Текст книги "Тарский горячий твой (СИ)"

Автор книги: Хельга Дюран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

26. Иван

Я понимал, что развёл у себя в доме гарем, но не думал, что это чревато пиздецом.

А он медленно подкрадывался.

Сначала были мелочи. Такие незначительные, что я списывал их на женскую сущность. Я думал: привыкнут, утрясётся, найдётся какое-то равновесие.

Идиотина.

Я видел, что мои женщины вот-вот сцепятся, чувствовал кожей. Но убеждал себя, что мне кажется.

Мы сидели с Ирой за столом. Обычный вечер. Юля принесла ужин. Запечённую рыбу с овощами, которую она, как обычно, обозвала каким-то мудрёным названием, поставила тарелки, поправила салфетки. Собралась уже уйти из поля нашего зрения, как делала всегда в последние дни. Не потому, что я просил оставлять нас с гостьей наедине, а потому что Ирина каждый раз умудрялась сделать так, чтобы Юле было неуютно оставаться.

– Юля, ты же раньше гадала людям на картах таро?

Я даже не сразу понял, что именно меня в этом вопросе зацепило. Может, интонация. Может, момент. Может, то, как она сказала «раньше», будто выкапывает что-то постыдное, давно забытое, то, что нормальный человек скрывает.

Юля замерла. Это было заметно. Рука с салфеткой остановилась на секунду, плечи чуть напряглись. Но я это увидел, потому что уже привык за ней наблюдать. Потому что за это время выучил каждое её движение, каждый вздох, каждую паузу.

– Что? – спокойно спросила она.

Ира вежливо улыбнулась.

– Ты сама рассказывала. Про карты, про клиентов, про то, как люди приходят к тебе за ответами. Мне показалось это интересным.

Я перевёл взгляд с одной на другую. Внутри что-то неприятно кольнуло.

– Это правда?

Юля посмотрела на меня.

И вот этот взгляд… Испуганный, виноватый, затравленный, немного раздражённый. Как будто её разоблачили, поймали на лжи, вытащили наружу что-то личное, что она не собиралась выносить на общий свет.

– Да, – сказала она. – Гадала.

– Серьёзно? – я нахмурился. – Типа… предсказывала людям будущее?

– Типа того, – пожала плечами она. – Люди сами хотят верить. Я просто давала им картинку, за которую можно зацепиться.

– А мне? Мне погадаешь? – заинтересовался я.

– Нет. Я больше этим не занимаюсь.

Ирина тихо вздохнула. Вздох был такой… сочувственный. Как у взрослого, который смотрит на наивного ребёнка.

– И слава богу, что ты этим не занимаешься. Я просто подумала… – она повернулась ко мне, – тебя это устраивает? Человек, который… ну… зарабатывал на доверии людей таким образом? Всё-таки это… не самая честная профессия.

Вот теперь стало неприятно по-настоящему. Не из-за того, что Юля гадала. Чёрт с ним. У каждого свои способы выживать. Я видел в своей жизни такое, что карты Таро кажутся детской игрой. А из-за того, как Ирина это подала.

Аккуратно. Красиво. С улыбкой, которая должна была означать «я беспокоюсь о тебе, Ваня». Но в воздухе сразу повисло слово. Не произнесённое, но такое отчётливое, будто она его прокричала.

Мошенница.

– Юля работает очень хорошо, – сказал я, и мой голос прозвучал жёстко.

– Я не спорю, – мягко ответила Ирина. – Просто… странно, что ты не знал. Живёте в одном доме, а она скрывала.

Юля усмехнулась. Коротко. Сухо.

– А вы всё про меня знаете?

– Нет, – спокойно сказала Ирина. – Но я не скрываю, чем зарабатывала.

– Да ну? – тихо бросила Юля. И в этом «да ну» было столько невысказанного, что воздух между ними снова натянулся, как струна.

Я почувствовал это. Физически. Как напряжение перед грозой. Как запах озона в воздухе.

– Хватит, – сказал я. – Мы не на допросе.

Юля посмотрела на меня.

И в её взгляде мелькнуло что-то новое. Не обида. Не злость. Разочарование. Такое тихое, глубокое, от которого становится стыдно, даже если ты не понимаешь, в чём виноват.

Она кивнула.

– Как скажете.

Развернулась и вышла. Бесшумно. Даже половицы не скрипнули.

Я проводил её взглядом. Дольше, чем следовало. И внутри осталось неприятное, липкое ощущение. Как будто что-то треснуло. Не сломалось, но уже не было цельным. Как будто я предал Юлю.

Ира взяла меня за руку.

– Я просто волнуюсь за тебя, Ваня. Ты слишком доверчивый.

Я кивнул. Не глядя на неё.

Тогда она решила зайти с другой стороны.

– Вань… – тихо сказала она.

Я посмотрел на неё.

– Что?

Она опустила глаза. Долго молчала. Потом заговорила, и голос у неё дрожал – не притворно, нет. По-настоящему.

– Мне очень тяжело сейчас. Ты даже не представляешь, как тяжело.

Я ничего не ответил. Ждал.

– После смерти Фёдора всё рухнуло, – продолжила она. – Я даже не представляла, сколько у него долгов. Кредиты, какие-то вложения, сделки, о которых я ничего не знала. Люди приходят, требуют деньги, показывают бумаги, угрожают… Я в этом ничего не понимаю. Он всегда всё сам решал.

Я напрягся.

– Долгов? Угрожают?

– Да, – она кивнула, и в уголках глаз блеснули слёзы. – Я не хотела тебе говорить. Не хотела, чтобы ты думал, что я приехала… ну, знаешь. Ради денег.

Она замолчала. Вытерла глаза тыльной стороной ладони. Жест был совсем не её – не аристократичный, не ухоженный, не выверенный. Просто женский.

– Мне просто некуда идти, Ванечка. Я приехала к тебе, потому что ты… ты единственный, кому я могу доверять. Единственный, кто меня не бросит.

Вот теперь это было серьёзно.

Я смотрел на неё и видел не ту девушку из общаги, не ту женщину, которую я идеализировал столько лет. Я видел человека, который оказался в жопе по самые уши. Который потерял всё. Который приехал ко мне, потому что больше некуда. Потому что я – последняя надежда.

И просит помощи.

– Ты могла сказать раньше, – сказал я. Голос прозвучал глухо.

– Я не хотела тебя грузить. Ты столько для меня сделал уже. Дом, забота… Я боялась, что если скажу, ты подумаешь, что я приехала только за этим.

Она поднялась из-за стола и приблизилась. Очень осторожно. Положила руку мне на плечо. Пальцы у неё были холодные.

– Я не прошу многого, Вань. Просто… чуть-чуть времени. Чтобы встать на ноги. Разобраться с долгами. Найти работу. Я не хочу сидеть у тебя на шее, честно. Просто дай мне немного времени.

Я выдохнул. Долго. Тяжело.

– Я помогу, конечно.

Она подняла глаза. В них был свет. Не тот, который бывает у женщин, когда они счастливы. А тот, который бывает, когда они знают, что не утонут. Что есть берег. Что кто-то держит.

– Правда?

– Да. Разберёмся с твоими долгами. Не всё сразу, но помогу.

Ирина улыбнулась.

И вот эта улыбка была настоящей. Не той, которой она улыбалась раньше, а тёплой, живой, такой, какой я её помнил.

Она обняла меня. Прижалась. Я чувствовал её тепло, её запах, её руки, обхватившие мою шею.

И в этот момент я осознал, что мною манипулируют сразу две женщины, а я не в состоянии оказывать сопротивление.

27. Иван

На следующий день Ира стала другой.

Мягче. Тише. Чаще оказывалась рядом. Чаще касалась.

– Ты устал? – спрашивала она, когда я выходил из кабинета. – Может, чай? Я принесу.

– Ты опять без шапки ходил, – качала головой, когда я возвращался со двора. – Простудишься.

– Вань, ты сегодня мало ел, – ставила передо мной тарелку, даже когда я не просил.

Любой мужик сказал бы: забота, внимание, любовь.

Я чувствовал: стратегия.

И всё равно… это работало. Потому что она знала, что мне нужно. Знала мои слабые места. Знала, что я не умею быть грубым с тем, кто ко мне тянется. Знала, что я всегда был хорошим. Слишком хорошим.

Но работало это не так, как она хотела.

Потому что я всё равно отвлекался. На Юлю.

Она смеялась с Яшей, когда он пытался стащить у неё миску с кормом. Стояла в своей старой куртке, шапка набекрень, лицо раскраснелось от мороза, и она была такая живая, такая настоящая, что я замирал в дверях и смотрел.

Волосы девчонки развевались на ветру, щёки горели, она запрокидывала голову, смотрела на падающий снег, и в её глазах было что-то детское, восторженное, такое, чего я никогда не видел у Ирины.

Я смотрел украдкой на Юлю и злился.

На себя. На неё. На то, что не могу перестать. На то, что чем больше Ирина давила, тем сильнее меня тянуло туда, где Юля. На то, что я, взрослый мужик, который всё в этой жизни построил сам, не могу справиться с собственными чувствами.

Позвонил мой дружбан Саня.

– Ну что, – заржал он в трубку. – Когда ты меня познакомишь со своей Ласточкой? Я уже заждался.

Я замялся, не зная, что и говорить.

– Вань? Ты там? Чего молчишь?

– Да не знаю пока.

– В смысле не знаешь? Ты же её привёз уже? Живёт у тебя?

– Привёз. Живёт.

– И? Какая она? Красивая, поди? Вся из себя столичная?

Я заглянул на кухню. Юля стояла у плиты, что-то помешивала. Ирина сидела за столом, пила кофе, смотрела в телефон. Две разные жизни в одном помещении. Две женщины. Одна – моё прошлое. Другая – моё настоящее.

– Потом, – сказал я. – Позже.

– Ты чё, прячешь её? – засмеялся Саша. – Боишься, отобью?

– Перезвоню, Сань. Обсудим позже.

Я сбросил.

И понял одну неприятную, холодную вещь: я не хочу никому показывать Ирину. Потому что сам не понимаю, кто она для меня сейчас. Потому что если я назову её «своей женщиной», то придётся объяснять, почему я с ней не сплю. Если «гостьей», то почему она ведёт себя как хозяйка. Если «никем» – какого хуя я до сих пор не отправил её обратно в Москву.

И ещё хуже – я понимаю, кто для меня Юля.

И это понимание пугало больше, чем любые долги Иры.

Вечером я подкараулил Юлю на кухне, когда она готовила что-то к завтрашнему утру.

– Что-то хотели, Иван Петрович? – спросила она, не оборачиваясь.

Я подошёл ближе. Так близко, что почувствовал её запах: аромат цветов, ванили и хлеба. У меня внутри всё замерло, а потом перевернулось, проваливаясь в ширинку.

– Ты злишься?

Она хмыкнула. Коротко. Невесело.

– С чего бы?

– Из-за вчерашнего.

Она подняла на меня глаза, и вот тут меня окончательно накрыло.

Зелёные. Живые. Без игры. Без масок. Без той вежливой холодности, которой она отгораживалась от Ирины. Только усталость. Только боль. Только она. Настоящая.

– Я не злюсь, – сказала она. – Просто не люблю, когда меня выставляют клоуном.

– Я тебя не выставлял.

– Вы промолчали.

– Я не знал, как реагировать.

– Теперь знаете?

Мне так стыдно стало, что я теперь жалел, что промолчал вчера и не заступился за Юлю. Хозяин я в этом доме, или хуй собачий?

– Что ты хочешь на Новый год? – сменил я тему. – Не знаю, что тебе подарить.

В глазах Юли мелькнуло удивление. Я думал, она скажет, что ей ничего от меня не нужно, как делают все обиженные женщины, но девушка меня удивила в свою очередь.

– Коньки, – сказала она тихо.

– Коньки?

– Я в детстве каталась, – она пожала плечами, будто извинялась. – Давно. Ещё до того, как в Москву переехала.

Я кивнул. Это было так неожиданно – не духи, не украшения, не фены там модные.

Она стояла напротив. Я видел, как она дышит. Как двигается её грудь под тонкой тканью футболки. Как пульсирует жилка на шее. Как она смотрит – прямо, открыто, без страха.

Я не помню, кто сделал первый шаг. Может, я. Может, она. Мы просто оказались слишком близко, и воздух между нами исчез. Я чувствовал её дыхание, тёплое, прерывистое, чувствовал, как дрожат её ресницы, касаясь моих скул. Её пальцы легли мне на затылок, запутались в волосах, притягивая ближе. И я сдался.

Обхватил её лицо ладонями и впился в сладкие губы. Юля ответила не робко, а так, будто тоже ждала этого, будто всё, что было до этого, не имело значения.

Я чувствовал её вкус. Её запах. Её дыхание, смешавшееся с моим. Мои руки скользнули по её спине, прижимая к себе, и я почувствовал, как она выгнулась навстречу, как её пальцы вцепились в мою рубашку, сминая ткань.

Поцелуй был короткий. Резкий. Как вспышка. Как удар.

– Юля, – выдохнул я в её губы. И это было всё, что я мог сказать.

Она ответила стоном – тихим, сдавленным, от которого у меня всё внутри завязалось в тугой, болезненный узел.

Я хотел её. Так, что темнело в глазах. Так, что забыл, где мы, кто мы, что между нами есть что-то ещё, кроме этого поцелуя.

И в этот момент за спиной скрипнула дверь.

Мы отпрянули одновременно.

Я обернулся.

Ирина стояла в дверях. Смотрела. Молча.

И всё было понятно без слов. Её лицо было белым. Губы сжаты в тонкую линию.

Слишком близко. Слишком очевидно.

Она повернулась и ушла. Не сказав ни слова. Не хлопнув дверью. Просто исчезла в коридоре, растворилась в полумраке дома.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя на губах вкус Юли, чувствуя, как бьётся сердце, как кровь шумит в ушах.

Юля отошла к окну. Спина прямая, плечи напряжены. Не оборачивается.

– Идите к ней, – сказала она тихо.

– Юля…

– Идите. Она ждёт.

Я посмотрел на неё. На её затылок, на руки, которые она сцепила на груди, на то, как она вся сжалась, будто защищаясь.

Мало было у меня проблем? Я создал ещё одну. Да такую, из которой просто так не выйти. Потому что я не хочу идти к Ирине. Потому что я хочу остаться здесь. Потому что единственная женщина, которую я хочу сейчас, стоит у окна и делает вид, что ей всё равно.

Я сделал шаг к ней.

– Юля…

– Иван Петрович, – голос её был тихим, но твёрдым. – Не надо. Вам нужно поговорить с ней, – сказала она. – А мне… мне пора.

– Куда?

– В свою комнату. Где мне и положено быть.

В её голосе не было злости. Только усталость. И какая-то горькая, взрослая мудрость, от которой у меня заныло в груди.

Она вышла.

Я остался один. В кухне, где пахло хлебом и её духами.

Где-то наверху, в своей комнате, Ирина ждала объяснений. Где-то в гостевой спальне Юля, наверное, сидела на кровати, смотрела в стену и думала, что я чмошник, который ничего не может решить.

И была права, потому что я стоял здесь и не знал, куда идти.

28. Юля

После поцелуя я не спала почти всю ночь.

Сначала лежала, уставившись в потолок, и пыталась убедить себя, что ничего особенного не случилось. Ну подумаешь, поцеловались. С кем не бывает? Взрослые люди.

У меня в Москве были клиентки, которые так успокаивали себя после того, как спали с мужьями подруг. «Это просто секс», «ничего не значит», «мы просто расслабились». Я всегда знала, что они врут. И сейчас я врала так же бездарно.

Потом перевернулась на бок и поняла, что вру сама себе так же убедительно, как Ирина врала Ивану про своё вдовство. Ничего случайного там не было. Ничего простого. Ничего такого, что можно было бы выбросить из головы утром.

Я до сих пор чувствовала его руки. Широкие, сильные, с этими мозолями на ладонях, которые так странно и правильно контрастировали с нежностью его прикосновений. Чувствовала его дыхание на своей шее – горячее, сбивчивое, не такое, каким он дышит, когда спокоен. Чувствовала, как его пальцы запутались в моих волосах, как он притянул меня к себе.

Я провела рукой по губам. Они всё ещё помнили вкус Ивана. Горечь кофе и чего-то чисто мужского, острого, такого, от чего у меня внутри до сих пор всё переворачивалось, стоило только закрыть глаза.

А потом – как он резко отшатнулся. Будто испугался самого себя. И вот это пугало уже меня. Потому что, если бы он просто хотел меня, всё было бы проще. Грязнее, циничнее, но проще. Можно было бы списать на похоть, на то, что он мужик, у него гормоны, у него эта его "подруга" не даёт, а я под рукой.

Но он отшатнулся. Испуганно. Словно впервые в жизни потерял контроль. И это значило, что всё серьёзно. Что он не просто хочет меня, что он что-то чувствует.

Я села на кровати, обхватила колени руками. В комнате было темно, только луна светила в окно, разливая по полу холодный, синеватый свет. Дом спал. Ирина спала где-то там, за стеной, в своей идеальной спальне, с идеальным лицом и идеальной ложью на губах. Иван спал – или не спал, страдая, как и я – в своей огромной кровати, где, наверное, пахнет деревом и им.

А я сидела и думала о том, что меня как будто разорвало на две части. Одна хотела утром сделать вид, что ничего не было. Улыбнуться вежливо, налить всем кофе, спросить, как спалось, и делать вид, что моё сердце не разбито вдребезги его молчанием.

Вторая – схватить его за грудки, тряхнуть как следует и сказать: «Ты вообще понимаешь, кто у тебя под боком? Ты хоть знаешь, что эта твоя Ирина – не несчастная вдова, а хитрая тварь, у которой муж жив, здоров и вполне способен приехать сюда со своими отморозками? Ты хоть понимаешь, что я здесь не случайно, что я сбежала от её мужа, который меня убить обещал? И что ты, чёрт возьми, должен сделать выбор, потому что я больше не могу делить тебя с прошлым, которое тебя не стоит?»

К рассвету победила вторая.

Не из благородства, не потому что я вдруг решила спасти Ивана ценой собственного сердца. Нет. Просто я слишком хорошо знала таких, как Ирина. Я раскладывала карты для таких женщин. Я смотрела в их холодные, расчётливые глаза и видела, как они строят свои маленькие империи на чужих слабостях. Сегодня она улыбается. Завтра подставит. Послезавтра сделает вид, что тебя никогда не было. И если я сейчас промолчу, если позволю страху и гордости заткнуть мне рот, Иван потом будет смотреть на меня так, будто я его тоже обманывала.

А я не хотела, чтобы он когда-нибудь ставил меня с ней в один ряд. Я не идеальна. Я гадалка, я беглянка, я никто в этом городе. Но я честна с ним, даже когда больно, даже когда страшно, даже когда каждое слово стоит мне кусочка души.

Я встала рано. Голова тяжёлая, глаза щиплет, внутри всё как после затяжной температуры – ломает, но уже не так сильно. Накинула халат поверх футболки, в которой спала, собрала волосы в высокий хвост, чтобы не лезли в лицо. Умылась ледяной водой. Она обожгла щёки, заставила кровь бежать быстрее. Посмотрела в зеркало. Лицо бледное, под глазами круги, губы сухие.

Всё. Сейчас пойду и скажу Ивану правду, а дальше хоть трава не расти.

Я спустилась на кухню и включила чайник. Красная кнопка загорелась, вода внутри загудела, зашевелилась. Я достала одну кружку, потом передумала и достала сразу две. Потому что знала: он придёт. Не потому, что я гадалка, не потому что у меня открылся дар экстрасенса, а потому что чувствовала. Потому что между нами уже была какая-то странная, немая связь, которая работала без слов.

Иван вошёл через пару минут. Как будто я его вызвала мысленно. В домашней одежде. Волосы растрёпаны, глаза красные, лицо помятое, с тенью щетины. Тяжёлое лицо человека, который тоже толком не спал, который тоже ворочался и думал – было приятно осознавать, что ему тоже не всё равно на наши зарождающиеся отношения.

Мы замерли оба. На секунду. Будто вернулись во вчерашний момент. Слишком близко, слишком поздно, слишком не вовремя. Только сейчас между нами было не напряжение поцелуя, а что-то другое.

Ожидание. Страх. Надежда.

29. Юля

– Доброе утро, Иван Петрович, – сказала я первая. Голос прозвучал ровно. Молодец.

– Доброе, Юленька.

Он прошёл к столу, сел на своё место – то, где всегда завтракал. Провёл ладонью по лицу, размазывая остатки сна. Я поставила перед ним кружку. Кофе заварила крепкий, как он любит, с горчинкой.

Он кивнул.

И снова эта дурацкая пауза. Тишина, в которой можно было услышать, как снежинки бьются в стекло.

Кажется, мы оба собирались начать одновременно.

– Иван Петрович, я хотела… – сказала я.

– Юля, я хотел… – сказал он.

Мы замолчали и одновременно посмотрели друг на друга. В его глазах я увидела то же, что чувствовала сама: неуверенность, сомнение, страх сделать не тот шаг. Я бы, наверное, даже рассмеялась, если бы внутри не было так паршиво.

– Говорите, – сказала я.

– Нет, ты.

Я поставила ладони на столешницу, чтобы не выдать дрожь в пальцах. Вдохнула глубоко, как перед прыжком в воду.

– Я хотела рассказать вам кое-что про Ирину.

Его лицо сразу изменилось. Не сильно, но я заметила. Мышцы напряглись, скулы заострились, взгляд стал жёстче, внимательнее. Он собрался. Насторожился. Как будто знал, что сейчас услышит что-то, что перевернёт всё.

– Я тоже хотел кое-что сказать тебе про Ирину, – ответил он после короткой паузы. Голос низкий, глухой.

У меня сердце ухнуло вниз. Забилось где-то в горле, мешая дышать.

– Что именно?

Он не отвёл взгляда. Серые глаза смотрели прямо, открыто, без привычной маски директора завода.

– Это касается не только тебя. Нас троих. Поэтому надо, чтобы она тоже была здесь. Пора кое-что прояснить. Дальше так жить невозможно. Я хочу сделать важное объявление, расставить все точки над i.

У меня внутри всё похолодело.

Нас троих?

Что он хочет сказать? Что они решили? Что он выбрал её и теперь мне красиво объяснят, где моё место? «Юля, ты хорошая девушка, но…» Я это «но» слышала уже миллион раз. Или наоборот – он сам что-то понял? Что-то раскусил? Связал факты, которые я ему по кусочкам подбрасывала?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

– Иван, послушайте…

– Юля, я…

Он тоже не знал, с чего начать. И это было видно. Для человека, который обычно говорит коротко и по делу, Иван Петрович сейчас выглядел почти растерянным. Слова застревали у него в горле, он сжимал кружку так, что костяшки побелели.

Я впервые подумала: может, не всё так плохо? Может, он и сам что-то почувствовал? Что-то понял? Что-то связал?

Может, он не слепой? Может, он видел, как Ирина косилась на меня? Как она говорила со мной свысока? Как её фальшивая улыбка отравляла всё вокруг?

Я уже набрала воздух, чтобы сказать всё сразу: про гадание, про Фёдора, про то, как Ирина пришла ко мне в Москве, как потом её муж явился с угрозами, как я бежала сюда, думая, что Тара – единственный город, в котором я могу затеяться, и в этот момент в коридоре послышались быстрые шаги.

Не просто шаги – топот. Так бегут, когда что-то случилось. Когда в доме пожар. Когда умирает кто-то близкий.

Через секунду на кухню влетела Ирина.

Не вошла, именно влетела. В светлом шёлковом халате, который струился за ней, как флаг на ветру. Волосы распущены, лицо бледное, глаза огромные, испуганные. Она выглядела как женщина, у которой случилась катастрофа.

И это было сыграно так талантливо, что меня охватило беспокойство за женщину. Что могло у неё случится?

– Ваня! – сказала она резко. Голос сорвался на высокой ноте. – У меня пропали вещи!

Я ожидала услышать что угодно: Яша выбрался из клетки, и она увидела его в окно, мышь пробралась в спальню к Ирине или она увидела паука, но ей удалось меня шокировать.

Иван поднялся со стула. Медленно, тяжело, как человек, который уже устал от этого дня, хотя он только начался.

– Что?

Она перевела дыхание. Прижала ладонь к груди – красиво, почти театрально, но не настолько, чтобы это выглядело ненатурально, если не знать её, если не видеть тот холодный, расчётливый блеск в глазах, который она прятала за ресницами.

– Что слышал. Меня бессовестно обокрали! Нужно срочно вызвать полицию!