Текст книги "Девочки Гарсиа"
Автор книги: Хулия Альварес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
– Они не едят креветки, – ответила мать, и Сэнди исполнилась благодарности к ней за то, что она защитила их от этой ужасной еды из червяков.
С другой стороны, Сэнди с радостью заказала бы что-нибудь другое и только для себя. Но она помнила наказ матери.
– Мами, – прошептала Фифи, – что такое pastolone?
– Pastelón, милая. – Мами объяснила, что это запеканка вроде той, которую Чуча готовила дома с рисом и говяжьим фаршем. – Это очень вкусно. Я знаю, что вам, девочки, понравится. – Потом она красноречиво взглянула на них, давая понять, что запеканка должна им понравиться.
– Да, – вежливо ответили они, когда доктор Фэннинг уточнил, уверены ли они, что хотят pastelón.
– Что да? – подсказала мама.
– Да, спасибо, – хором ответили они.
Доктор рассмеялся и понимающе подмигнул им.
Заказы были сделаны, новые напитки стояли на столе, и старшие завели нудную взрослую беседу. Время от времени интонации их голосов менялись, и это заставляло Сэнди подаваться вперед и прислушиваться. В остальном же она сидела тихо, играя с сахарными пакетиками, пока мать не велела ей прекратить. Она наблюдала за разными столиками вокруг. Все остальные посетители были белыми и говорили тихими безэмоциональными голосами. Несомненно, американцы. Сэнди подумалось, что эти люди могли бы поужинать где угодно, но пришли в испанский ресторан. La Bruja ошибается. Другие люди платят деньги, чтобы посидеть в испанской обстановке.
Ее взгляд упал на молодого официанта, чьей обязанностью, похоже, было подливать воду в стаканы за каждым столиком. Столкнувшись с ним взглядом, она всякий раз смущенно отводила глаза, но от скуки стала смелее. Она начала небольшой флирт; он улыбался и всякий раз, когда она улыбалась в ответ, подходил со своим серебряным графином, чтобы наполнить ее стакан водой. Мать заметила это и с зашифрованным упреком сказала:
– Их колодец пересохнет.
Сэнди и в самом деле выпила столько воды, что тихонько намекнула матери, что ей нужно в туалет. Мать бросила на нее один из своих сердитых взглядов. Их предупреждали, чтобы сегодня за ужином они ничего не требовали. Сэнди заерзала на стуле. Ей не хотелось выходить в туалет, не получив благосклонного разрешения.
Папи вызвался ее проводить.
– Мне и самому не мешало бы воспользоваться мужской комнатой.
Миссис Фэннинг тоже встала и заметила, что не прочь немного облегчиться. Доктор Фэннинг кинул на нее предостерегающий взгляд, почти такой же, которым Сэнди одарила мать.
Втроем они прошли в заднюю часть ресторана, куда их направил метрдотель, и спустились по узкой лестнице с тусклыми маленькими светильниками, висящими под сводами. В плохо освещенном подвале миссис Фэннинг прищурилась, рассматривая надписи на двух дверях.
– Damas? Caballeros?[71]
Сэнди сдержала порыв поправить ее американское произношение.
– Эй, Карлос, придется тебе побыть моим переводчиком, а то как бы я не оказалась не в той комнате рядом с тобой! – Миссис Фэннинг игриво повращала бедрами, как если бы пыталась удержать хулахуп.
Папи опустил взгляд на свои ноги. Сэнди давно заметила, что в присутствии американских женщин ему становилось не по себе. Он округлял плечи и вел себя чопорно-обходительно, как слуга.
– Сэнди тебя проводит, – сказал он, поставив дочь между собой и миссис Фэннинг, которую рассмешило его смущение. – Иди же, моя сладкая.
Сэнди придержала перед американской леди дверь с табличкой DAMAS. Поворачиваясь, чтобы последовать за ней, миссис Фэннинг наклонилась к отцу Сэнди и провела губами по его губам.
Сэнди не знала, стоять ли ей как истукан или шмыгнуть внутрь и оставить этот неловкий момент за захлопнувшейся дверью. Как и ее отец, она опустила взгляд на свои ноги и подождала, пока хихикающая дама пройдет мимо. Даже в тускло освещенной комнате Сэнди видела, что краска залила лицо отца.
Сэнди и миссис Фэннинг оказались в симпатичной маленькой комнате с кушеткой, лампами и стопкой душистых полотенец. Сэнди увидела в смежной комнате кабинки, юркнула в одну из них и опорожнила мочевой пузырь. Испытав облегчение, она ощутила всю шокирующую тяжесть того, чему только что стала свидетельницей. Ее отца поцеловала замужняя американка!
Выйдя из своей кабинки, она услышала, что миссис Фэннинг еще не закончила. Она быстро подтянула свои дурацкие колготки, ополоснула руки под краном и начала было вытирать их о платье, но вспомнила о полотенцах. Взяв одно из стопки, она вытерла руки и обмахнула лицо, как делала мами, когда пудрилась пуховкой. Взглянув на себя в зеркало, она с удивлением обнаружила, что оттуда на нее смотрит хорошенькая девушка. Эта девушка с мягкими голубыми глазами и светлой кожей – внешностью, которая на каждом семейном сборище обсуждалась вплоть до прапрабабушки из Швеции, – могла сойти за американку. Она подняла челку: ее лицо было изящным, как у балерины. Осознание этого пришло к ней как-то обезличенно, словно суждение, высказанное кем-то другим, каким-то важным американцем вроде доктора Фэннинга: она хорошенькая. Конечно, ей и раньше делали комплименты, но, поскольку они всегда предназначались всем сестрам сразу, Сэнди думала, что это обычная любезность, которую друзья родителей обычно говорят их дочерям, также как о сыновьях они сказали бы: «Они такие большие» или «Они такие умные». Красота не позволит ей вернуться туда, откуда она приехала. Красота понятна на всех языках. Красоте найдется место в этой стране, что бы ни говорила La Bruja. Пока она разглядывала себя в зеркале, дверь кабинки позади нее открылась, и Сэнди, уронив свою челку, выскочила из комнаты.
Отец дожидался ее в передней, нервно шагая из стороны в сторону и перебирая пальцами мелочь в своем кармане.
– Где она? – прошептал он.
Сэнди показала подбородком на комнату за своей спиной.
– Эта женщина пьяна, – прошептал он, опустившись на корточки перед дочерью. – Но я не могу оскорбить ее. Вообрази, это наш единственный шанс в этой стране, – он говорил серьезным приглушенным голосом, которым обращался к мами перед отъездом с родины. – Por favor[72], Сэнди, ты уже большая девочка. Ни слова твоей матери. Сама знаешь, какая она в последнее время.
Сэнди смерила его взглядом. Отец впервые просил ее сделать что-то нечестное. Не успела она ответить, как дверь туалета распахнулась. Отец встал. Миссис Фэннинг воскликнула:
– Так вот ты где, сладкая!
– Да, вот мы где! – слишком бодрым голосом откликнулся отец. – Пора возвращаться к столу, пока за нами не выслали морскую пехоту! – Он лукаво улыбнулся, как если бы сочинил эту остроту только что, а не блистал ею несколько недель.
Миссис Фэннинг запрокинула голову и расхохоталась.
– О, Карлос!
Отец подыграл фальшивому смеху американской леди, а потом резко перестал улыбаться, заметив на себе взгляд Сэнди.
– Чего ты ждешь? – строгим голосом сказал он, кивнув в сторону лестницы.
Сэнди обиженно отвела взгляд. Миссис Фэннинг снова рассмеялась и первой поднялась по узкой винтовой лестнице. Сэнди решила, что это напоминает выход из подземелья. Когда она расскажет об этом сестрам, они пожалеют, что тоже не пошли в дамскую комнату. Впрочем, на самом деле Сэнди жалела, что не осталась за столом. Тогда она не увидела бы того, о чем теперь даже не надеялась забыть.
Когда она подошла к столу, молодой официант пододвинул ей стул. Он был все так же привлекателен: гладкая кожа насыщенного оливкового оттенка, длинные узкие ладони, как у ангелов с картинок, держащих в руках свои хоровые книги. Но этот мужчина вполне мог наклониться вперед, как сделала миссис Фэннинг в том тусклом помещении внизу. Он мог попытаться поцеловать ее, Сэнди, в губы. Так что она больше не позволила себе взглянуть в его сторону.
Теперь она пристально разглядывала Фэннингов в поисках объяснения их загадочного поведения. Она заметила, что миссис Фэннинг пила много вина и всякий раз, когда она кивком подзывала официанта наполнить бокал, доктор Фэннинг что-то выговаривал ей уголком рта. Когда официант в очередной раз подошел подлить вина, доктор Фэннинг прикрыл бокал ладонью.
– Хватит, – отрезал он, и официант быстро ретировался.
– Какой ты занудный пердун, – заметила миссис Фэннинг достаточно громко, чтобы это услышал весь стол, хоть девочки и не понимали значения сказанного слова.
Мами мгновенно начала хлопотать над Сэнди и ее сестрами, притворяясь, что никакой приглушенной перепалки между Фэннингами не происходит. Но отвлечь маленькую Фифи от разворачивающейся в конце стола сцены было невозможно: она в упор смотрела на ссорящихся Фэннингов, а потом перевела серьезные, наполнившиеся слезами глаза на мами. Та подмигнула малышке и улыбнулась ослепительной улыбкой, чтобы показать, что этих американцев не нужно воспринимать всерьез.
К счастью, подоспели тарелки с едой, которые были принесены целым кортежем официантов под предводительством назойливого метрдотеля. Когда две пары вдумчиво отведали по кусочку своих блюд, напряжение спало. Стол разразился похвалами и впечатлениями. Почти все содержимое своей тарелки Сэнди посчитала несъедобным. Крупным декоративным листом латука можно было закрыть большую часть резинового мяса и жирного риса.
Этим вечером Сэнди чувствовала себя выше своих родителей: она увидела, что они маленькие люди по сравнению с этими Фэннингами. Она сама стала свидетельницей сцены, разглашение которой могло привести к неприятностям. Не все ли равно, если родители требуют, чтобы она доела pastelón. Она может по примеру американских девочек сказать: «Я не хочу. Вы меня не заставите. Это свободная страна».
– Сэнди, смотри! – окликнул ее отец, пытаясь вернуть расположение дочери.
Он показывал в сторону эстрады, где тускнели огни. На сцену выскочили шесть сеньорит в длинных облегающих платьях с широким подолом и кастаньетами в руках. Вышел гитарист и заиграл призывную мелодию. К своим дамам присоединились красивые мужчины в костюмах тореадоров. Они затопали ногами в знак приветствия, и дамы затопали в ответ. Шесть и шесть, damas и caballeros, они выполняли сложную последовательность шагов; кастаньеты женщин выщелкивали дразнящий ритм, мужчины отзывались на движения своих партнерш страстными проходами и притопыванием. Это было непохоже на грациозные и целомудренные вращения и приседания балерин в Линкольн-центре. Женщины выглядели – по-другому не скажешь – словно хотели раздеться перед мужчинами.
Йойо и Фифи сидели ближе всех к эстраде, но мами разрешила Карле и Сэнди передвинуть свои стулья и подсесть к сестрам. Танцоры хлопали и прохаживались по сцене, дерзко встряхивая головами, словно лошади. У Сэнди захватило дух. Этот необузданный и прекрасный танец исполняли такие же люди, как она, – испанцы, изливавшие в нем странную волнующую радость, иногда заставлявшую Сэнди крепко сжимать ладонь Фифи, пока та не начинала плакать, или играть с Йойо в корриду с полотенцем, пока обе в изнеможении не валились с хихиканьем на пол, а La Bruja не начинала колотить в потолок ручкой метлы.
Она услышала, как мать доверительно сообщает миссис Фэннинг:
– Девочкам так весело.
– Мне тоже, – отозвалась американская леди. – Парни просто отпад. Эй, Лори, гляди, какие у него тесные брюки.
– Очень мило, – несколько напряженно сказала мать Сэнди.
Доктор Фэннинг зашипел на жену:
– Прекрати, Сильвия.
Представление продолжалось, и Сэнди видела, что на лицах танцоров выступают капли пота. Под мышками у них образовались мокрые круги, улыбки стали натянутыми, но, несмотря ни на что, они были прекрасны. Сначала одна, а затем другая пара вышли вперед, чтобы станцевать соло. Потом мужчины отступили в сторону и, достав откуда-то розы, преподнесли их своим партнершам. Женщины начали танцевать с розами во рту, и их кастаньеты отбивали беспощадную благодарность.
Позади Сэнди скрипнул отодвигаемый стул, еще один стул упал, и мимо пронеслись две фигуры. Это доктор Фэннинг гнался за миссис Фэннинг! Та вскарабкалась на эстраду и захлопала руками над головой; доктор Фэннинг бросился к ней, но она ускользнула и выскочила на середину сцены. Танцоры добродушно расступились. Доктор Фэннинг не последовал за ней и, сердито пожав плечами, вернулся к столу.
– Дай ей повеселиться, – с напускной жизнерадостностью сказала мать Сэнди. – Она просто развлекается в свое удовольствие.
– Она напилась, вот и всё, – отрезал доктор.
Ресторан оживился, глядя на ужимки американки. Она карикатурно терлась бедрами о танцоров и закатывала глаза. Посетители смеялись и хлопали. Администрация, почуяв удачный момент, направила на нее софиты, а гитарист выступил вперед, наигрывая популярную американскую мелодию в испанском стиле. Один из танцоров составил миссис Фэннинг пару; та надвигалась на него, а он отступал в пантомиме мультяшной погони. Ужинающие одобрительно загудели.
Все, кроме Сэнди. Миссис Фэннинг нарушила очарование необузданных и прекрасных танцоров. Сэнди было невыносимо на нее смотреть. Она развернула стул к столу и принялась крутить свой бокал с водой за ножку, оставляя на белой скатерти влажные звенья.
Партнер под аплодисменты проводил миссис Фэннинг обратно к столу. Отец Сэнди встал и выдвинул для нее стул.
– Пошли. – Доктор Фэннинг повернулся, ища глазами официанта, чтобы попросить счет.
– Да брось, сладкий, расслабься, ладно? – засюсюкала его жена.
Одна из танцовщиц отдала американской леди свою розу, и миссис Фэннинг попыталась воткнуть ее в лацкан мужа. Доктор Фэннинг прищурился, но не успел заговорить, как столу преподнесли бесплатную бутылку шампанского от администрации. Когда выстрелила пробка, несколько посетителей за соседними столами зааплодировали и отсалютовали бокалами миссис Фэннинг.
– Выпьем за всех нас! – Миссис Фэннинг подняла свой бокал. – Давайте, девочки, – поторопила она их.
Сестры Сэнди подняли бокалы с водой и чокнулись с американской леди.
– Сэнди! – сказала ее мать. – Ты тоже.
Сэнди неохотно повиновалась.
Доктор Фэннинг поднял бокал и попытался придать моменту подчеркнутую серьезность.
– За вас, семья Гарсиа. Добро пожаловать в эту страну.
Ее родители тоже подняли бокалы, и Сэнди прочитала во взгляде отца благодарность. Глаза матери влажно блестели, что указывало на едва сдерживаемые слезы.
Когда доктор Фэннинг обратился к одному из официантов, к столу подошла танцовщица, на шее которой висела большая соломенная корзина. Она наклонила корзину к девочкам и улыбнулась мужчинам широкой теплой улыбкой. Внутри корзины лежала дюжина темноволосых кукол Барби, одетых как испанские сеньориты. Танцовщица достала одну из кукол и взбила подол ее платья, отчего оно изящно раскрылось, словно распустившийся цветок.
– Хочешь такую? – спросила она маленькую Фифи. Она говорила по-английски, но с таким же тяжелым акцентом, как и доктор Гарсиа.
Фифи горячо закивала, а потом покосилась на мать, которая в упор смотрела на нее. Фифи медленно покачала головой.
– Нет? – удивленным голосом спросила танцовщица, подняв брови. Она посмотрела на остальных девочек и задержала взгляд на Сэнди. – А ты хочешь?
Сэнди, конечно, помнила многократно повторенный запрет просить какие-либо особые блюда или лакомства. Гарсиа не могли позволить себе лишних расходов и не хотели ставить в неловкое положение Фэннингов, вынуждая их тратить деньги из щедрости. Сэнди уставилась на куколку. Одетая в длинное блестящее платье, с миленьким черепаховым гребешком в волосах, с которого ниспадала крохотная кружевная мантилья, она была точной копией прекрасных танцовщиц. На ее ножках были такие же, как у танцовщиц, крохотные черные туфли на ремешке. Сэнди проигнорировала яростный взгляд матери и потянулась к кукле.
Продавщица ткнула кончиком накрашенного ногтя в миниатюрные кастаньеты в руках куклы. Сэнди ощутила нежность, с которой роженицы разгибают крошечные кулачки новорожденных. Продолжая игнорировать свирепый материнский взгляд, она повернулась к отцу.
– Папи, можно мне ее?
Отец взглянул на хорошенькую продавщицу и улыбнулся. Сэнди видела, что он хочет произвести впечатление.
– Конечно, – кивнул он и добавил: – Что угодно для моей девочки.
Продавщица улыбнулась.
Остальные три тут же закричали:
– И мне, папи! И мне!
Мать потянулась к Сэнди и забрала у нее куклу.
– Ни в коем случае, девочки.
Она покачала головой танцовщице, которая успела достать из корзины еще трех кукол.
Между тем принесли счет. Доктор Фэннинг просматривал его и клал купюры на маленький поднос. Папи в это время разглядывал скатерть. На родине все дрались за возможность расплатиться. Но что он мог поделать в этой новой стране, где не знал даже, хватит ли в его кармане наличных, чтобы купить четырех кукол, которых он твердо вознамерился подарить своим девочкам.
– Вы знаете правила! – напустилась на них мами.
– Пожалуйста, мами, пожалуйста, – взмолилась Фифи, не понимая, что танцовщица предлагает кукол не бесплатно.
– Нет, – жестко сказала мами. – Разговор окончен, девочки.
Резкость в ее голосе заставила миссис Фэннинг, рассеянно собиравшую свои вещи, вскинуть взгляд.
– Что происходит? – спросила она у матери девочек.
– Ничего, – ответила мами и напряженно улыбнулась.
Сэнди не собиралась упускать свой шанс. Эта женщина поцеловала ее отца. Эта женщина испортила представление прекрасных танцоров. С точки зрения Сэнди, эта женщина ей кое-что задолжала.
– Мы хотим одну из этих кукол. – Сэнди показала на корзину, в которой танцовщица раскладывала отвергнутые игрушки.
– Сэнди!.. – воскликнула ее мать.
– Да это же замечательная идея! Сувенир! – Миссис Фэннинг взмахом руки подозвала продавщицу обратно, и та подошла к столу со всей своей поклажей. – Дайте каждой из девочек по кукле и внесите это в счет. Сладкий, – она повернулась к мужу, который уже захлопнул маленькую книжечку, – придержи коней.
– Я не позволю… – Папи привстал и потянулся в задний карман за бумажником.
– Чепуха! – остановила его миссис Фэннинг и коснулась его ладони, чтобы помешать ему открыть бумажник.
Папи передернуло, и он попытался скрыть это, сделав вид, что стряхивает ее руку.
– Я заплачу.
– Не берите у него деньги, – велела миссис Фэннинг танцовщице.
Та неопределенно улыбнулась.
– Эй, – сказал доктор Фэннинг, соглашаясь с женой. – Мы хотели подарить что-нибудь девочкам, но, хоть убейте, не могли придумать что. Это идеально. – Он вытащил из пачки еще четыре десятки.
Папи обменялся с мами беспомощным взглядом.
Пока ее сестры судорожно выбирали кукол, Сэнди взяла ту, что была одета точь-в-точь как исполнительница фламенко из развлекательной программы. Она поставила Барби на стол, подняла ей одну руку, а другую вытянула вперед, чтобы кукла застыла в позе испанских танцовщиц.
– Вы слишком добры, – сказала ее мать миссис Фэннинг, а потом резким голосом, возвещавшим грядущее наказание, обратилась к четырем девочкам: – Что надо сказать?
– Спасибо, – хором произнесли сестры Сэнди.
– Сэнди? – сказала мать.
Сэнди подняла взгляд. Глаза ее матери были так же темны и прекрасны, как у стоящей перед ней маленькой танцовщицы.
– Да, мами? – вежливо отозвалась она, как если бы не слышала приказа.
– Что надо сказать миссис Фэннинг?
Сэнди повернулась к женщине, чьи мутные, пьяные глаза и ироническая улыбка намекали на вещи, которые Сэнди только начинала уяснять и о которых отлично знали танцовщицы. Потому-то они и танцевали с таким пылом и страстью. Она подскочила со своей Барби к американской леди и отвесила ей поклон. Миссис Фэннинг хихикнула и кивнула в ответ. Сэнди не остановилась. Она протянула свою куклу дальше, так что миссис Фэннинг удивленно скрестила глаза. Поднеся новую куклу к самому лицу американки и наклонив ее, чтобы кукольная головка коснулась ее раскрасневшейся щеки, Сэнди издала чмокающий звук.
– Gracias[73], – сказала Сэнди, потому что речь Барби должна была соответствовать ее испанскому наряду.
III. 1960–1956
Кровь конкистадоров
Мами, папи и четыре девочки
I
Карлос наливает себе стакан фильтрованной воды из чайника в буфетной, когда видит, что по подъездной дорожке к дому подходят двое мужчин в накрахмаленной униформе цвета хаки. На каждом из них надеты зеркальные солнечные очки, и блики оправ сочетаются с бликами застежек на кобуре. Если бы не пистолеты, они могли бы сойти за бригадиров, пришедших за оплатой по счету или чтобы проследить за работами, над которыми будут потеть другие мужчины. Но пистолеты выдают их.
Стоящая рядом с ним старая кухарка Чуча суетливо ставит его стакан на подложку. Он предупреждающе кивает ей на окно, и она, подняв взгляд, видит двух мужчин. Очень медленно, чтобы приближающиеся мужчины не уловили в окне движения, Карлос подносит палец к губам. Чуча кивает. Осторожно, шаг за шагом, он пятится из комнаты и, оказавшись в прихожей, где нет окон, выходящих на подъездную дорожку, опрометью бросается в сторону спальни. Он минует патио, где четыре его девочки играют в статуи со своими кузинами.
Они слишком увлечены игрой, чтобы заметить его тело, смазанно проносящееся мимо. Но Йойо, только что замершая посреди пируэта, случайно поднимает взгляд и видит отца.
Он снова подносит палец к губам. Заинтригованная Йойо склоняет голову набок.
– Йойо! – кричит одна из кузин. – Йойо шевельнулась!
В момент, когда он добегает до двери в спальню, вспыхивает спор. Он надеется, что Йойо будет держать рот на замке. Обыскивая дом, мужчины непременно ее расспросят. Они всегда допрашивают детей и слуг.
В спальне он открывает дверь в просторную гардеробную, и внутри загорается свет. Когда он закрывает дверь, свет гаснет. Он достает и включает фонарик. Вдалеке слышатся голоса спорящих детей, потом трель дверного звонка. Его сердце бьется так быстро, что ему кажется, будто внутри него вовсе не сердце, а что-то другое. Полегче, полегче.
Он проталкивается за ряд платьев Лауры в глубину гардеробной. Его успокаивает тальковый запах ее домашних платьев, смешанный с солнечным запахом ее кожи и парфюмерным ароматом ее вечерних нарядов. С величайшими предосторожностями, чтобы не задеть ее расставленные на полу туфли, он перешагивает через них и снимает заднюю панель. Внутри скрывается каморка с вентиляционным отверстием, выходящим в душевую в ванной комнате. Воздух и немного света. Пара полотенец, диванная подушка, простыня, ночной горшок, фляга фильтрованной воды, аспирин, снотворные таблетки, даже святой Иуда, покровитель безнадежных дел, которого Лаура прикрепила к внутренней стенке. Маленький револьвер, который тайком пронес ему Вик – просто на всякий случай, – плотно завернут в запасную темную рубашку и темные брюки, предназначенные для ночного побега. Он входит, кладет фонарик на пол и, задвинув панель на место, закрывается изнутри.
Увидев пробегающего мимо отца, Йойо думает, что он играет в одну из своих игр, которые никому не нравятся и которые мами называет дурновкусием. Как, например, когда он говорит: «Хочешь услышать слово Господне?» – и надо нажать на его нос, а он пукает. Или когда он раз за разом, даже после того, как ответишь «белая», спрашивает: «Какого цвета была белая лошадь Наполеона?» Или когда он проверяет, унаследовала ли ты кровь конкистадоров, и держит тебя за ноги головой вниз, пока вся кровь не приливает к твоей голове, и все время спрашивает: «В тебе течет кровь конкистадоров?» Йойо всегда говорит «нет», но потом терпеть становится невозможно, потому что кажется, будто голова вот-вот расколется, и она говорит «да». Тогда он ставит ее на ноги и смеется громким-прегромким конкистадорским смехом родом из далеких зеленых холмов матушки Испании.
Но сейчас папи не до игр, потому что вскоре после того, как он пробегает мимо, в дверь звонят, и Чуча впускает двух жутко выглядящих мужчин. Сами они цвета кофе с молоком, а надетая на них униформа цвета хаки того же оттенка, что их кожа, поэтому они выглядят совершенно бежевыми, а бежевый никто не назвал бы любимым цветом. На них темные зеркальные очки. Йойо бросаются в глаза их поясная кобура и глянцевые черные выпуклости торчащих пистолетов.
Теперь она знает, что пистолеты незаконны. Их можно носить только guardias[74] в форме, так что эти мужчины либо преступники, либо какие-то тайные полицейские в штатском, про которых мами рассказывала, что они могут быть где угодно и когда угодно, как ангелы-хранители, только они не пытаются удержать тебя от плохих поступков, а дожидаются, чтобы поймать тебя за руку. Мами в шутку сказала Йойо, что ей лучше вести себя хорошо, потому что если эти тайные полицейские увидят, что она делает что-то плохое, то они заберут ее в тюрьму для детей, где меню состоит из всех блюд, которые Йойо терпеть не может.
Чуча говорит очень громко и, будто глухая, повторяет все, что говорят мужчины. Наверное, она хочет, чтобы папи услышал ее оттуда, где он прячется. Наверное, это серьезно, как в тот раз, когда Йойо рассказала их соседу, старому генералу, небылицу про то, что у папи есть пистолет, а небылица оказалась правдой, потому что папи и впрямь зачем-то прятал пистолет в доме. Няня Милагрос наябедничала на Йойо за то, что она рассказала генералу эту небылицу, и родители очень больно побили ее ремнем в ванной, включив душ, чтобы никто не слышал ее криков. Потом мами пришлось посреди ночи встретиться с дядей Виком, спрятав пистолет под дождевиком, чтобы его не нашли дома, если вдруг к ним явится полиция. Это было очень серьезно. Мами до сих пор вспоминает ту историю как случай, когда «ты, Йойо, чуть не погубила своего отца».
Усевшись в гостиной рядом с внутренним патио, мужчины пытаются вовлечь детей в разговор. Йойо не говорит ни слова. Она уверена, что эти мужчины пришли из-за той небылицы про пистолет, которую она рассказала, когда ей было всего пять лет и до того, как ей объяснили, что пистолеты незаконны.
Высокий мужчина с золотым зубом спрашивает Мундина, единственного присутствующего мальчика, где его отец. Мундин объясняет, что его отец, скорее всего, еще на работе; тогда мужчина спрашивает, где его мать, и Мундин отвечает, что она, наверное, дома.
– Служанка сказала, что ее нет дома, – сердито произносит коротышка с широким лицом.
Йойо с удовольствием наблюдает, как он через мгновение понимает, что был неправ, когда Мундин говорит:
– Вы имеете в виду тетю Лауру. Но, видите ли, я живу по соседству.
– А-а-а-а, – тянет коротышка, округлив рот, как дуло револьвера, который он разрядил и по очереди дает подержать всем детям. Йойо берет револьвер в руку и с содроганием заглядывает прямо в дуло. Может, он заряжен, может, если она отстрелит себе голову, все простят ее за то, что она выдумала небылицу про пистолет.
– Кто из вас, девочки, тут живет? – спрашивает высокий мужчина.
Карла поднимает руку, словно в школе. Сэнди тоже поднимает руку, как повторюшка, и говорит Йойо и Фифи, чтобы они сделали то же самое.
– Четыре девочки, – произносит толстяк, закатив глаза. – И ни одного мальчика?
Они качают головами.
– Вашему отцу надо поставить на дверь крепкие замки.
На лице Фифи мелькает тревога. Несколько лет назад она по ошибке повернула маленькую защелку на ручке двери своей спальни, а потом не смогла сообразить, как вернуть ее на место и отпереть дверь. Пришлось вызвать работника с фабрики папито, чтобы тот проделал в двери дырку, вытащил весь замок и выпустил рыдающую Фифи.
– Почему замки? – спрашивает она. Ее нижняя губа подрагивает.
– Почему?! – Пухляш смеется. Жировая складка вокруг его талии колышется. – Почему?! – повторяет он и каждый раз разражается хохотом. – Иди сюда, cielito lindo[75], и я покажу тебе, почему твоему папи придется поставить на дверь замки. – Он манит к себе Фифи указательным пальцем.
Фифи отрицательно качает головой и начинает плакать.
Йойо тоже хочется плакать, но она уверена, что если расплачется, то мужчины что-то заподозрят и заберут ее отца, а может, и всю семью. Йойо представляет себя в тюремной камере. Она будет сидеть там, как Фелисидад, маленькая канарейка мамиты, в своей клетке. Охранники станут просовывать в камеру ружья, так же как Йойо иногда тычет канарейку палочками, когда никто в большом доме не смотрит. Она доводит себя до такого страха, что в глазах у нее уже стоят слезы, когда она слышит на подъездной дорожке машину и понимает, что это, наверное, что это наверняка…
– Мами здесь! – кричит она в надежде, что эта хорошая новость остановит слезы ее младшей сестры.
Мужчины переглядываются и убирают револьверы назад в кобуру.
Входит неизменно угрюмая Чуча и громко объявляет:
– Донья Лаура дома.
Уходя, она роняет мелкий порошок. Ее губы постоянно движутся, как если бы она, по своему обыкновению, недовольно ворчала себе под нос, но Йойо знает, что она нашептывает заклинание, которое сделает мужчин бессильными и умиротворенными.
Приближаясь к своей подъездной дорожке, Лаура дважды нажимает на клаксон, подавая охраннику сигнал открыть ворота, но, к ее удивлению, они уже открыты. Китаец стоит перед маленькой будкой охраны, разговаривая с мужчиной в хаки. Лаура видит впереди черный «фольксваген», и ее сердце уходит в пятки. На пассажирском сиденье рядом с ней сидит Имакулада – молоденькая деревенская девушка, которую пришлось несколько месяцев уговаривать прокатиться в автомобиле.
– Doña, hay visita[76], – говорит Имакулада.
Лаура подыгрывает ей, сдерживая дрожь в голосе.
– Да, да, гости.
Она останавливает машину и подзывает охранника.
– Qué hay, Chino?[77]
– Они ищут дона Карлоса, – напряженно говорит тот. Он понижает голос и поглядывает на Имакуладу, которая смотрит вниз на свои ладони. – Они здесь уже долго. Еще двое ждут в доме.
– Я поговорю с ними, – отвечает Лаура Китайцу, получившему свое прозвище из-за слегка раскосых глаз. – А ты иди к донье Кармен и скажи ей, чтобы позвонила дону Виктору и велела немедленно прийти и забрать свои теннисные туфли. Теннисные туфли, слышишь?
Китаец кивает. На его сообразительность можно положиться. Китаец был с их семьей целую вечность – ну разве что немногим меньше, чем Чуча, которая появилась, когда мать Лауры была беременна Лаурой. Китаец подзывает мужчину в хаки, и тот, бросив сигарету на лужайку за своей спиной, подходит к машине. Здороваясь с ним, Лаура видит, как Китаец направляется через лужайку к дому дона Мундо.
– Донья, простите, что вот так запросто к вам заглянули, – говорит мужчина с фальшивой вежливостью, которую будто усердно выжимают из тюбика. – Нам нужно задать доктору Гарсиа несколько вопросов, а в клинике нам сказали, что он дома. Ваш мальчик (мальчик! Китайцу уже за пятьдесят) говорит, что доктора еще нет, так что мы дождемся его прихода. Он наверняка уже в пути… – Мужчина поднимает взгляд к небу, прикрыв глаза ладонью: солнце прямо у него над головой, полдень, время обеда, время, когда каждый мужчина должен сесть за свой стол, преломить хлеб и прочитать благодарственную молитву Богу и Трухильо за изобилие, царящее в стране.
