженно выпрямляются в креслах. Вик говорит, что если что-то случилось, то наверняка он сможет все прояснить. Как-никак доктор – его близкий друг. Лаура следит за их реакцией, когда Вик сообщает им новость, новую для нее самой. Доктор получил стипендию в больнице в Соединенных Штатах, и он, Виктор, только что узнал, что документы его семьи согласованы руководителем иммиграционной службы. Так что с чего бы доброму доктору впутываться в неприятности.
«Вот как, – думает Лаура. – Значит, документы одобрены и мы уезжаем».
Все, что она видит вокруг, вдруг обостряется, словно сквозь призму утраты: висящие в соломенных корзинах орхидеи, ряд медицинских склянок, которые Карлос разыскивал для нее в старых аптеках по всей стране, густой свет, в лучах которого искрится золотая пыльца. Ей будет не хватать этого великолепного света, согревающего ее кожу изнутри и украшающего драгоценностями деревья, траву, пруд с кувшинками за живой изгородью. Она думает о своих предках, светлокожих конкистадорах, которые прибыли в этот новый мир, не зная, что сверкающий свет и есть то самое золото, которое они ищут.
«И посмотрите, что они натворили», – думает Лаура, подняв взгляд и увидев золотую вспышку во рту одного из полицейских, растянутом в испуганной улыбке.
Этим утром гомик на углу, продавший им лотерейные билеты, сказал:
– Берегитесь, языки пламени ваших святых горят над самыми вашими головами. Десница Божья опускается, и одни будут вознесены, а другие… – Он перевел взгляд с Пупо на Чеко. – Другие будут отброшены.
Пупо прислушался и перекрестился, но Чеко заломил руку гомика ему за спину и пригрозил покарать Господней десницей его мужское достоинство. Пупо страшат гнусности, вылетающие изо рта Чеко. Трудно поверить, что они кузены из крестьянской семьи, которых матери за ухо таскали по воскресеньям в церковь и вскармливали верой и всем, что росло на их маленьком участке земли.
Но гомик, торговавший лотерейными билетами, был прав. День начал их удивлять. Сначала их вызывает дон Фабио. Особое задание: они должны докладывать обо всех перемещениях этого самого доктора Гарсиа. Не успевает Пупо и глазом моргнуть, как Чеко подъезжает на джипе к самому порогу дома Гарсиа и в нарушение приказов выдает этот номер с обыском. Суть в том, что если обыск что-нибудь даст, то их предприимчивость оценят, а их самих наградят и повысят. Если же ничего не найдется, а у семьи есть связи, то они вернутся к службе в тюрьме, где будут мыть комнаты для допросов и поливать водой камеры, которые бедные напуганные ублюдки пачкают своей потерей самообладания.
Едва ступив на порог дома, Пупо понимает по поведению старой гаитянки, что это опорный пункт, где что-то прячут, будь то оружие, спиртные напитки или деньги. Приехавшая женщина нервничает и прыгает, как кузнечик, фальшиво улыбается и бросается влиятельными именами, будто хлебными крошками. Чаще всего она упоминает имя рыжего гринго из посольства. Сначала Пупо думает, что она просто блефует, и уже поздравляет себя и Чеко с большой находкой. Но потом рыжий гринго и вправду появляется, держа за руки двух кукольных девочек.
– Кто ваш начальник? – резким голосом спрашивает гринго. Когда Чеко называет имя, американец запрокидывает голову: – А, Фабио, ну конечно!
Пупо видит, что рот Чеко растягивается в резиновой, едва не лопающейся улыбке. Они задержали даму из важной семьи. Они, возможно, не на тех напали. Пупо знает одно: дон Фабио по полной оторвется на их и без того покрытых рубцами спинах.
– Вот что я вам скажу, – предлагает американский консул. – Почему бы мне просто не позвонить старине Фабио прямо сейчас.
Пупо втягивает голову в плечи, как если бы она могла слететь от одного упоминания имени начальника. Чеко кивает:
– A sus órdenes[94].
Американец звонит с телефона в прихожей, откуда слышно, как он говорит на своем невнятном испанском. Сначала тишина, во время которой он, должно быть, ждет соединения, а потом его голос теплеет:
– Фабио, насчет этого маленького недоразумения. Давай я сам поговорю с иммиграционной службой, и через сорок восемь часов доктора не будет в стране.
Должно быть, дон Фабио на другом конце провода пошутил, потому что американец разражается смехом, а потом зовет к телефону Чеко, чтобы с ним мог поговорить начальник. Пупо слышит непривычно виноватый тон своего комрада:
– Sí, sí, cómo no, don Fabio, inmediatamente[95].
Пристыженный, загнанный в угол Пупо сидит среди этих странных белых людей. Он уже чувствует, как на его оголенную спину опускается карающая плеть. До странности тихие, они прислушиваются к полному оговорок голосу Чеко, а когда тот умолкает – только к собственному дыханию. Десница Господня приближается. Пупо еще не понимает, поднимет ли она спасенных или отбросит заблудших. Он берет свой пустой стакан и для утешения звякает льдом.
Пока мужчины прощались в дверях, Сэнди оставалась на диване, подложив под себя ладони. Фифи и Йойо жались к мами, комкая кулачками ее юбку. Всякий раз, как большой толстый полицейский наклонялся, чтобы Фифи поцеловала его на прощание, девочка вопила. Карла, будучи старшей, повела себя рассудительнее, вспомнила, как их учили провожать гостей, подала мужчинам руку и присела в реверансе. Потом все вернулись в гостиную, и мами закатила глаза, глядя на дядю Вика, как делала, когда говорила по телефону с людьми, с которыми не хотела разговаривать. Вскоре она уже раздала всем указания. Девочкам было велено отправиться в свои спальни, собрать в стопку свою лучшую одежду и выбрать по одной игрушке, которую они хотели бы взять с собой в Соединенные Штаты. Нивея, Милагрос и мами потом помогут им все это уложить. Затем мами вместе с дядей Виком исчезла в своей спальне.
Сэнди пошла за сестрами в их смежные спальни. Они сбились в испуганную кучку, чувствуя странную нежность друг к другу. Йойо повернулась к ней:
– Что ты возьмешь?
Фифи уже решила, что возьмет свою куклу-младенца, а Карла перебирала личную шкатулку с драгоценностями и сувенирами. Йойо поглаживала свой револьвер.
Как ни странно, но, когда дело дошло до этой абсолютной фразы – одна игрушка, которую я по-настоящему хочу, – ничто не могло заполнить расширяющуюся брешь, открывшуюся у Сэнди внутри. Ни кукла, чьи длинные волосы можно было завивать и укладывать в прически, ни прялка, чтобы делать прихватки, за которые была так благодарна мами, ни стеклянный шар, который надо было перевернуть, чтобы на красный домик в лесу падали красивые снежинки. Даже спустя годы ничто не заполнило эту потребность: ни привлекательная женщина, которой она, к своему удивлению, стала, ни награды за учебу и стипендии на изучение различных наук, ни на одной из которых она не могла остановиться, ни крепко обнимавшие ее мужчины, которым, когда их рты с силой прижимались к ее губам, почти удавалось убедить Сэнди, что ей не хватало именно этого.
Из темноты своей каморки Карлос слышал интонации, но не содержание; осознавал присутствие, но не узнавал людей. Возможно, он испытывал нечто подобное в раннем детстве, прежде чем на впечатления, тона голосов и чье-то присутствие наложились воспоминания, представляющие собой по большей части чужие истории о его прошлом. Он младший из тридцати пяти детей своего отца, двадцать пять из которых были законными, а пятнадцать родились от его матери, которая была второй женой; у него нет собственного прошлого. Будучи младшим, не получаешь не только наследия и будущего. Первородство – это, помимо прочего, чистая доска, на которой старший ребенок создает прошлое из одних лишь слабых шепотков, присутствий и интонаций. Эти смутные, неуверенные первые жизненные впечатления рассеивались, как отражения в пруду под крутящей рукой старшего брата или сестры, говоривших: «Помню, как ты съел крысиный яд, Карлос» или «Помню, как ты упал с лестницы…»
Он слышал, как Лаура в гостиной разговаривает с двумя мужчинами, у одного из которых был хриплый, коварный голос, а у другого – несомненно, здоровяка – голос был гораздо грубее, а смех более громкий. Там же находились Фифи и Йойо. Другие две девочки еще раньше исчезли в болтовне кузин. Фифи время от времени хныкает, а Йойо, судя по напевному тону, прочитала мужчинам какое-то стихотворение. У Лауры голос острый и блестящий, словно свежезаточенный нож, который всякий раз, как она что-то произносит, отрезает от ее самообладания по тонкому кусочку. Карлос думает: «Она сломается, она сломается, святой Иуда, не дай ей сломаться».
Потом, в этой удушающей темноте, умирая от желания помочиться, но не смея воспользоваться ночным горшком из страха, что мужчины услышат звук струи сквозь стены – хотя, Господь свидетель, они с Мундо звукоизолировали эту комнату настолько, что в ней нет никакой вентиляции, – в этой нарастающей клаустрофобии он ясно различает, как жена говорит: «Виктор!» И в самом деле, через мгновение к гостиной приближается монотонный, невнятный голос американского консула. Разумеется, к настоящему моменту все они знают, что его должность – это всего лишь прикрытие: в действительности Вик – агент ЦРУ, чьи приказы изменились на полпути от «организуй подполье и вытащи диверсантов из страны» до «придержи коней, давай еще раз оглядимся по сторонам и все взвесим».
Услышав, как открывается дверь в спальню, Карлос прикладывает ухо к передней панели. Шаги раздаются в ванной, включается душ, а потом, наверняка чтобы заглушить шум разговоров, – вентилятор. В крошечную каморку немедленно начинает поступать свежий воздух. Дверь гардеробной открывается, и Карлос слышит за стеной ее близкое дыхание.
II
Я единственная, кто не помнит ничего про последний день на Острове, потому что я самая младшая, и остальные три вечно рассказывают мне, что произошло в тот последний день. По их словам, я чуть не погубила папи, потому что ужасно вела себя с одним из сотрудников тайной полиции, которые пришли его искать. Этот извращенец собирался посадить меня на свой стояк, притворившись, что хочет покачать меня на коленях. С другой стороны, как только мы начинаем делиться воспоминаниями о последнем дне на Острове и кто-нибудь говорит: «Фифи, ты чуть не погубила папи, потому что так грубо вела себя с тем парнем из гестапо», Йойо всегда говорит, что это она чуть не погубила папи, когда рассказала ту небылицу про пистолет за несколько лет до нашего последнего дня на Острове. Ей-богу, можно подумать, мы соревнуемся за самое мучительное прошлое.
Но вот что я помню о времени перед самым нашим отъездом. В маминой семье целую вечность работала одна пожилая женщина, Чуча, лицо которой будто кто-то постирал, чтобы вывести черноту, а потом выжал. Я имею в виду, что эта Чуча была суперморщинистая и по-гаитянски иссиня-черная, а не цвета café con leche[96], как доминиканцы. Она была настоящей гаитянкой, а потому не выговаривала некоторые слова, например слово, означающее петрушку, и имена, в которых была буква «Х», в результате чего у нас в семье было как в лагере: у всех были прозвища, которые Чуча могла произнести. Она всегда была в плохом настроении, то есть не совсем в плохом, но ее невозможно было заставить ни улыбнуться, ни заплакать. Все ее эмоции как будто истощились из-за всего, что ей пришлось перенести в юности. Давным-давно, еще до рождения мами, Чуча появилась у моего дедушки на пороге посреди ночи, умоляя, чтобы ее взяли к себе. Оказывается, в ту ночь произошла кровавая бойня: Трухильо распорядился, чтобы всех черных гаитян на нашей стороне острова до рассвета расстреляли. В реке, куда потом сбросили их тела, якобы по сей день красная вода, хотя минуло уже полстолетия. Чуча сбежала из какого-то лагеря сборщиков тростника и молила об убежище. Папито приютил эту худенькую бедняжку, а мамита, видимо, научила ее готовить, гладить и стирать. Чуча была кем-то вроде монашки, поступившей в монастырь клана де ла Торре. Она так и не вышла замуж и никуда не ходила, даже когда ей давали выходной. Вместо этого она запиралась у себя в комнате и молилась за членов семейства де ла Торре, чьи души застряли в чистилище.
В общем, в тот последний день на Острове мы, четыре девочки, были в своих смежных спальнях и разбирали одежду, которую планировали носить в Соединенных Штатах. Те два жутких шпиона уехали, а мами и дядя Вик оставались в спальне. Они рассказывали папи, который прятался в потайном чулане, что мы все поедем на лимузине дяди Вика в аэропорт и сядем на самолет, который он нам устроит. Знаю, знаю, звучит как серия «Полиции Майами», но я всего лишь повторяю то, что слышала от родни.
И вот что я помню про свой последний день на Острове. Чуча вошла в наши спальни со свертком в руках, и Нивея, помогавшая нам собираться, грубым голосом окликнула ее:
– Чего тебе, старуха?
Служанки не любили Чучу, потому что считали ее ниже себя из-за того, что она была такая чернющая, гаитянка и все такое прочее. Но Чуча просто зыркнула на Нивею одним из своих ведьминских взглядов, и та вдруг вспомнила, что ей срочно нужно погладить вещи, в которых мы полетим.
Чуча начала разворачивать свой сверток, и мы все подумали, что она произведет над нами маленький прощальный ритуал вуду. Чуча вечно была занята магией вуду: то плела какое-нибудь заклинание, то задабривала духов, то наказывала врагов. Открываешь дверцу своего шкафа и в углу за туфлями обнаруживаешь банку с чем-то ужасным, что тебе нельзя трогать. В ее комнате можно было найти свечу, горящую перед чьей-нибудь фотографией, и сигару на блюдечке. В некоторые дни ее комнату пересекали красно-белые гирлянды из гофрированной бумаги. В конце концов мами пришлось выделить ей отдельную комнату, потому что никто из служанок не хотел спать с ней рядом. Неудивительно, что им было страшно. Служанки говорили, что она совокупляется с духами. Говорили, что она накладывает на них заклинания. Вдобавок она спала в своем гробу. Без шуток. Нам запрещалось заходить в ее комнату и смотреть на гроб, но мы вечно украдкой пробирались туда, чтобы на него взглянуть. Она повесила над ним москитную сетку, поэтому он не казался совсем уж странным, как настоящий раскрытый гроб с мертвецом внутри.
