Текст книги "Девочки Гарсиа"

Автор книги: Хулия Альварес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Сначала мами не разрешала ей это делать – в смысле, спать в гробу. Она говорила Чуче, что цивилизованные люди должны спать в кроватях, а гробы для покойников. Но Чуча отвечала, что хочет приготовиться к смерти и не мог бы один из плотников с фабрики папито снять с нее мерку и сколотить деревянный ящик, который до поры будет служить ей кроватью, а потом и гробом. Мами повторяла ей: «Чепуха, Чуча, не драматизируй».

Дело в том, что никто, даже мами, не мог встать у Чучи на пути. Вскоре в мамином шкафу уже стояли банки, а ее детская фотография, на которой Чуча держала ее на руках, оказалась у Чучи на алтаре вместе с мятными леденцами на оловянном блюдечке и постоянно горящей свечой. Не прошло и недели, как мами смягчилась. Она сказала, что бедняжка Чуча никогда ничего не просила у нашей семьи и всегда была такой верной и хорошей, поэтому, видит Бог, если старушка так уж мечтает спать в своем гробу, то мами распорядится, чтобы ей сколотили приличный ящик. Так она и поступила. Сам гроб, в соответствии с пожеланиями Чучи, был из обыкновенной сосны, но изнутри его обшили мягкой тканью любимого Чучей фиолетового цвета с белой каймой в дырочку.

Итак, вот что я помню о том последнем дне. Когда Нивея вышла из комнаты, Чуча поставила нас всех перед собой.

– Чачи… – Она всегда нас называла чачами, что было сокращением от слова muchachas, то есть «девочки», а мы в ответ прозвали ее Чучей. – Вы отправляетесь на чужбину, – или что-то в этом роде, точных слов я не помню. Но помню, что она смерила меня таким пронзительным взглядом, будто и впрямь могла заглянуть мне в голову. – Когда я была девочкой, я тоже оставила свою страну и никогда не вернулась. Никогда не видела ни отца, ни мать, ни сестер, ни братьев. Я взяла с собой только это.

Она подняла сверток и сняла оборачивавшую его белую ткань. Под ней оказалась вырезанная из дерева статуэтка, похожая на идолов, которых много лет спустя я сосредоточенно буду разглядывать в учебниках по антропологии, как если бы рассматривание этих маленьких деревянных фигурок, служивших талисманами, могло стать моим печеньем «мадлен» и вернуть мне мое прошлое, как Пруст перенесся в дни своего детства^[97]. Но боги из учебников так и не вызвали в моей памяти никаких многотомных воспоминаний. Только это короткое мгновение, которое я сейчас воскрешаю.

Чуча поставила коричневую фигурку на туалетный столик Карлы. На лице у идола застыла гримаса, возле глаз, носа и губ залегли глубокие борозды, как если бы он пытался облегчиться, но страдал от ужасного запора. На голове у него была маленькая платформа, и Чуча поставила туда чашечку с водой. Вскоре – наверное, из-за жары – вода начала испаряться, и по бороздкам, высеченным на деревянном лице идола, побежали капли, поэтому он казался плачущим. Чуча по очереди подержала наши головы в своих ладонях и с воплями за нас помолилась. Мы виделись с ней каждый день и привыкли к ее странным выходкам, но – возможно, потому, что сегодня в воздухе чувствовалось окончание чего-то, – мы все расплакались, будто Чуча наконец излила в каждую из нас собственные слезы.

Они исчезли, уехали в присланных за ними машинах, которыми управляли бледные американцы в белых униформах с золотыми галунами на плечах и фуражках. Слишком бледные, чтобы быть живыми. Цвет зомби, нация зомби. Я тревожусь за них – за девочек, за донью Лауру, ходящих среди мужчин цвета живых мертвецов.

Все девочки, особенно малышка, плакали и цеплялись за мои юбки, а донья Лаура так сильно всхлипывала в свой носовой платок, что я настояла на том, чтобы принести из ее комода чистый. Я не хотела, чтобы она попала в свою новую страну с испачканным носовым платком, потому что я знаю, знаю, сколько слез ее там ждет. Но пусть она будет избавлена от знания о том, что случится в будущем. Она никогда не отличалась крепкими нервами.

Они уехали – и осталась только тишина, глубокая и пустая тишина, в которой я слышу голоса моих santos, осваивающихся в комнатах, и моего лоа^[98], рассказывающего мне истории о грядущем.

Когда девочки и донья Лаура уехали с американскими белыми зомби, я услышала, как дверь хозяйской спальни щелкнула, и вышла в коридор, чтобы проверить, не проникли ли в дом посторонние. Мне явился лоа дона Карлоса, весь в черном, прикладывающий палец к губам в насмешку над последним жестом, который тот показал мне в то утро. Я ответила крестным знамением, упала на колени и наблюдала, как он уходит через заднюю дверь в рощу гуав. Вскоре после этого я услышала звук заводящейся машины. А потом – глубокую и пустую тишину покинутого дома.

Мне велено запереть дом и помогать по хозяйству донье Кармен, пока они тоже не уедут, а потом дону Артуру, который тоже уезжает. Главным образом мне велено ухаживать за этим домом. Вытирать пыль, проветривать комнаты. Остальных, кроме Китайца, рассчитали, а мне доверили ключи. Время от времени дон Виктор – в промежутках между своими девушками – будет заглядывать, чтобы за всем присмотреть и выдать мне ежемесячную зарплату.

Сейчас я слышу голоса, рассказывающие мне, что запущенные лужайки зарастут высокой травой; что висящие орхидеи доньи Лауры проломят свои плетеные корзины, а их хилые цветки съедят жуки; что птичьи клетки будут стоять пустыми, потому что бедняки украдут tórtolas^[99] и guineas^[100], которых так заботливо разводил дон Карлос; что бассейны наполнятся мусором, листвой и дохлыми животными. Мы с Китайцем останемся одни в этих ветшающих домах – я вижу это, когда закрываю глаза, – пока не наступит день, когда это место заполнят полицейские, которые разобьют окна и растащат серебро, тарелки, картины, зеркало с крылатыми младенцами, стреляющими из луков, стулья с нарисованными на спинках медальонами, коробку, играющую музыку, и волшебную коробку, которая дает фотографии. Они украдут с полок девочек игрушки, которые их бабушка привезла им из того места, про которое они всегда рассказывали мне, что там из туч падают тальковые цветы, а здания касаются неба Дамбалы^[101], – того заколдованного и опасного места, где им отныне предстоит cтроить свою жизнь.

Я помолилась всем святым, лоа и Gran Poder de Dios^[102], обошла все комнаты, окуривая их очищающим дымом, прогоняя злых духов, которые наполнили дом в тот день, и сохраняя в памяти различные предметы и их привычное местоположение, чтобы заметить пропажу, если какой-нибудь работник проникнет внутрь и что-то украдет. В комнатах девочек я вспоминаю каждую из них как особую тяжесть – в сердце, в плечах, в голове, в стопах; я чувствую, как растет груда их утрат, похожих на горсти земли, бросаемые на опущенный в яму гроб. Я вижу их будущее, тяжелую жизнь впереди. Их будет преследовать то, что они помнят, и то, чего они не помнят. Но они сильны духом. Они изобретут то, что им необходимо, чтобы выжить.

Они уехали, и дом заперт, а воздух благословен. Я запираю заднюю дверь и прохожу мимо комнаты служанок, где вижу собирающихся Имакуладу, Нивею и Милагрос, которым предстоит уехать на рассвете. Им не нужны мои прощания. Я иду в собственную комнату, которую донья Лаура выделила мне, чтобы я могла спокойно быть со своими святыми, – комнату, где мне не приходилось бы терпеть дерзость и раздражение девушек, которые не верят в духов. Я очищаю воздух благовониями и зажигаю шесть свечей – по одной за каждую из девочек, одну за донью Лауру, которой я меняла подгузники, и одну за дона Карлоса. А потом делаю то же, что и всегда после тяжелого дня, – умываю лицо и руки в agua florida^[103]. Я выплескиваю воду, произнося молитву лоа ночи, чьи ясные глаза глядят с темного неба. Я раздвигаю москитную сетку и забираюсь в свой ящик лицом вверх, сложив ладони на талии.

Перед сном я несколько минут пытаюсь приучить свою плоть к грядущему погребению. Я опускаю крышку, закрываясь внутри. В жаркой и тесной темноте, прежде чем снова поднять крышку и набрать в грудь воздуха, я закрываю глаза и лежу так неподвижно, что стучащая кровь и бухающее сердце кажутся чем-то, что я забыла выключить в этом покинутом доме.

«Человеческое тело»

Йойо

В то время мы все жили бок о бок, в соседних домах на участке, принадлежавшем моим дедушке и бабушке. У каждой из нас была лучшая подружка-кузина. Между моей старшей сестрой Карлой и моей кузиной Лусиндой, двумя самыми старшими кузинами, была смешливая, сплетничающая дружба, при виде которой все остальные чувствовали себя лишними. У Сэнди была Хисела, чьему красивому имени балерины мы все завидовали. Общими любимицами были малышка Фифи и моя мягкосердечная кузина Карменсита – услужливая парочка, годившаяся для мелких поручений, крутившая скакалку и захватывавшаяся в плен, когда мы с Мундином играли в ковбоев и превращали просторный общий двор в Дикий Запад. Мы были единственной парой, состоявшей из мальчика и девочки, и, когда мы стали старше, мами и мать Мундина, тетя Кармен, способствовали нашему отдалению.

Хотя далось им это непросто. Разлучить кого-либо на нашем семейном участке было невозможно. Когда кто-то из кузенов подхватывал корь или свинку, всех вместе держали на карантине, чтобы одним махом покончить с детской хворью. Мы жили друг у друга дома, оставались поесть за любым столом, который оказывался ближе ко времени обеда, и возвращались домой, только чтобы принять ванну и поспать (или быть наказанными, как в тот раз, когда до ушей наших матерей дошел рассказ о том, что Йойо и Мундин разбили из рогаток хрустальный шар тети Мими, украшавший сад.

«Вранье! – оправдывались мы. – Мы разбили его граблями, когда пытались сбить гуавы!»

Или в тот раз, когда Йойо и Мундин воспользовались лаком для ногтей Лусинды и Карлы, чтобы нарисовать кровь на своих ранах. Или в тот раз, когда Йойо и Мундин привязали Фифи и крошку Карменситу к водонапорной башне в глубине участка и забыли о них).

За теми лачугами позади рощи гуав, которую посадила тетя Мими, стоял огромный дом, где жили мои дедушка и бабушка, к которым мы по воскресеньям приходили обедать, если они не были в отъезде. Большую часть времени они проводили в Нью-Йорке, где дедушка занимал какую-то должность в ООН. Добрый, образованный старик в большой белой панаме, тревожившийся главным образом за свое пищеварение, мой дедушка не питал никаких политических амбиций. Но захвативший власть тиран завидовал всем, у кого были образование и деньги, поэтому папито часто назначали на какие-то фиктивные дипломатические посты за границей. Когда папито возвращался, участок кишел guardias, проводившими «плановые обыски ради вашей же безопасности». После этих обысков семья вечно недосчитывалась столового серебра, сигарет, мелочи, запонок и лежавших на видном месте сережек.

«Уж лучше это, чем наши жизни», – утешал дедушка мою бабушку, которая хотела немедленно снова уехать из страны.

Но нам, детям, все это было невдомек. Для нас верхом насилия были еженедельные вестерны по телевизору, импортированные из Голливуда и неуклюже дублированные на испанский. Рин Тин Тин лаял синхронно, но ковбои еще долго продолжали говорить после того, как их рты закрывались. Когда раздавались выстрелы, злодеи уже лежали в луже крови. Мы с Мундином вытягивали шеи, желая убедиться, что плохие парни действительно мертвы. Что же до насилия вокруг нас – регулярных полицейских налетов, дядюшек, чьи лица больше не появлялись на ежегодных сборищах, – мы верили в слоган заставки телесети: «Господь и Трухильо заботятся о вас».

Дедушка упирался своему назначению на пост в ООН: он не желал быть частью коррумпированного режима. Но бабушкина тираническая телесная конституция оказала на него дополнительное давление: достигнув пожилого возраста, мамита вечно болела. Ее недомогания, мигрени и хандру умели лечить только дорогие специалисты в Штатах. Эти болезни – так гласила подпольная семейная сплетня – были вызваны тем, что в молодости мамита была редкой красавицей и так до конца и не оправилась от потери былой привлекательности. Мой дед, которого все называли святым, во всем ей потакал и терпел ее своенравие, так что в семье поговаривали, будто папито настолько добродетелен, что «писает святой водой». Мамита, услышав, что мужа канонизируют за ее счет, пришла в ярость и отомстила. Она принесла домой из собора огромную банку святой воды. Однажды в воскресенье, во время еженедельного семейного обеда, моя мать застукала ее за приготовлением дедушкиного разбавленного виски со святой водой.

– Проклятие! – злорадствовала бабушка. – Вы все говорите, что он писает святой водой: ну так пусть действительно ею писает!

В Нью-Йорке у папито развились желудочные недуги, и с тех пор вся еда на свете разделилась на подходящую и неподходящую для дедушки. Бабушка, возможно почувствовавшая вину за все, что прогоняла через его организм ранее, фанатично следила за его рационом.

Когда они возвращались из своих поездок в Нью-Йорк, мамита привозила внукам спортивные сумки, полные игрушек. Однажды она привезла мне шумный барабан, а в другой раз – набор акварельных красок и кисти разной толщины, чтобы я могла изобразить все самое чудесное и прекрасное, что есть на свете. Мой американский костюм девочки-ковбоя был – не считая юбки – точной копией костюма Мундина.

Моя мать высказала свое фи. Этот костюм только поощрит мои игры с Мундином и кузенами. Мне давно пора перерасти этап пацанки и начать вести себя как маленькая леди-сеньорита.

– Но это девчачий костюм, – возразила я. – Мальчики не носят юбок.

Мамита запрокинула голову и рассмеялась.

– А она не дурочка. Она так же умна, как Мими, хоть и набралась этого не из книг.

В последнюю на тот момент поездку в Нью-Йорк бабушка взяла свою незамужнюю дочь Мими. Мими была известна как «семейный гений», потому что читала книги, знала латынь и два года ходила в американский университет, пока дедушка с бабушкой не забрали ее, потому что излишняя образованность могла сделать ее непригодной для брака. Похоже, эти два года нанесли достаточно вреда, потому что в свои двадцать восемь Мими оставалась «старой девой».

«Скорее коровы полетят, чем тетя Мими выйдет замуж», – смеялись мы с кузенами. Тетино одиночество никак не сказывалось на моем к ней отношении. Наоборот, будучи пацанкой, я твердо намеревалась пойти по ее стопам. Но тетя Мими так бездарно проводила свое свободное время, что с тем же успехом могла быть замужем. Она читала и читала, в перерывах ухаживала за потрясающим, прямо-таки райским садом, а потом снова читала.

– Она читает целые тонны книг! – Моя мать закатывала глаза, поскольку достижения ее сестры могли быть измерены только на вес, без конкретики. Бедная старая дева тетя Мими. Я надеялась, что вскоре ей удастся заарканить мужа. Меня нисколько не привлекала перспектива обзавестись новым дядюшкой или надеть по такому случаю платье, но я готова была смириться с обоими этими неудобствами ради того, чтобы посмотреть, как летают коровы.

Как мы с кузенами и опасались, мамита вернулась из той поездки, заразившись от тети Мими ее представлениями о веселье. Вместо обычных огромных, дешевых, аляпистых, шумных, пачкающих одежду, засоряющих мозги игрушек спортивная сумка была набита школьными принадлежностями, дидактическими карточками, учебниками и коробками головоломок, обложки которых гласили: «ОСВАИВАЕМ АРАБСКИЕ ЦИФРЫ», «ЧУДЕСА ПРИРОДЫ», «АЗЫ ЧТЕНИЯ», «ПРОИЗНОСИМ НОВЫЕ ЗВУКИ». Принимая подарки, мы с Мундином обменялись унылыми стоическими взглядами.

Мне досталась книга сказок на английском языке, которую я с трудом могла читать; зато там были интересные картинки с девушкой в лифчике, длинной комбинации и маленькой шапочке со свисающей кисточкой. По моему мнению, Мундину повезло гораздо больше: он получил прозрачную куклу, у которой откидывалась верхняя половина. Внутри были синие, розовые и светло-коричневые трубочки, спиральки и странной формы дробинки. Все это складывалось вместе, как головоломка. Тетя Мими объяснила, что эта игрушка называется «Человеческое тело». Она выбрала ее для Мундина, потому что недавно, во время одного из послеобеденных собраний, на которых тетушки и дядюшки опрашивали детей, чем они планируют заняться, когда вырастут, Мундин выразил интерес к профессии врача. Все подумали, что это очень хорошо с его стороны и доказывает, что, в сущности, у него доброе сердце, но позже Мундин признался мне, что ему интересно главным образом делать уколы и вскрывать людей на операционном столе.

Пока тетя Мими читала нам из маленькой книжечки, прилагавшейся к игрушке, про разные органы и про то, зачем каждый из них нужен, мы исследовали «Человеческое тело». Когда мы разобрались, как складывать органы вместе таким образом, чтобы сердце не запутывалось в кишках, а легкие не оказывались повернутыми к позвоночнику, Мундин принялся ворчать:

– С какого перепуга она привезла мне какую-то дурацкую куклу?

Мне тоже не нравились куклы, но эта кукла была лучше, чем хрестоматия: ею можно было владеть с чувством собственного достоинства, зная, что в ней есть внутренности. Хотя меня и удивляло, почему наряду со всеми остальными органами у этого игрушечного мальчика не было того, что я в те дни называла «пиписькой». Я видела пиписьки голых мальчиков-попрошаек на рынке и однажды пипиську дедушки, который писал святой водой, когда я зашла в туалет, где он справлял нужду. Но у этой куклы между ног было гладко, как у маленькой девочки.

Мамита, в очередной раз затосковавшая по ушедшей молодости, должно быть, вспомнила, каково это – быть молодой, безмозглой и веселой. Она тайком, за спиной у Мими, привезла нам маленькие бестолковые подарки. Мне перепала ракетка с привязанным на резинке мячиком, по которому я лупила и шарахала, словно он был моей хрестоматией, а Мундину – большая пачка ярко-розового пластилина.

Поначалу никто из нас не понял, что это. Глаза моего кузена вспыхнули, как блестящие монеты.

– Жвачка! – завопил он.

Но бабушка объяснила, что это новый вид пластилина, из которого легче лепить. Она провела демонстрацию: отщипнула кусочек, скатала шарик, приделала рядом ушки, обозначила точечки глаз шпилькой, вынутой из своих волос, а напоследок прилепила круглый хвостик и протянула ладонь мне.

– Ах! – вскрикнула я, потому что у нее в ладони был крошечный кролик.

Но Мундин не впечатлился. Кролик или не кролик, а пузырей из него не надуть.

Все утро я хвостом ходила за Мундином, умоляя выменять у него эту пачку пластилина. Но моя хрестоматия его нисколько не прельщала, хоть он и задержал взгляд на картинках с девушкой в нижнем белье, прежде чем вернуть мне книгу. Не нужен ему был и мой мячик на резинке. Играя с этим попрыгунчиком, Мундин только испортил бы свой замах. Он назвал мячик девчачьим.

Получив удар по самолюбию, я выпрямилась и гордо удалилась на «нашу» сторону участка. Мундин перелез за мной через дырку в живой изгороди и стоял у меня над душой, пока я сидела в шезлонге в патио, изображая огромный интерес к своей книге. Он несколько раз прошел мимо меня, перебрасывая свой большой шар пластилина из одной руки в другую, как бейсбольный мяч.

– Какой хороший пластилин, – заметил он. – Отличный пластилин.

Я не отрывала взгляда от книги.

И тут началось странное. Я действительно заинтересовалась этими невразумительными, убористыми печатными абзацами. Сказка оказалась не такой уж плохой: давным-давно один султан убивал всех девушек в своем государстве: отрубал им головы, протыкал их мечом, вешал. Но потом девушка, изображенная на картинке в лифчике и комбинации, чье имя выглядело как опечатка («Шахерезада», – вслух произнесла я), – так вот, эта девушка и ее сестра попали к султану и придумали способ его обхитрить. Когда он уже собирался отрубить им головы, сестра спросила, нельзя ли им перед смертью послушать одну из чудесных сказок Шахерезады. Султан согласился и дал Шахерезаде время до рассвета. Но когда солнце встало, Шахерезада еще не закончила свое захватывающее повествование.

«Кажется, пришло время умирать, – прервала она себя. – Жаль, концовка так хороша».

«Клянусь Аллахом! – воскликнул султан. – Ты не умрешь, пока я не дослушаю сказку».

На страницу, которую я читала, диагональю легла тень. Я подняла глаза, ткнув в прерванный фрагмент указательным пальцем. Я бы смерила кузена презрительным взглядом и продолжила читать, если бы не созданное им великолепное существо. Он, похоже, скатал весь пластилин в длинную розовую колбаску и дважды обернул ее вокруг плеч, как циркового питона. Подняв подбородок, Мундин прошел сквозь живую изгородь на свою сторону двора в нескольких дюймах от меня. Я поняла, что он готов к переговорам, и, положив книгу на стул обложкой вниз, последовала за ним.

Однако за изгородью Мундина уже ждали зачарованные зрительницы. Под взглядами Фифи и Карменситы он снял с шеи змею и ткнул ее одним концом в лицо своей младшей сестры. Карменсита взвизгнула и удрала в дом. В любую минуту мы могли услышать, как мать Мундина разъяренным голосом воскликнет: «Эдмундо Алехандро де ла Торре Родригес!»

Фифи, неспособная надолго оставаться без своей товарки, тоже потрусила к дому.

– Я взрослым расскажу, – заявила она.

Мундин преградил ей путь и попытался подкупить кусочком своего пластилина.

– Нечестно! – я бросилась к нему и оттолкнула маленькую Фифи. Со мной, своим лучшим другом, он не захотел даже меняться, а теперь отдает пластилин моей младшей сестре задаром!

– Ладно, ладно. – Он показал, чтобы я говорила тише, и протянул мне змею. – Меняемся.

Мое сердце воспарило. Предмет моих мечтаний был почти в моих руках. Я сделала отчаянное предложение.

– Я дам тебе что хочешь.

Мундин на минуту задумался. На его губах, словно пролившаяся в неположенном месте жидкость, заиграла лукавая ухмылка. Он понизил голос.

– Покажи мне, что ты девочка.

Я огляделась, чтобы потянуть время. Мой взгляд упал на Фифи, которая внимательно следила за сделкой.

– Тут?

Он дернул головой, указывая на старый угольный сарай в глубине участка, где Флорентино, садовник мамиты, держал свои инструменты. Поскольку эта часть нашего участка граничила с palacio^[104] дочери диктатора и его зятя, мой дед не захотел возводить высокую стену, чтобы в этом не усмотрели знак пренебрежения. Высаженная тетей Мими живая изгородь из ярко-красного имбиря отчасти скрывала от наших взглядов этот уродливый дворец и самого диктатора, который воскресными вечерами прогуливался по саду со своим одетым в крохотную генеральскую форму трехлетним внуком. Нам, детям, настрого запрещалось и близко подходить к угольному сараю после того, как мы с Мундином взорвали петарду, когда миниатюрный генерал шествовал мимо со своими няньками. Папито пришлось провести ночь в управлении тайной полиции, объясняя, что его семилетний внук не замышлял ничего дурного. Этот сарай – возможно, из-за своей запретности – сделался нашим любимым наблюдательным пунктом для слежки за индейцами. Однажды мы нашли за мешком с удобрением журнал с фотографиями обнаженных женщин с плутоватым выражением на лицах, как если бы их только что застукали за кражей лака для ногтей или привязыванием людей к водонапорным башням.

Я пошла за Мундином в сарай, время от времени оборачиваясь, чтобы сердитым взглядом отвадить увязавшуюся за нами Фифи. У порога я слегка оттолкнула ее, чтобы она ушла.

– Дай ей зайти, а то она нажалуется, – сказал Мундин.

– Я нажалуюсь, – поддакнула Фифи.

Внутри было темно и сыро. Сквозь грязные забранные сеткой окна падал слабый свет. Воздух пах черноземом, который привозили с гор, чтобы гигантские папоротники тети Мими хорошо росли. В углу, свернувшись клубком спящих змей, лежали шланги.

Мы с Фифи выстроились у дальней стены. Мундин встал лицом к нам, нервно сминая змею во все более круглый шарик.

– Ну, – сказал он. – Снимайте.

Фифи тут же скатала штанишки и трусики до бедер, оголяя то, о чем, по ее мнению, шла речь, – свой пупок.

Но я была старше и понимала, что к чему. На уроках закона Божьего сестра Хуана рассказала, что Господь одел Адама и Еву в райском саду после того, как они согрешили.

«Ваше тело – это храм Святого Духа». Дома тетушки отвели нас, старших девочек, в сторонку и предупредили, что скоро мы станем сеньоритами и должны будем оберегать свои тела, как спрятанный клад, никому не позволяя ими воспользоваться. Примерно в это время на меня стали оказывать сильное давление, чтобы я перестала играть с Мундином и, как благовоспитанная юная леди, сидела дома, играя в салон красоты и сплетничая о мальчиках со своими кузинами.

– Ну, – нетерпеливо повторил Мундин.

Фифи сообразила, что от нее требуется, и спустила штанишки и трусики на лодыжки. Я дерзко глянула на кузена, подняла свою ковбойскую юбку, зажала подол подбородком и сдернула с себя трусы. Я приготовилась к его беззастенчивым взглядам. Но Мундин только разочарованно пожал плечами.

– Вы прямо как куклы, – заметил он и разделил свой комок пластилина пополам между Фифи и мной.

Я в считаные секунды оделась и напустилась на него.

– Ты обещал пластилин мне! – завопила я. – Ты разрешил ей пойти с нами, но не сказал, что она получит долю!

– Эдмундо Алехандро де ла Торре Родригес! – донесся из заднего патио голос матери Мундина.

Он попытался пресечь мои яростные вопли и потянулся к Фифи, чтобы отобрать у нее долю, но она тоже заревела.

– Мундо Алехандро! – голос стал громче и определенно направлялся в нашу сторону. Лицо Мундина сделалось беспомощным от беспокойства.

– Хватит, пожалуйста, – взмолился он, обращаясь ко мне. – Пожалуйста. Я отдам тебе свою куклу, по рукам?

Я помучила его долгими, неторопливыми размышлениями, а потом кивнула. Он выбежал из сарая в поисках своей игрушки.

Шмыгая носом, Фифи скатала свою половину в маленький шарик. Она покосилась на половину в моих руках и спросила:

– Сколько тебе досталось?

Я была вне себя от ярости на эту мелюзгу, которая лишила меня шанса разжиться кучей розового пластилина. Я прожгла ее испепеляющим взглядом. Она все еще стояла в луже спущенной на лодыжки ткани. На ее подбородке красовалось засохшее пятно желтка, оставшееся с завтрака; глаза были мутными от слез. Я наклонилась и так резко подтянула на ней штаны, что она покачнулась.

– Сколько тебе досталось? – настаивала она. В ее глазах мелькнул огонек материальной заинтересованности, которого я раньше не замечала.

Я показала ей свою половину.

– Столько же, сколько и тебе, глупышка.

Когда дверь со скрипом открылась, мы были уверены, что это Мундин, вернувшийся с «Человеческим телом». Но перед нами замаячили фигуры двух взрослых: это были тощий костлявый садовник в надвинутом на сумрачное лицо мятом сомбреро и стоящая возле него низкорослая широкоплечая мать Мундина, вглядывавшаяся в темноту сарая.

– Мне показалось, что я их тут слышал, донья, – говорил садовник Флорентино. – Я велел им держаться подальше от сарая. Они могут пораниться. Но они меня не слушают!

«Врун», – подумала я.

Мы с Мундином показали ему найденный нами журнал, и он взял с нас клятву хранить молчание и сказал, что сам избавится от этого «мусора». С тех пор он всегда смущенно поглядывал на нас, когда его вызывал кто-то из взрослых в семье.

Тетя шагнула к нам; широкие плечи придавали ей официальный вид, как если бы она носила эполеты и была представительницей всех наших родителей.

– Фифи? – потрясенным голосом воскликнула она, увидев одну из любимиц семьи. Затем, уже более уверенно, она произнесла мое имя. Она была нашей самой любимой тетей; я никогда еще не видела ее такой сердитой. – Во имя всего святого, что вы, девочки, здесь делаете?

Фифи мгновенно разрыдалась, поэтому тетушкины подозрения сразу же подтвердились: я притащила свою младшую сестренку в это грязное место против ее воли. Теперь только меня ждал нагоняй.

– Что ты…

Вдруг дверь распахнулась, и появился мой кузен, держащий куклу над головой, словно выигранную награду. Было больно наблюдать, как обычная дерзкая усмешка сползает с его лица, а взгляд становится напуганным, понурым и беспомощным.

– Эдмундо Алехандро! – Тетя Кармен встряхнула его за руку. «Человеческое тело» выпало из рук, открылось, и внутренности рассыпались по земляному полу. Спотыкаясь о кусочки, тетя потащила Мундина к двери. – Что вы здесь делаете, молодой человек? – вскричала она.

– Мы прятались, – пискнула я в его защиту, воспользовавшись этими секундами, чтобы собраться с мыслями. Глаза Мундина моргнули от удивления и надежды, что из нашей переделки еще может быть выход. – Полиция… – начала я, зная, что в нашей семье малейшее упоминание полиции мгновенно удостаивается великого внимания. Должно быть, мне удалось правильно выбрать время, потому что дедушка с бабушкой только что вернулись из своей поездки и семья ожидала диктаторских проверок.

Тетя отпустила руку моего кузена.

– Полиция? – тихим голосом переспросила она. – Здесь была полиция?

Я кивнула.

– Поэтому мы и спрятались.

Тетя оглянулась на Флорентино. Садовник стоял на коленях, подбирая кусочки «Человеческого тела». Он поднял на меня глаза. Его взгляд пробуравливал дыру в моем лице, как если бы он пытался угадать, что я замышляю. Возможно, он вспомнил о журнале, потому что в конце концов занял нашу сторону.

– Эти полицейские! – с проклятием сказал он. – Они столько раз вытаптывали имбирную изгородь, что сеньорита Мими отчаялась ее выхаживать.

Мундин молча стоял с рассеянной улыбкой, хотя мне было просто необходимо, чтобы он вызвал кавалерию и спас мою осажденную выдумку. Его мать хорошо его знала и чувствовала, что дело нечисто, но появление полиции значило, что ей было не до мелких провинностей: требовалось разогнать всех по домам, очистить столешницы комодов, задраить переносные предметы. Тетя выпроводила нас из угольного сарая.

Мы возвращались к большому дому гуськом: во главе быстрым шагом шел мой кузен, сразу за ним, чтобы «не спускать с него глаз», его мать, потом Фифи, потом я и, наконец, замыкавший процессию Флорентино. В обеих своих больших стертых ладонях он нес прозрачные половинки разломившегося «Человеческого тела». Тетя сказала, что сейчас нам некогда искать в темноте все его кусочки. Позже, когда Флорентино принес то, что нашел, в большой дом на дне шляпы, значительная часть органов была изгрызена собаками или смята тетиными туфлями. Мы не могли отличить синие почки от кусочков легких, а сердце – от розовых долей мозга, и, как мы с Мундином ни пытались воспользоваться инструкцией, запихнуть все обратно в человечка было невозможно.

Натюрморты

Сэнди

С девяти до двенадцати утра по субботам донья Чарито брала нас, местных детей, в свои руки, чтобы внушить нам любовь к Искусству, как язычникам внушают веру во Христа. Она считалась островитянкой только по мужу, дону Хосе, а сама была культурной женщиной родом откуда-то из Германии и побывала в величайших музеях Европы, где смотрела Искусству в лицо. Той же рукой, которую протягивала нам, она касалась прохладных конечностей мраморных мальчиков, и ее короткие грубые пальцы были пропитаны художественным талантом. Спорить с доньей Чарито из-за цвета вермильоновых кораллов в умбряных глубинах аквамариновых океанов было невозможно. Она вырывала кисточки из наших рук и показывала, как надо, рявкая указания на своем гортанном испанском, отчего нам казалось, что мы коверкаем родной язык, потому что не говорим на нем с ее резким немецким акцентом.