Текст книги "Тарский горячий твой (СИ)"

Автор книги: Хельга Дюран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

30. Иван

Я даже не сразу понял, что происходит. Слова ударили по ушам, но мозг отказывался их обрабатывать. Только что было обычное утро. И вдруг – вот это.

Я обернулся на Ирину. Лицо бледное, глаза расширены, голос дрожит. Не истерика, нет. Она не из тех, кто орёт. У неё всё по-другому. Точнее. Тише. Но от этого сильнее.

– Какие вещи? – спросил я, уже чувствуя, как внутри поднимается напряжение. Где-то под рёбрами заворочалось что-то тяжёлое, липкое.

– Колье. Моё колье с сапфирами. И духи. Я привезла их из Парижа. Я точно помню, что оставляла их в спальне на столике. Вчера вечером ещё видела.

Я автоматически перевёл взгляд на Юлю. Она стояла у стола. Слишком спокойная. Руки не дрожат, лицо ничего не выдаёт, только глаза чуть шире обычного.

– Может, вы просто… – начала она.

– Я не просто! – перебила Ирина. Голос сорвался на высокой ноте, но тут же вернулся в норму. Контроль. Она всегда держит контроль. – Я дура какая-то, по-твоему?

Я поморщился. Мне не нравился этот тон. Не нравилось, как всё это развивается. Но я уже чувствовал – сейчас не получится просто закрыть тему, хоть бы без полиции разобраться, вот было бы уже хорошо.

– В доме кроме нас кто был? – тихо спросила Ира.

Я сжал челюсть. Никого. Только мы трое. И это было хуже всего. Потому что вариантов вообще не оставалось. Либо она сама переложила вещи и забыла, либо… либо действительно кто-то взял.

– Ира, подожди…

– Чего подожди? – она повернулась ко мне. В глазах блестели слёзы, выдававшие степень её расстройства. – У меня пропали вещи, Ваня. Это нормально? Ты предлагаешь мне просто закрыть на это глаза?

Я провёл рукой по лицу. В голове шумело. Не нормально. Но и делать выводы вот так – тоже не нормально.

Я посмотрел на Юлю. Она смотрела прямо, не отводя глаз. В них горел какой-то странный огонь – не страх, не вина. Что-то другое. Решимость?

– Вы хотите сказать, что это я? – спросила она.

Ирина не сказала «да». Она вообще ничего прямо не сказала. Только опустила глаза. Вздохнула. Тяжело, с сожалением.

– Мне очень не хочется так думать…

И вот это было хуже прямого обвинения. Я это видел и понимал. Она не выдвигала обвинений, она просто намекала, оставляя пространство для сомнений. А сомнения – это самое страшное. Они разъедают доверие быстрее любой лжи.

– Но вы именно это и говорите, – Юля уже не сдерживалась. В голосе появились металлические нотки.

– Я говорю, что вещи не могли исчезнуть сами.

Я чувствовал, как у меня начинает гудеть в голове. Они обе говорили правду или обе врали. И я стоял между ними, как последний мудак, и не мог понять, где правда, где ложь, где моя вина, а где чужая.

– Давайте без истерик, девочки? – сказал я. И сам понял, что сказал плохо. Не так. Слишком резко.

Ирина тут же зацепилась:

– Без истерик? У нас в доме вор, Ваня!

Я сжал зубы. Она давила. Тонко. Точно. Я это видел, но и игнорировать это не мог. Потому что, если женщина говорит, что у неё пропали вещи, а в доме три человека, ты не можешь просто отмахнуться.

– И вы не придумали ничего лучше, чем обвинить сразу меня? – Юля шагнула вперёд. Её голос окреп. – Как вы смеете? Вы...

– Надо проверить всех, – перебила её Ира.

Я уже знал, что это будет точка. Та самая, после которой ничего не останется прежним.

Юля посмотрела на меня. Долго. Внимательно. И в её взгляде я прочитал всё: и надежду, и страх, и какой-то немой вопрос: «Ты со мной? Или с ней?»

– Вы серьёзно? – спросила она.

Я молчал. Потому что, если скажу «нет», я автоматически становлюсь на её сторону. Если скажу «да» – предаю её.

– Юля… если ты ничего не брала, это легко выяснить, – сказал я. – Ты же не против, если мы осмотрим твою комнату?

И в этот момент понял, что уже сделал выбор. Не в её пользу.

Она рассмеялась. Коротко. Горько. Так, что у меня внутри всё перевернулось.

– Всё понятно.

И пошла. Быстро. К двери. Даже не взглянула на меня.

Я сразу понял – всё плохо. Очень хуёво. Внутри всё оборвалось.

– Юля…

Но она уже ушла в свою комнату. Мы пошли за ней. Я – последним. И всё время думал: только бы ничего не нашли. Только бы это была ошибка. Только бы…

Дверь в её комнату была открыта. Юля стояла у стены, вжавшись спиной в обои.

– Ищите, – сказала она.

И в этот момент мне очень захотелось остановить всё это. Сказать: «Хватит, ёб вашу мать! Закрыли тему. Не надо ничего искать!». Но я не сказал, потому что Ирина уже открывала шкаф.

Она перебирала вещи Юли. Медленно. Аккуратно. Будто не хотела, но была вынуждена это делать. Я смотрел на её руки и чувствовал, как стыд обжигает всё нутро.

Потом она открыла сумку, потом – ящик комода.

И когда она замерла, я всё понял. По тому, как напряглась её спина, по тому, как она медленно, будто нехотя, запустила руку внутрь.

Она вытащила колье, потом духи.

Юля смотрела на эти вещи, как на змей.

– Я этого не брала. Я впервые вижу эти вещи.

Я ей верил. И не верил одновременно. Потому что вещи были у неё. Потому что это факт. Потому что против факта не попрёшь. Но внутри, где-то глубоко, что-то кричало: «Она не воровка. Не может быть».

– Объясни тогда, как это оказалось в твоей комнате, – потребовал я. И услышал, как у меня голос стал чужим. Холодным. Таким, каким я говорю с провинившимися рабочими.

Она сорвалась. По-настоящему. Вся её сдержанность, маска спокойствия – всё полетело к чертям.

– Хотите правду, Иван Петрович? Давайте правду! – Её голос звенел, ломался, но она говорила. – Эта женщина– мошенница. Она приходила ко мне в Москве гадать! На сделку! На деньги! Я ей сказала одно, а она переврала всё своему мужу! Фёдор Кулясов жив! Он не умер! Он бандит! Он мне угрожал! Он пришёл ко мне домой с людьми! Поэтому я здесь! Поэтому я сбежала из Москвы!

Я слушал и не верил. Не потому что не хотел ей верить. А потому что это звучало… нереально. Слишком нелепо, как плохой сериал. Бандит? Угрозы? Гадалка, которая сбегает от мужа клиентки, который умер полгода назад?

Надо же такое придумать!

Я смотрел на неё – на её раскрасневшееся лицо, на слёзы, которые она не вытирала, на дрожащие губы, – и не мог сложить это с той Юлей, которую видел каждый день. Которая варит мне суп. Которая смеётся с Яшей. Которая засыпает на диване от усталости. Которая с такой душой выполняла свои обязанности домработницы.

Или это тоже была игра?

Ирина тихо сказала:

– Это бред… У неё истерика. Она пытается выкрутиться. Ваня, ты же видишь – она запуталась. Теперь выдумывает какие-то кошмары про моего покойного Феденьку...

Я перевёл взгляд на Ирину. Её лицо было бледным, испуганным.

Я стоял и чувствовал, как меня разрывает. С одной стороны – факты. Железные, неопровержимые. Вещи нашли у неё. Она не смогла объяснить, как они там оказались. С другой – она. Живая. Настоящая. Та, от которой у меня внутри всё переворачивалось, стоило только о ней подумать.

И я не выдержал.

– Я не знаю, кому верить, – признался я.

И сразу пожалел. Потому что по лицу Юли всё стало понятно. Будто я ударил её, будто выключил свет.

Я её потерял.

Она не стала спорить. Не стала доказывать. Не стала кричать, что я дурак, что она ничего не брала, что я должен ей верить.

– Всё понятно, – сказала она и начала собирать вещи.

Спокойно. Методично. Сложила косметику, свитер, телефон в пакет.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё опускается. Как будто земля уходит из-под ног.

– Юля, не делай глупостей…

– Это ты сейчас сделал глупость. Ни на минуту здесь больше не останусь!

Она даже не смотрела на меня. Смотрела в пакет, проверяла, ничего ли не забыла.

Я подошёл к Юле. Взял её за плечи. Осторожно, боясь сделать ещё хуже.

– Я тебя никуда не отпущу!

Она сбросила мои руки. Спокойно. Без злости. Без истерики.

– Ой, давай без этого? – брезгливо скривилась она. – Не надо. Оставайся с ЭТОЙ, которая делает из тебя Иванушку Дурачка!

Она пошла к двери. Я – за ней. В голове была каша из мыслей, но одна билась сильнее остальных: «Останови! Скажи что-нибудь! Не дай ей уйти».

Но слова не шли.

Она уже надела куртку, ботинки, шапку. Потянулась к ручке двери.

– Юля… Я тебя отвезу! Подожди!

И в этот момент за спиной раздался звук. Резкий. Глухой.

Я обернулся. Ирина стояла у стены, прижавшись к ней плечом. Лицо белое, глаза закатились, рука тянется к виску.

– Ваня… – прошептала она и осела на пол.

– Чёрт!

Я рванул к ней. Упал на колени, подхватил её голову, приподнял.

– Ира! Эй! Смотри на меня!

Она почти не реагировала. Дыхание сбитое, поверхностное. Пульс слабый, но есть. Веки дрожат, но глаза не открывает.

Я оглянулся на дверь – Юли уже не было.

Блять!

Я подхватил Иру на руки, отнёс в гостиную, уложил на диван. Она схватила меня за руку.

– Не уходи… Посиди со мной, Ванечка...

Я сел на край дивана, держал её за руку, смотрел в одну точку и чувствовал, как внутри всё рушится.

Это пиздец, товарищи!

31. Юля

Вернулась я к тёте Тане ровно с тем, с чем ушла – с пакетиком, блять.

А ещё с разбитым сердцем, помятой гордостью и пустотой внутри. Так было пусто, что эхо гуляло по всем закоулкам души и не находило ни одной живой опоры.

Тётя Таня, слава богу, ещё не ушла на работу, поэтому открыла дверь почти сразу. Увидела меня, и только брови вверх дёрнулись.

– Юлька?

Я шагнула в дом, поставила пакет на пол и вдруг осознала, что если она сейчас начнёт что-то спрашивать, я либо разревусь, либо скажу что-нибудь такое, после чего мне самой станет противно. Про Маркова, про Ирину, про это дурацкое колье, которое я в глаза не видела, про то, как он смотрел на меня с сомнением. И сомнение это убило всё.

Но тётя Таня ничего не спросила. Она только посмотрела на меня внимательно и тихонько вздохнула.

– Разувайся, – сказала она спокойно. – Щас чай поставлю.

И всё.

Ни «что случилось». Ни «почему вернулась».

Просто чай. Просто тепло. Просто крыша над головой, которая не требует платы.

Я села за стол поближе к печке, чтобы погреться, но вдруг поняла, что замёрзла не снаружи, а внутри. Мороз ушёл, а холод остался.

Про зарплату я даже думать не стала.

Спрашивать? Заикаться? Напоминать, что я там вообще-то работала? Готовила, убирала, дом ему оживила, ёлку нарядила, медведя кормила, свечи зажигала, терпела эту курицу Кулясову, а он...

Нет. Не смогу.

Гордость, конечно, вещь дурацкая. Её не поешь, ею за квартиру не заплатишь. Но именно она сейчас держала меня в вертикальном положении. Скажи я хоть слово про деньги, и будто сама признаю, что была там просто прислугой. Что всё, что между нами было, – поцелуи, взгляды, его руки на моей талии, – ничего не стоит. Просто работа. Профессиональные услуги.

А я была не только этим. Я была живой девушкой, настоящей, влюблённой. И от этого ещё больнее. Потому что влюблённость не закроешь в табеле учёта рабочего времени и не пришьёшь к зарплате.

Тётя Таня поставила передо мной тарелку с омлетом – пышным, жёлтым, с зеленью. Рядом – кусок тёплого хлеба. Чай в большой кружке с кошками.

– Ешь, милая, – сказала коротко.

Я кивнула.

Отломила кусочек хлеба. Прожевала. С трудом. Будто во рту не еда, а трава. Омлет пах аппетитно, но вкуса я не чувствовала. Только горечь где-то в горле, которая не давала глотать.

Тётя сидела напротив, не лезла. Только иногда бросала на меня короткие взгляды.

– Я на работу, – сказала она, застёгивая тёплый жилет. Серый, вязаный, с большими пуговицами. – Ты полежи. Кошек корми. И не накручивай себя раньше времени.

Я усмехнулась. Криво. Горько.

– А позже времени можно?

– Позже – пожалуйста. После шести вечера, когда я приду. Вместе покрутим.

И ушла. Топнула валенками на крыльце, хлопнула дверью, и дом сразу стал тихим. Как будто даже кошки поняли: не время сегодня устраивать скачки по подоконникам и драть диван.

Я сидела на кухне и смотрела на телефон. Чёрный, плоский, холодный.

Он молчал. Конечно, молчал.

А я всё равно ждала. Каждую секунду, каждый вздох. Вот сейчас завибрирует. Вот сейчас появится его имя. Вот сейчас он скажет своим низким, хмурым голосом, от которого у меня внутри всё переворачивалось: «Юля, вернись. Я ошибся». Или хотя бы: «Юля, нам надо поговорить». Или даже так: «Я всё узнал. Прости».

Но телефон лежал на столе чёрной, равнодушной плиткой. Ни одного уведомления. Ни одного пропущенного. Ни одного намёка на то, что он вообще вспоминает о моём существовании.

32. Юля

Время шло к Новому году, но для меня оно будто остановилось. У тёти Тани тоже была маленькая ёлочка, и дом украшен, но настроение было совершенно непраздничным.

Мы лепили с ней манты, а я думала только о нём.

Об Иване. О том, как он стоял в дверях моей комнаты, сжав челюсти, с побелевшими костяшками, и смотрел на меня так, будто сам себе противен. О том, как сказал это своё мерзкое, трусливое, убийственное: «Я не знаю, кому верить».

Не знает он.

Конечно.

Очень удобно.

Одна – красивая аферистка в шёлковом халате, с глазами бедной сиротки и голосом, который умеет плакать по заказу. Вторая – бывшая гадалка, бездомная беглянка, у которой в ящике комода нашли чужое колье. Логика, мать её. Железобетонная.

Только сердце, видимо, у него тоже железобетонное.

Трус. И дурак.

Они – идеальная пара. Она мошенница, он идиот. Пусть живут долго и счастливо. Пусть она обведёт его вокруг пальца, вытянет у него все деньги, а потом уедет обратно в Москву, к мужу. А он останется один. В своём идеальном доме. (Если Ирка ему дом оставит, конечно). С ёлкой. С медведем.

Сейчас Яша у него живёт, потом он будет жить у Яши. Берлогу вместе выкопают. Иван любит лопатой махать.

После ужина я легла на диван, подтянула ноги, укрылась пледом, который пах нафталином и тётиной любовью. Полежала минут десять. Встала. Снова посмотрела на телефон. Ничего. Чёрный экран, как бездна.

Наверняка Ирина уже присосалась к нему своими губищами? Сидит у него на коленях в этом своём шёлковом халате, шепчет своим сахарным голосом, что она бедная, одинокая, раненая, что никто её не понимает, кроме него. А он гладит её по волосам и думает, какой он благородный мужчина! Какой надёжный! Какой правильный и опупенный!

Меня аж передёрнуло. В груди заныло. Ревность – гадкое, липкое чувство. Оно не делает больно. Оно разъедает изнутри, как кислота.

– Да подавитесь вы друг другом, – прошипела я в пустоту.

Кошки как по команде спрыгнули с дивана и ушли, гордо задрав хвост. Видимо, даже им было неловко слушать мои приступы великодушия.

Телефон зазвонил так резко, что я чуть не уронила его на пол. Сердце подскочило в горло, забилось где-то в висках. Я схватила трубку, даже не глядя на экран, прижала к уху, не дыша.

– Да?

– Юлька, ты чего такая бодрая? – весело спросила Машка.

Я медленно закрыла глаза, выдохнула.

Господи, конечно, это не он. Он никогда не позвонит. Он будет молчать, переваривать, убеждать себя, что поступил правильно. Он – мужик. У них так принято: не звонить, не писать, делать вид, что ничего не случилось, что всё под контролем.

– Маш, привет.

– Ну чё, когда уже? – затараторила она, не замечая моего грустного голоса. – Мы с Алёнкой тебя ждём, вообще-то. Она уже третий день ноет, что ей надо срочно погадать на этого своего нового, а я хочу на мужика своего ещё раз расклад сделать. Ты нас когда примешь, звезда?

У меня на секунду всё внутри как-то даже опало. Не от злости на Машку. От контраста. Вот у людей жизнь простая: подруга, расклад, мужик, сплетни, сериалы. А у меня тут бандиты, предательства и дом, из которого меня выставили как воровку.

– Маш, я… – сказала я и замялась.

Куда я их позову? К тёте Тане, что ли? В этот маленький деревянный дом, где всё в кошках?

Нет уж.

– Я заболела, – соврала я быстро. – Температура, горло, всё как положено. Как оклемаюсь, позову вас обязательно.

– Ой, блин, серьёзно? – Машка сразу посерьёзнела. – Сильно прям болеешь?

– Да не, жить буду. Меня не так просто уложить.

– Ну ты это… Юльчик, лечись давай. Чай с малиной, секс с мужчиной, всё такое. И не пропадай, ладно?

Мы попрощались. Я положила телефон и долго смотрела в одну точку – на потолок, где медленно ползла тень от пролетевшей за окном вороны.

Мужики все тупые. Вот и всё, наверное. Простая формула, которая объясняет очень многое. Иван тупой. Трус. Дурак. Предатель. Я повторяла это про себя, как заклинание, надеясь, что если повторить достаточно раз – раз десять, двадцать, сто, – то станет легче. Что боль уйдёт, обида рассосётся, и я смогу дышать полной грудью.

Не становилось. Потому что за всеми этими словами стояло другое. Я скучала. По тому, как он входил на кухню утром, ещё сонный, мрачный, тёплый. По его «шапку надень» и «ты поела?». По тому, как он смотрел, когда думал, что я не вижу – долго, внимательно, так, что у меня внутри всё замирало. По его рукам – широким, сильным, с мозолями, которые так странно и правильно контрастировали с нежностью его прикосновений. По его голосу – низкому, хрипловатому, от которого у меня подкашивались ноги.

И от этого самой себе хотелось врезать. Хорошенько так, чтобы в глазах потемнело. Чтобы проснулась. Потому что любить мужика, который тебя не защитил, не поверил, вышвырнул – это диагноз.

– Ну и дура ты, Пономарёва, – сказала я уже себе.

Телефон снова молчал. И чем дольше он молчал, тем яснее становилось: Марков не позвонит. Не сегодня. Не завтра. Может, вообще никогда. Он будет жить свою жизнь – с ёлкой, с Ириной, с заводом, со своей снежной лопатой, а я останусь здесь, у тёти Тани, с кошками, с омлетом на завтрак и с этим бесконечным, тягучим чувством, что красивое мне только померещилось.

Что не было ни поцелуя, ни взглядов, ни его пальцев в моих волосах. Была работа. Была горничная. Был удобный вариант, который вышвырнули, когда он перестал быть удобным.

Я свернулась на диване, подтянула колени к животу, укуталась в плед с головой. И впервые за этот день позволила себе не держать спину прямо. Не улыбаться. Не делать вид, что я сильная. Просто лежать в темноте, слушать, как тикают часы на стене, и чувствовать, как слёзы текут по щекам – тихо, беззвучно, без истерики.

Потому что тётя Таня права – накручивать себя раньше времени не надо.

Я и так всё уже потеряла, что мне этот Петрович?

33. Иван

К Юлиному присутствию я привыкал тяжело.

Сначала она меня раздражала. Своей манерой всё трогать, переставлять, комментировать. Своими дурацкими названиями для обычной еды. Своим «доброе утро, Иван Петрович», от которого у меня внутри что-то дёргалось, но я убеждал себя, что это просто непривычка.

Потом утомляла. Своей вечной энергией, своим смехом на кухне, своими разговорами с медведем, как с человеком. Я думал: ну когда она уже угомонится? Когда перестанет мельтешить перед глазами и тараторить? Когда даст мне спокойно пожить в моём собственном доме?

Потом я начал замечать, что в доме стало слишком много её. Не вещей – нет, вещей у неё почти не было. А её самой. В голосе, который звучал даже тогда, когда она молчала. В кухне, которая перестала быть просто помещением для готовки и стала чем-то тёплым, живым, родным. В запахе кофе по утрам, который она варила так, как никто до неё. В дурацких свечах, которые она везде понаставила, и я, ворчун старый, сначала их убирал, а потом перестал, потому что без них камин выглядел сиротливо. В пледе на диване, который валялся как попало, потому что она им укрывалась, когда смотрела телевизор.

А потом она ушла.

И оказалось, что к её отсутствию я привыкнуть вообще не могу.

Я просыпался утром, вспоминал, что Юли нет, и мне хотелось сдохнуть.

На кухне было тихо. Пустая столешница. Холодная плита. Молчащий чайник.

И от этой тишины хотелось материться. Громко, со вкусом, с чувством. Орать так, чтобы стены дрожали. Чтобы дом понял, что я тоже это чувствую, эту дыру, которую никто не закроет.

Но злиться нормально не получалось. Потому что злость – это хоть что-то. Это энергия. Это сила. А тут было другое. Ломка. Самая настоящая, мерзкая, взрослая ломка по человеку, которого ты ещё неделю назад пытался отодвинуть от себя подальше. Держал дистанцию. Охлаждал. Говорил себе: она просто работница, просто помощница, не смей, не лезь, не втягивай.

А теперь чувствовал себя так, будто из меня вынули часть души.

С зарплатой Юли я тянул два дня.

Не потому, что жадный и не потому, что забыл. Просто не мог решить, как это сделать, чтобы не выглядеть полным козлом. Хотя, честно говоря, я и так уже выглядел. Ещё как.

Привезти самому? Ага, конечно. Чтобы она посмотрела на меня своими зелёными глазами – спокойно, без злости, без ненависти, – и швырнула мне деньги обратно в харю. Или, что хуже, молча взяла и закрыла дверь перед носом.

Просто закрыла. И всё. Точка. Финал.

Я этого не выдержу. У меня гордости, конечно, поменьше, чем у неё, но на такое меня не хватит.

Поэтому я пошёл по пути труса. По пути, который ненавижу в других. Но для себя любимого сделал исключение.

Через Татьяну Сергеевну.

Она пришла с документами, как обычно, села в кабинете, открыла папку, поправила очки.

Я молча достал конверт из ящика стола. Положил перед ней. Потом подарочную коробку рядом.

Татьяна Сергеевна посмотрела на одно, на другое. Потом на меня.

– Что это?

– Зарплата Юли. За отработанное время. И… подарок.

– Подарок? – брови у неё поползли вверх.

– От завода. Коньки, как она хотела, – сказал я, чувствуя себя последним идиотом.

Она сняла очки, протёрла их подолом кофты, надела обратно.

– А чего сами не отдадите?

– Некогда мне.

Она открыла коробку, заглянула внутрь. Коньки лежали на белой бумаге, блестели новыми лезвиями.

– Красивые, – похвалила их Татьяна Сергеевна. – Надеюсь, мне завод премию деньгами выдаст? Или вы, Иван Петрович, всех коньками премировать решили?

– Только избранных, – успокоил я бухгалтера.

Татьяна Сергеевна кивнула. Взяла конверт, взяла коробку. Когда она ушла, я ещё долго сидел и смотрел на пустое место на столе, где стояла коробка. Как школьник, честное слово. Не мужик под сорок, который заводом управляет, десятками людей, миллионными контрактами. А пацан, который боится, что девочка не примет подарок.

Что эти бабы со мной сделали?

И ведь дело не в коньках. Дело в том, что я вообще не знал, есть ли у меня теперь право что-то дарить Юле.

Яша тоже не знал, как без неё жить, вот это было особенно издевательски.

Я и раньше подозревал, что у медведя характер лучше, чем у половины людей вокруг меня. Он не врёт, не притворяется, не строит из себя того, кем не является. Если Яша кого-то невзлюбил – это навсегда. Если полюбил – тоже.

Теперь он перестал нормально есть.

Сначала я решил – капризничает. Медведи вообще существа с характером. Потом подумал – может, приболел. Позвал ветеринара, хорошего, из Омска. Тот приехал, посмотрел, пощупал, послушал. Сказал:

– Да всё с ним нормально. Здоров, как… ну, как медведь. Он тоскует.

– Кто? Медведь?

– А ты думал, они железные? – ветеринар посмотрел на меня с таким видом, будто я спросил, а дышит ли рыба под водой. – У них тоже душа есть. И память. И привязанность.

Я стоял у вольера, смотрел, как Яша нюхает миску, поворачивается ко мне, снова нюхает и отворачивается. Он искал её. Ту, которая смеялась, разговаривала с ним, чесала за ухом и называла «толстым».

Он искал её.

– Жри давай, – сказал я Яше, подсунув миску ближе.

Он лизнул мою руку. Шершавым, тёплым языком. Но есть всё равно не стал.

– Ну и дурак.

Он посмотрел на меня так, будто хотел ответить: на себя посмотри. Вполне возможно, что именно это он и имел в виду.

С Ирой было… сложно.

Нет, не в том смысле, что она устраивала сцены или ревела по углам. Наоборот. Она после Юлиного ухода как будто даже расслабилась. Стала мягче, спокойнее. Как будто почувствовала себя хозяйкой дома.

Вот только на деле не срасталось.

Она пару раз пыталась готовить. Я честно пытался это есть.

Первый раз это была рыба. Какая-то очень нежная, по её словам, с белым соусом и зеленью. На деле она разваливалась под вилкой и пахла так, будто умерла два раза.

– Ну как? – спросила Ирина, когда я проглотил первый кусок.

– Нормально, – сказал я.

– Точно?

– Точно.

Она улыбнулась. Облегчённо. Довольно.

А я вдруг вспомнил Юлю. Её голос, когда она ставила передо мной тарелку:

– Сегодня у нас домашние медальоны в деревенском стиле, – так она называла котлеты. Или: – Это не суп. Это сибирская версия гастрономического оптимизма. Попробуйте, не пожалеете.

Чушь несусветная. Полная, откровенная чушь. Но я бы сейчас многое отдал, чтобы снова услышать эту чушь. Чтобы она стояла у плиты, напевала что-то под нос, а на плите шипела сковорода, и дом пах домом.

Второй раз Ирина сварганила пасту. С морепродуктами. Креветки были резиновые, соус жидкий, и всё вместе выглядело так, будто она нашла рецепт в глянцевом журнале и решила, что это просто.

Глядя на эту тарелку, я с тоской подумал, что Юлина авторская карбонара, после которой я чуть на унитазе не взлетел, была просто шедевром. Шедевром высокой кухни, к которому мой сибирский желудок оказался не готов.

После этого я начал либо готовить сам, либо заказывать доставку. Простую еду. Без претензий. Картошка. Мясо. Суп. Хлеб. Всё, что можно съесть и не заплакать.

И каждый раз, когда ставил тарелку на стол, думал, что с Юлей это выглядело иначе. Живее. С ней даже еда была с характером. Даже хлорку бы съел из её рук.

И я скучал по этому. Сильнее, чем хотел признавать.

Иногда мне казалось, что я схожу с ума. Потому что логика говорила одно. А влюблённое сердце – другое.

Логика говорила: ты сделал, что должен, Марков. У Юли нашли чужие вещи. Доказательства. Улики. Ласточка – женщина, которой ты обещал помочь, которую знаешь пятнадцать лет. Юля – человек с мутной историей, бывшая гадалка, которая могла и соврать, и выкрутиться, и подставить.

Всё правильно?

Только почему тогда ночью я лежу и вспоминаю не Ирину, а зелёные глаза? Почему думаю не о том, как помочь «бедной вдове», а о том, как Юля стояла в дверях с пакетом и не обернулась?

Не хлопнула дверью. Не сказала напоследок гадость. Просто вышла. И всё.

Почему, чёрт возьми, я каждый день жду звонка от Татьяны Сергеевны не из-за отчётов, а потому что она могла поговорить с племянницей рассказать, взяла та коньки или нет?

На третий день я не выдержал и позвонил сам.

– Ну? – спросил, едва она взяла трубку.

– Что «ну»? – невозмутимо ответила женщина.

– Вы передали Юле то, что я просил?

– Ну конечно, передала.

У меня внутри всё сжалось.

– И?

– Она всё взяла.

– Ничего не сказала?

– Сказала.

– Что?

– «Спасибо».

Одно слово. Простое. Вежливое. Чужое.

И почему-то от этого стало хуёво. Лучше бы Юля меня обматерила, выкинула коньки, лучше бы послала меня подальше. Вот прям к чёртовой матери.