Текст книги "Девочки Гарсиа"
Автор книги: Хулия Альварес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Она познакомилась с доном Хосе в Мадриде во время экскурсии по Музею Прадо. Молодой человек находился за границей по стипендии медицинского университета, хотя вовсе не имел намерения становиться врачом. Правительство ежегодно выдавало европейские стипендии, каждая из которых выделялась на определенную востребованную профессию, и выигрывавшие ее бедняки хватались за шанс на три трапезы в день, одна из которых была горячей. Между трапезами дон Хосе скорее зарисовывал, нежели препарировал, трупы и отсыпался на скамейке под Гогеном по соседству с несколькими Ван Гогами в Прадо. Пособие на проживание дон Хосе тратил на художественные принадлежности.
Три года сна с подсолнухами, звездами и юными таитянками сделали то, что не удалось бы десяти годам занятий в академии. Дон Хосе нашел себя и стал, как позже назвал его наш островной художественный критик, «возвышенным рококо-примитивистом, посвятившим себя церковной скульптуре». Огромные коричневые ангелы с нимбами из цветов гибискуса спускались с небес под тяжестью своих гигантских тыквенных грудей и спелых дынных задов. Однажды вечером дон Хосе натолкнулся в Прадо на донью Чарито, перерисовывавшую складки одеяния мученика Грюневальда. Ее большое, монументальное белое тело, похожее на незаконченную скульптуру, произвело на него глубокое впечатление. Ее поразил быстрый набросок, на котором он запечатлел ее в образе Мадонны, возносящейся в бесчисленных складках скромных одеяний. Они поженились и вернулись на его островную родину, где, согласно гортанным сетованиям доньи Чарито, заняться было нечем, кроме как делать свое дело.
Они построили в пригороде столицы сказочный двухэтажный коттедж, украшенный карнизами, маленькими крылечками и оконными ящиками для цветов. В этом неуместном посреди тропиков альпийском домике, вдали от бурной светской жизни Острова, они прожили больше двадцати лет. Собственно говоря, никто и не обращал бы на них никакого внимания, если бы по воскресеньям родители специально не привозили своих детей в деревню, чтобы показать им этот странный дом: «Вот домик Гензеля и Гретель». Если занавески раздвигались и из одного из бесчисленных окошек выглядывала чья-то фигура, похожая на глазное яблоко в поисках подходящей глазницы, дети вопили: «Ведьма, ведьма, вон она!»
Представьте себе мое изумление, когда одним субботним утром семилетнюю меня – к счастью, в обществе тринадцати кузин – оставили на пороге этого дома, где нас ждал наш первый урок живописи. По сути, к этой пропасти привела нас я сама или, скорее всего, мои рисунки. До того момента я была неприметным ребенком де ла Торре, второй дочерью второй дочери своего деда дона Эдмундо Антонио де ла Торре и своей бабушки доньи Йоланды Лауры Марии Роше де ла Торре. Я родилась, чтобы умереть одной из бесчисленных красивых девочек де ла Торре, выделяемой, только когда одна из моих тетушек брала мое лицо в ладони и, глядя на меня в упор, восклицала, что глаза у меня точь-в-точь как у моей двоюродной бабки Грасиелы, а рот прямо как у мамиты! Так что, сами понимаете, даже эти незначительные отличительные особенности казались мелким воровством. Я, Сандра Изабель Гарсиа де ла Торре, была тележкой, которой предстояло катать славное имя де ла Торре с одного светского приема на другой. Но потом, в один праздник Крещения, детям раздали коробки карандашей и альбомы для рисования, и выяснилось, что чья-то маленькая неприметная рука способна улавливать сходство, придавать глазам выразительность и завивать волосы на голове так, что их хочется потрогать.
– Кто нарисовал этого младенца? Чья это кошка? – ахали все.
Художницу нашли в конце двора рисующей сына няни Милагрос коричневым, золотым и фиолетовым карандашами. Статус «дарования» лег на мои до сей поры непримечательные плечи, подобно разноцветному плащу.
Через несколько дней после того, как был обнаружен мой дар, Милагрос обеспокоенно посмотрела на меня за ужином. Под предлогом нарезки для меня мяса она наклонилась и отрывисто прошептала:
– Пожалуйста… сеньорита… Сэнди… вы должны… прийти ко мне домой.
После еды я выскользнула на запрещенную часть участка, где в тесных лачугах жили семьи слуг. Ее сын лежал в кроватке и стонал. На полке мерцали освященные свечи. Милагрос взяла его с собой в собор на торжественную мессу, а потом искупала в святой воде, но мальчика все равно лихорадило. Он рыдал так сильно, словно преждевременно оплакивал собственную смерть.
– Пожалуйста, пожалуйста, сеньорита Сэнди, вы должны освободить его, – взмолилась Милагрос, снимая со стены мой висевший рядом с распятием рисунок.
Я уставилась на коричневое карандашное личико в своей руке, а потом смяла его в комок. Младенец заворочался. Я бросила рисунок в ее маленькую печку для готовки, и мы с Милагрос смотрели, как он загорается и сворачивается в желтых языках пламени, похожих на оранжевую карандашную стружку.
– Прах к праху, пепел к пеплу, – пробормотала она и ударила себя в грудь.
Младенец закашлялся от дыма. Он поднял на меня тусклые глаза духа. На следующий день за завтраком Милагрос кивнула мне. Ее младенец излечился.
С кошками мне повезло меньше. Я нарисовала их на фасадной стене нашего белого дома, и меня заставили часами оттирать штукатурку, а потом в наказание дали на ужин ломтик водяного хлеба без масла и высокий стакан теплого молока, зеленого от вмешанных пюрированных овощей. После этого меня отправили спать раньше обычного, чтобы я поразмыслила о своем злонравии. Той ночью буфетный шкаф и кладовку разорили крысы. Вопрос был исчерпан. Семья решила, что меня надо обучить рисованию.
Были сделаны телефонные звонки. Кто-нибудь знает кого-то, кто дает уроки живописи? Было упомянуто имя доньи Чарито – дамы из Германии, живущей в двухэтажном шале на окраине города. Бедняжка замужем за доном Хосе. От него давным-давно ни слуху ни духу. Несколько лет назад ему заказали изваять статуи для нового кафедрального собора, но торжественное открытие состоялось в пустой церкви. Поползли слухи: дон Хосе сошел с ума и не смог закончить этот колоссальный проект; его жена вынуждена брать учеников, чтобы оплачивать счета.
Насколько я понимаю, сначала донью Чарито оскорбила просьба семьи де ла Торре: она была artiste[105], она брала подмастерьев, а не детей. Но, получив аванс в американских долларах, для нас она сделала исключение. Я говорю «нас», потому что великая женская демократия нашей голубой крови требовала, чтобы всех девочек де ла Торре обучили одинаковым художественным навыкам. Именно поэтому всех кузин, способных несколько часов сдерживать свои мочевые пузыри и не пытаться выпить скипидар, записали на субботние уроки живописи.
Нам, четырнадцати девочкам, сообщили об этом в первую субботу, когда мы подошли к дому и принялись нервно теребить подобранный с подъездной дорожки гравий и вырывать дверную ручку, чтобы проверить, не сделана ли она из миндаля в шоколаде. Но на наших языках оставался только вкус настоящих вещей. Потом Милагрос обнаружила свисающий шнур, потянула за него, и над нашими головами зазвенел маленький колокольчик. Мы все по очереди за него дернули.
Звонок прозвенел больше дюжины раз, и я уже вставала на цыпочки, чтобы потянуть за шнурок по второму кругу, когда дверь распахнулась с такой силой, что колокольчик забренчал сам по себе. Перед нами стояла женщина-гора, выглядевшая еще более внушительно из-за надетого на ней пестрого гавайского платья. Экзотические алые цветы и птицы тыкали свои пестики, тычинки и клювы во все стороны по всему ее туловищу. Лицо представляло собой пухлое белое облако, охваченное пламенем рыжих волос. Она выглядела как нечто нарисованное ребенком, не бравшим уроки живописи.
– Грубост, грубост, – прорычала она. – Ты! – И показала пальцем на меня. – Ты виновница!
Я кивнула и присела в реверансе. Мы все сделали реверанс. Но в ее присутствии он был больше похож на коленопреклонение. Милагрос быстро представила нас, протянула донье Чарито записку и сбежала обратно в одну из трех черных машин, стоявших с незаглушенными двигателями на подъездной дорожке, будто огромные, нервные, фыркающие лошади. Взметнув гравий, они исчезли в конце улицы, а мы, дети, остались наедине с доньей Чарито учиться «азам живописи».
Она развернула записку, которую держала в руке, и с великим нетерпением вздохнула, глядя на ее складки. Мы тихо ждали, пока она дочитает; когда она наконец подняла голову, мы дружно втянули в себя воздух, и она покатилась от хохота. Между всеми ее зубами были зазоры – ничто не смело создавать преграды этой женщине, даже когда она улыбалась.
– Ya, ya[106], – сказала она успокаивающим голосом. – Я добродушная для всего этого. – Она взмахнула рукой над нашими головами, указывая, как мне подумалось, на весь мир.
– Итак, кто из вас маленький талант? – Она произнесла чье-то имя и повторила его несколько раз, прежде чем я опасливо подняла руку. – Ха! Я могла бы догадаться. – Она улыбнулась, или, вернее, уголки ее рта слегка приподнялись. Похоже было, что она примеривается к улыбке, нежели расплывается в ней.
– Входите, входите, – сказала она, внезапно придя в дурное настроение. – После того как снимете туфли, разумеется.
Разумеется, мы разулись и вошли. Я надеялась, что она сердито сверкнула на меня глазами, когда я проходила мимо, из-за корки грязи на моих туфлях.
Наш визит начался с экскурсии по дому, который был больше похож на музей, чем на дом. На стенах висело собрание трудов доньи Чарито: по большей части кувшины и вазы с фруктами, а еще скрипки или гитары – я их не различала, потому что уроков музыки у нас еще не было. Рядом со штормовыми взморьями в ее спальне неслась пара-тройка скакунов с развевающимися гривами. И на этом всё – не было ни тарантулов, ни манго, ни ящериц, ни духов, ни людей из плоти и крови.
Когда мы наконец обошли весь дом, старшие кузины, более опытные по части лжи, сказали, что им очень понравились картины. Остальные из нас кивнули.
– Карашо! Карашо! – Она снова рассмеялась.
Я с нетерпением ждала начала урока, чтобы нарисовать и раскрасить эти зубы цвета слоновой кости, между которыми, будто толстый зверь, запертый в клетке ее рта, проглядывал фиолетовый мускул языка. Но она отвела нас в открытое патио в центре дома. Нас попросили сесть, но стула было только два, и никто из нас не посмел их занять.
Очень дряхлая женщина, лицо которой было так изрезано морщинами, словно его использовали вместо блокнота, вошла с подносом теплого кислого лимонада безо льда. Весь сахар осел на дно, а ложек, чтобы размешать его, не было. Мы, морщась, пили и ждали, когда начнется урок. Но донья Чарито исчезла в кухне, откуда доносились ее лающие приказы старухе, несомненно касавшиеся способа нашего приготовления. Мы, девочки, смотрели друг на друга, внезапно осознав себя бренной плотью – четырнадцатью лакомыми кусочками, набившимися в патио доньи Чарито и пьющими ее лимонад.
В конце концов донья Чарито проводила нас в свою мастерскую. Это была большая светлая комната в крыле дома, все окна которой были распахнуты, чтобы избавиться от тяжелых запахов масла и скипидара. Нас ждали расставленные рядами плетеные стулья, на каждом из которых лежала доска для рисования; между каждыми двумя стульями стоял ящик, на котором были большая банка чистой воды и несколько обрывков старых полотенец (очевидно, те самые «включенные в стоимость принадлежности», упомянутые в договоре).
– Найдите себе размещение, – распорядилась донья Чарито.
Началась борьба за стулья в задних рядах, но мне не повезло. На пороге я – по собственному мнению, весьма ловко – замешкалась, чтобы пропустить остальных вперед и посмотреть, что с ними станется. И в итоге оказалась в первом ряду прямо под пористыми кобальтово-синими ноздрями доньи Чарито.
Урок начался с физических упражнений.
– Mens sana in corpore sano[107], – провозгласила донья Чорито.
– Аминь, – хором отозвались мы, ибо, по нашему опыту, звучание латыни требовало литургического ответа.
Донья Чорито нахмурилась.
– Раз-два. Раз-два. Раз-два, – скомандовала она.
Мы выполняли прыжки на месте. Мы дотрагивались до пальцев ног. Мы сжимали и разжимали пальцы «для циркуляции» и довели себя до состояния гимнастического остервенения.
Наконец начался непосредственно урок живописи. Донья Чарито провела демонстрацию с помощью своей кисти.
– Первый шаг – надо проверить ворс на правильную собираемость. – Она обмакнула свою кисть в воду и принялась извлекать из краев банки всевозможные изощренные чистящие и постукивающие звуки, будто нянька, кормящая с ложечки привередливого младенца.
Мы послушно сделали то же самое.
Она продолжала на своем невразумительном испанском, который мы едва понимали:
– Второй шаг – это надлежащая манера держать орудие. Не таким способом и не таким образом… – Она обошла каждый стул с инспекцией. И подняла всех нас на смех.
Из-за этих правил мне казалось, что я никогда не смогу нарисовать великолепный, роскошный и безумный мир, бьющий через край у меня внутри. Я попыталась сосредоточиться на демонстрации, но что-то начало царапать изнутри мою рисующую руку. Что-то скреблось в двери моей воли, и мне необходимо было это выпустить. Я взяла свою мокрую кисточку, набрала золотой краски, и в один молниеносный мазок на бумаге возникла кошка – усы, хвост, мяу и все такое прочее!
Освободив внутри себя место размером с кошку, я задышала немного легче. Донья Чарито стояла ко мне спиной. Колибри на ее гавайском платье вонзила свой саблевидный клюв между курганами ее зада. Время еще было.
Я повертела кисточкой в банке с водой. Жидкость приобрела цвет моей первой утренней мочи. Я набрала фиолетовой краски, и на бумагу выскочила нескладная синюшная кошка, а за ней еще одна, коричневая.
Рисуя, я так погрузилась в себя, что не услышала ни ее предостерегающего возгласа, ни шлепанья ее островных сланцев по линолеуму, когда она спикировала на меня. Ее алые ногти оторвали мой лист бумаги от доски и смяли его в комок.
– Ты, ты не повинуешься мне! – вскричала она.
Ее лицо стало таким же грязно-красным, как моя банка с водой. Она подняла меня за предплечье, одним духом умчала меня за дверь в темную гостиную и плюхнула на жесткий стул с плетеной спинкой.
Ее зеленые глаза по-кошачьи сверкнули. В них были карие крапинки, как если бы в ее радужках завязло и окаменело что-то живое.
– Ты не должна двигаться, пока я не дала тебе разрешения. Это доходчиво?
Я покорно кивнула. Краем глаза я видела, как мои напуганные кузины послушно практикуют свои первые мазки. На секунду донья Чарито заполнила дверной проем своим громоздким телом, а потом оглушительно грохнула дверью.
Я сидела неподвижно, как один из ее натюрмортов, висевших на стенах вокруг меня. В темной, притихшей, безвоздушной комнате чувствовалось ее присутствие. Ее кисть была занесена над моей головой. Она могла закрасить мои волосы, замазать мои черты, превратить мое лицо в обыкновенную тарелку для яблок, винограда, слив, груш, лимонов. Я не смела шевельнуться.
Но вскоре я почувствовала, что не могу усидеть на месте. Я видела, что эти уроки живописи не сулят никакого удовольствия. Казалось, будто все, что мне нравилось в этом мире, было дурным. Недавно я начала брать уроки катехизиса, готовясь к своему первому причастию. Католические сестры из монастырской школы Вечно скорбящей Богоматери учили меня разбирать мир, словно белье для стирки, на плохое и хорошее, наставляли, какие грехи простительны, а за какие я, если умру в момент наслаждения, попаду прямиком в ад. Не успела я приступить к своей жизни, как совесть начала расставлять все, будто натюрморт или живую картину. Но в то утро в доме доньи Чарито я была еще не готова изображать из себя одного из образцовых детей этого мира.
Я поднялась с неудобного стула и вышла в прихожую, где наши туфли были расставлены аккуратным рядом, как если бы их собирались расстрелять за грязь на подошвах. Не успела я найти свою пару туфель, как с заднего двора послышался выкрикивающий проклятия мужской голос. В обычных обстоятельствах я бы побежала в противоположном направлении, но проклятия, которыми он сыпал, были теми же, которые я бормотала себе под нос в адрес доньи Чарито. Меня потянуло на разведку.
В патио никого не было. Солнце висело низко на облачном холсте с темно-фиолетовыми и серо-грозовыми завитками. Я вышла за незапертую калитку в высокой живой изгороди гибискуса и оказалась на грязном заднем дворе, заваленном бревнами и деревянными обрубками, будто плотницкая мастерская. Впереди стоял некрашеный сарай с одним высоко расположенным окном и одной дверью, запертой на огромный висячий замок. Крики мужчины доносились изнутри, но теперь меня заинтересовал другой, постукивающий звук – с таким же стуканьем мы с кузинами танцевали для гостей. Мне захотелось разузнать что-нибудь секретное про донью Чарито. Таково было в том возрасте мое представление о мести. Что человек хранит в прикроватной тумбочке. Какого цвета его трусы. Как он выглядит, когда неуклюже сидит на маленьком ночном горшке. И когда этот человек обрушивал на меня строгое наказание, я могла уничтожить его взглядом: «Я тебя знаю, я тебя знаю».
Единственное окно было на голову выше моей головы. Я подкатила под стекло деревянный обрубок, забралась на него и заглянула внутрь. Сначала я увидела только отражение собственного лица. Сложив ладони ковшиком вокруг глаз, я почувствовала, что стекло гудит от ударов, будто живое.
Постепенно я разглядела предметы внутри сарая. Гигантские, наполовину сформированные существа вылезали из таких же бревен, как те, что валялись во дворе позади меня. У некоторых бревен были копыта или когти, хвосты или рога, у других – начатки морды, пасти или глаза, у третьих – руки с ногтями. На голой ореховой спине светлой колоды курчавилась овечья шерсть, но бедняжка не могла блеять без ноздрей и рта. Я положила себе руку на лицо, чтобы убедиться, что цела и невредима.
Посреди пола на двух козлах (одни козлы подпирали ноги, другие – шею) лежала фигура женщины: когда моя бабушка сломала позвоночник, она так же свисала со стропил на своей растяжке. Из ее головы торчали острые зубцы, которые с равной вероятностью могли быть лучами нимба Пресвятой Девы и рогами дьяволицы. Ее затейливо вьющиеся волосы змеились по плечам. Голова была полностью сформирована, но на месте лица оставалась пустота.
Тук-тук-тук – звук раздавался из-под женщины. Деревянные стружки и опилки летели на пол, где в этот самый момент кипела работа над ее ступнями. На моих глазах светлые культи формировались в пятки и носки ног, стопы изгибались высокими сводами. Она могла подняться и дойти на них до самого Вифлеема.
Когда его коричневая голова показалась между ног женщины, я поначалу приняла его за одно из этих созданий. Он был того же цвета блестящего красного дерева, что и полусформированные существа. Его шею обхватывал ошейник, от которого тянулась цепь к железному кольцу у двери – и это все, что было на нем надето! Он был коротышкой, ростом со стоящую на бревне меня, идеально пропорциональным, за исключением одного. На дедушкином ранчо я видела племенных быков в сезон случки и была свидетельницей их спаривания с коровами. Одна разбитная нянька как-то сообщила мне, что – на вышитом постельном белье, при выключенном свете и работающих вентиляторах – моя утонченная мать, урожденная де ла Торре, зачала меня точно так же. Коротышка стал большим, как те быки на ранчо, когда работал над ступнями Пресвятой Девы. Закончив с этой частью, он забрался на нее сверху и оседлал. Его бряцающая цепь легла позади него, как огромный хвост. С видимой нежностью он дотронулся до пустого лица, приставил резец ко лбу и готов был броситься на нее. Я вскрикнула, чтобы предупредить женщину под ним.
Но вверх вскинулось только его эльфийское лицо. Он оглядел комнату, нацелился на мое прижатое к стеклу лицо и ринулся в моем направлении. Его цепь натянулась. Однако, прежде чем он успел добежать до окна, открыть его и затащить меня внутрь, я спрыгнула со своего насеста и грохнулась на землю. От ужаса я не почувствовала боли, но, упав, услышала, как хрустнула маленькая косточка моей руки.
В окне показалось его лицо. Он разглядывал меня, и по его губам, словно пятно, поползла бессмысленная улыбка. Тук-тук-тук – его рука постучала по стеклу, будто он хотел удержать мое внимание и еще немного на меня посмотреть. Тук-тук-тук. В этом не было необходимости: мои глаза были прикованы к его лицу, а рот распахнулся в немом крике. Наконец мой ужас обрел громкость. Я кричала и кричала – даже после того, как его лицо исчезло из окна.
Вскоре весь урок живописи – донья Чарито во главе, разутые кузины в чулках, старуха на буксире – выбежал из дома и устремился к грязной куче во дворе. Не думала, что когда-нибудь буду настолько рада ее видеть.
– Что случилось? – вскричала она, но ее голос выдавал искреннее беспокойство. – Почему ты не надзирала за ней? – набросилась она на старуху, а потом обратилась с обвинением ко мне: – Что ты сотворила над собой?
Донья Чарито бросила тревожный взгляд в глубину двора. Тук-тук-тук – донеслось из сарая.
Я подняла пульсирующую руку, словно подношение из сломанной кости. Она могла бы измазать мое лицо слезами, перепачкать грязью мое тело, словно у твари, а из моего рта вырвались бы слабые мокрые всхлипы.
– Я сломала ее, – заревела я, понимая, что лучше не признаваться в том, что я увидела в садовом сарае.
Нельзя сказать, что ее лицо смягчилось, потому что мягкость в принципе была ей несвойственна. Она опустилась на колени рядом со мной и потянулась к моей руке. Даже при ее легчайшем прикосновении я вздрогнула от боли.
– Сломала? – Она уставилась на меня сверху. Теперь я видела, что крапинки в ее глазах – это осколки костей, обломки вещей, которые она ломала годами.
Тем временем мои оставшиеся без надзора маленькие кузины начали балансировать на бревнах и лепить пирожки из грязи, наслаждаясь удачной возможностью заляпать платья и замарать белые носки. Парочка кузин-исследовательниц двинулась к сараю с палками в руках. Донья Чарито поднялась и возвестила тревогу.
– Внимание! Назад в студию неотложно, каждая!
Девочки шмыгнули назад. С неба западали крупные кляксы дождя. Казалось, кто-то отряхивает малярную кисть.
Она подняла меня на руки. Я держалась за нее, словно была ее собственным ребенком. Я положила голову туда, где должно было быть ее сердце, и мне показалось, что я, будто из морской раковины, слышу, как поднятые резким ветром темные волны Атлантического океана бьются о бескрайние равнины Центральной Европы. Она знала, что мир – это дикое место. Она носила с собой громадную кисть. Она делала вертушки из вращающихся звезд, которые свели с ума многих людей. Она могла спасти меня от безумца в сарае. Я повисла на ней.
Но это был последний раз, когда я видела донью Чарито. Машины с визгом затормозили на подъездной дорожке; мать поспешила в дом, и я заплакала, чтобы убедить ее в серьезности своего состояния. А когда шок прошел, я и в самом деле почувствовала пронзительную боль в руке, как если бы кто-то вбивал мне в кость резец. В больнице всеобщие подозрения подтвердились: моя рука была сломана в трех местах.
Я несколько месяцев носила гипс, а когда его наконец сняли, оказалось, что рука срослась криво. Не было другого выхода, кроме как повторно сломать кость и вправить ее на место. Операция считалась настолько серьезной, что мне подарили подарки и ночной чемоданчик для больницы, запиравшийся на замочек, кодом к которому были день, месяц и год моего рождения. В соборе отслужили мессу за мое скорейшее выздоровление, а между приемами пищи мне разрешили есть мороженое, чтобы придать мне мужества и, как было объяснено моим завистливым кузинам, «обеспечить меня дополнительным кальцием». Я была уверена, что все ко мне так добры, потому что я вот-вот умру.
Но я не умерла. И кость в конце концов срослась почти идеально. Но еще год я с перерывами носила руку на перевязи. Гипс подписали несколько десятков моих кузенов, тетушек и дядюшек, так что я казалась совместным творением семьи де ла Торре – Гизелы де ла Торре, Мундина де ла Торре, Карменситы де ла Торре, Лусинды Марии де ла Торре. На гипсе были заметки и стишки. Некоторые надписи представляли собой самонадеянные колкости и черепа с костями, оставленные кузинами, обиженными на меня за то, что я отвертелась от навязанных им из-за меня уроков. Несмотря на то что моя собственная художественная карьера прервалась на взлете, мои кузины проводили субботние утра, рисуя круги, а затем овалы, которым лишь спустя время было позволено дозреть до яблок. Через несколько месяцев они перешли к утвари – кувшину, корзине, ножу. Выпускной работой был натюрморт со всеми этими предметами, а также с маленьким куском пластикового окорока. Кузины горько жаловались: они ненавидят живопись, они не хотят брать уроки. Но им сообщили, что американские доллары не растут на островных деревьях и уроки живописи продолжатся в следующем году.
К Рождеству уроки закончились. Мне сняли гипс. Но я стала другим ребенком. За несколько месяцев, пока взрослые сдували с меня пылинки, а кузины подвергали насмешкам, я ушла в себя. И теперь, когда мир снова меня наполнил, я больше не могла его из себя выпустить. Я была замкнутой, зависимой от безраздельного внимания матери, мягкосердечной и плаксивой – в общем, обладала типичным художественным темпераментом, притом что компенсировать свой дурной нрав мне было нечем. Я больше не могла рисовать. Моя рука потеряла навык.
И все же в тот год занятия искусством у меня был один момент триумфа. В сочельник меня вместе с остальными детьми де ла Торре отвезли на рождественское представление в кафедральный собор, где должны были впервые показать новый вертеп[108]. Мы шли по проходу к алтарю, украшенному пуансеттиями и свечами и занавешенному красными и зелеными занавесями.
Ровно в полночь зазвенели колокола. Боковые двери собора распахнулись, и вышла процессия священников, монахинь и прислужников, размахивавших кадилами; заблагоухало миррой и ладаном, которые три волхва принесли с собой с Востока. Два служки раздвинули занавеси…
Передо мной были гиганты, которых я видела в сарае дона Хосе! Но теперь это были священные фигуры в роскошных бархатных плащах, блестящих одеждах и пастушьих накидках, так искусно сшитых кармелитками, что их было не отличить от залатанных лохмотьев. Волхвы, овцы, ржущие лошади, служанки и мальчишки-попрошайки собрались вместе в вымышленную морозную ночь. Господь утруждался самосотворением, чтобы научить этому нас. Поднялся ветер. По крыше собора хлестал дождь. Вдалеке залаяла собака.
Когда раскрыли врата алтаря, прихожане устремились вперед, чтобы прикоснуться к младенцу Иисусу на удачу в следующем году. Но мой взгляд привлекло лицо стоящей возле него Пресвятой Девы. Я приложила ладонь к собственному лицу, чтобы убедиться, что оно мое. Линия моих щек была той же, что и у нее; мои брови изгибались так же, как ее брови; мои глаза, когда я глядела вверх на коротышку, стучавшего в окно своего сарая, были так же широко распахнуты, как ее глаза. Я протянула свою скрюченную руку и дотронулась до подола ее ярко-синего одеяния и таких же синих полотняных туфель. А потом я тоже запела о благой вести и радости миру вместе с толпами верующих вокруг меня.
Американский сюрприз
Карла
Все утро мы с сестрами прождали отца дома и, когда он наконец вошел в дверь, бросились к нему с криками:
– Папи! Папи!
Мами поднесла палец к губам.
– Малышка, – напомнила она, но папи забылся, с криком поднял каждую из нас на руки и покружил.
Шофер терпеливо ждал на пороге с сумками в обеих руках.
– В кабинет, Марио, – распорядился папи, а потом, потирая руки, сообщил: – Какой чудесный сюрприз у меня для моих девочек!
– Какой? – закричали мы, и я попыталась угадать, потому что накануне вечером, во время молитвы, мами обещала, что однажды я это увижу. – Снег?
– Девочки, не забывайте, – вмешалась мами, и я подумала, что она снова имеет в виду малышку Фифи, но она добавила: – Сначала дайте папи расслабиться.
Потом мами прошептала ему что-то по-английски, и папи кивнул.
– Значит, после ужина, – сказал он. – Посмотрим, кто вылижет тарелку дочиста. – Но когда наши лица вытянулись, он поддразнил нас: – Ой-ой-ой! Что за сюрприз!
Сэнди и Йойо победно переглянулись и рука об руку побежали в соседний дом рассказывать нашим кузинам, что папи вернулся с чудесным сюрпризом из Нью-Йорка, где была зима и снег падал из рая на землю, словно кусочки библейской манны.
Однако я не собиралась уходить, потому что папи мог – ну а вдруг? – допить свой напиток и решить сразу открыть свои сумки. Будучи единственной, кто оказался рядом, я бы первой получила свою долю таинственного сюрприза. Вот бы только папи дал мне маленькую подсказку!
Но не стоило ждать от отца подсказок. Он сидел на диване рядом с матерью, раскинув руки по спинке, словно хотел обнять все, что ему принадлежало. Они беседовали озабоченными голосами, какие становятся у взрослых, когда что-то идет не так.
– Цены взлетели до небес, – говорил он.
Мать провела рукой по его волосам, сказала: «Мой бедняжка», и они ушли в свою спальню, чтобы вздремнуть перед ужином.
В доме стало тихо и одиноко. Я мешкала у журнального столика, маленькими глотками допивая остатки в стаканах. Кубики льда загремели мне в рот; папин виски с содовой обжег мне горло, и я зажмурилась. Со стороны коридора послышались звон столовых приборов и скрип возвращаемого на место стула. Потом Глэдис, новая служанка, запела:
Yo tiro la cuchara,
Yo tiro el tenedor
Yo tiro to’ lo’ plato’
Y me voy pa’ Nueva Yor’[109].
Я любила слушать нежный, высокий голосок Глэдис, подражавшей своим любимым певицам на радио. Глэдис говорила, что когда-нибудь станет знаменитой актрисой. Но моя мать считала, что Глэдис была всего лишь деревенской девушкой, которая только и знает, что петь популярные песни в доме и всю неделю ходить в бигуди, а к воскресной мессе укладывать свои курчавые волосы в прически, скопированные из американских журналов, выброшенных матерью.
Когда я вошла в столовую, пение Глэдис резко оборвалось.
– Ох, Карла, как же ты меня напугала! – рассмеялась она.
Глэдис накрывала стол к ужину, брала ложки из букета приборов в своей левой руке и делала изящные танцевальные па, прежде чем остановиться перед каждым местом и напомнить себе: «Ложка справа, вилка слева». В отсутствие сестер и подружек-кузин проводить время с Глэдис было весело.
