Текст книги "Тарский горячий твой (СИ)"

Автор книги: Хельга Дюран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

34. Иван

Ирина, конечно, пыталась заполнить мою пустоту.

После Юлиного ухода она вела себя почти образцово. Тихая. Поникшая. Красивая, как всегда, но уже без этой своей холодной царственности. Волосы собраны в низкий пучок, лицо бледное, глаза чуть припухшие – то ли плакала, то ли делала вид, что плакала. Подошла ко мне вечером в гостиной, когда я сидел с ноутбуком, который не видел уже минут двадцать, потому что просто смотрел в одну точку. На стену. На камин. На свечи, которые наставила Юля в первый день и которые я так и не убрал.

– Вань, – сказала она тихо.

Я поднял голову. Она стояла в мягком светлом свитере, без яркой помады, с собранными волосами. Почти домашняя. Почти настоящая. Почти та, кого я ждал пятнадцать лет.

– Что?

Она села рядом, не слишком близко. Как будто боялась, что я дёрнусь. Или что я отодвинусь.

– Я не хотела, чтобы так получилось.

Я промолчал. Не потому, что не знал, что сказать. Наоборот, слишком хорошо знал. Слишком много чувствовал. И всё это комкалось в горле, не находя выхода.

Она опустила глаза. Провела пальцем по краю дивана.

– Мне самой неприятно. Честно. Я ведь видела, что она тебе нравится… – тут Ирина запнулась и быстро поправилась: – Ну, в смысле как человек. Как помощница. Я же не слепая.

Я усмехнулся. Криво. Горько.

– И?

– И я всё равно не хотела такого скандала. Но я тебя предупреждала насчёт неё.

Вот тут я посмотрел на неё внимательнее. В её глазах мелькнуло что-то – торжество? Удовлетворение? Я не успел поймать.

– Насчёт чего именно?

– Что она непростая. – Ирина пожала плечами. – Слишком быстро влезла в дом. В тебя. В этот твой… уклад.

"В тебя" – эти слова я услышал очень отчётливо. Они повисли в воздухе, как запах гари после пожара.

– Ты сейчас о чём вообще? – спросил я.

Она вздохнула. Долго. Тяжело.

– Я сейчас о том, что мне неприятно быть правой, Вань. Правда. Я не радуюсь.

Но радость всё-таки где-то была. Не в словах – между ними. Я это чувствовал. В том, как она сидела чуть прямее, чем обычно. В том, как дышала глубже, свободнее. В том, как смотрела на меня с каким-то новым, хозяйским спокойствием.

И вот это раздражало.

Потому что я страдал. Реально. Как идиот. А Ирина пыталась объяснить мне, что так и надо. Что я всё сделал правильно. Что Юля – плохая. Что она предупреждала. Что у неё, Ирины, чутьё на таких.

Я кивал. Иногда отвечал. Потому что да – я обещал Ире помочь. Сам сказал. Сам пригласил в гости, сам привёз в дом. Сам дал понять, что не брошу. И теперь не мог просто встать и сказать: «Извини, я передумал, потому что люблю другую».

Так нормальные мужики не делают.

Хотя, может, именно так и надо было, потому что через несколько дней разговоры стали страннее.

Мы сидели на кухне. Я пил кофе, Ира ковыряла ложкой йогурт, который не ела. Просто водила ложкой по кругу, создавая белые разводы.

– Вань, – сказала она вдруг. – А ты никогда не думал продать завод?

Я даже не сразу понял вопрос. Он прозвучал так буднично, так обыденно, будто она спросила, не хочу ли я пойти прогуляться.

– Что?

– Ну… продать. – Она подняла на меня глаза. В них был интерес. Настоящий, деловой. – Ты же сам говорил, что устаёшь. Что всё на тебе. Может, тебе стоит уже подумать о другом ритме жизни?

– С чего ты вообще это спросила?

– Просто. – Она улыбнулась. – Я же вижу, как ты живёшь. Ты весь в работе. В бумагах. В людях. В проблемах. А если бы продал – мог бы уехать. В Москву. Или куда-нибудь в тепло, где пальмы, море, солнышко. Начать жизнь по-другому.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри начинает подниматься что-то тяжёлое и неприятное. Оно поднималось из живота к груди, сжимало рёбра, мешало дышать.

– Я ничего продавать не собирался.

Она помолчала. Её пальцы замерли на ложке.

– Я не настаиваю.

– Хорошо, потому что настаивать тут бесполезно.

Сказал жёстко, и она сразу это уловила.

– Прости. Я просто подумала… мало ли.

Мало ли.

Я откинулся на спинку стула и впервые за всё это время ощутил не просто усталость рядом с ней, а раздражение. Настоящее, глухое, мужское раздражение, когда хочется встать и уйти. Потому что крыша над головой, которую я ей дал – это хорошо. Деньги на жизнь – тоже можно понять. Помощь – ладно.

Но, блять, завод? Это уже не про поддержку. Это про другое. Это про то, что она смотрит на мою жизнь и видит не меня, а актив. Не мужчину, а кошелёк. И при этом думает, что может распоряжаться моей жизнью и кошельком.

35. Иван

– У тебя всё настолько плохо? – спросил я прямо.

Она долго молчала. Потом опустила ложку. Она звякнула о край чашки, и этот звук прозвучал как выстрел.

– Да.

Я ничего не сказал.

– Даже хуже, чем ты думаешь, – добавила она тише. – У меня катастрофические долги, Вань.

– Насколько катастрофические?

– После Феди… – она запнулась, будто ей тяжело даже произносить имя. – После него остались обязательства. Документы. Люди. Банки. Я не вывожу.

– Так насколько большие?

– Большие.

– Конкретней.

– Не могу. Потому что мне стыдно. Я не прошу тебя прямо сейчас решить всё за меня. Но когда банки откроются после праздников… может, ты смог бы взять кредит? Временно. Пока я не разберусь.

Вот тут меня реально перекосоёбило. Не снаружи. Внутри. Как будто кто-то ударил под дых. Кредит? На себя? Чтобы закрыть её долги? Долги её мужа, которого, по её словам, нет в живых?

– Подожди, – сказал я. – Ты сейчас предлагаешь мне взять кредит, чтобы закрыть твои долги?

Она резко обернулась.

– Не разговаривай со мной в таком тоне, пожалуйста.

– А в каком, Ира?

– Я не чужой человек тебе, Ваня! Я в безвыходной ситуации!

– А я здесь при чём?

Слова вылетели жёстче, чем надо было. Но уже было поздно. Они повисли в воздухе, холодные, острые. Она побледнела. По-настоящему. Даже губы потеряли цвет.

– Понятно, – сказала она тихо.

Я провёл ладонью по лицу. Чёрт. Опять всё не так.

– Я не это имел в виду.

– Нет, именно это, – Ира всхлипнула. – Ты считаешь, что я приехала тебя использовать. Ты же сам сказал, что поможешь. Зачем ты дал мне надежду?

– Помогу – не значит, что подпишусь на всё подряд.

– Я не прошу всё подряд. Я прошу спасти меня.

Спасти? И я вдруг очень отчётливо понял, как хитро всё устроено. Если я отказываюсь – я не мужик, который не хочет влезать в чужую финансовую яму. Я подлец, который бросает женщину в беде.

Красиво. Почти безупречно.

Я встал.

– Мне надо подумать.

– Конечно, – тихо сказала она. – Подумай.

Я вышел из кухни и только в коридоре понял, что у меня дрожат руки. Не от нежности. Не от жалости. От злости. И от страха. Потому что мне стало по-настоящему тревожно не за Иру, а за то, что она рядом со мной.

В тот же вечер она попыталась с другой стороны.

Я сидел в кабинете, листал бумаги, которые не видел, когда дверь открылась без стука. Ирина вошла в коротком халате, с распущенными волосами. Шёлк струился по её телу, подчёркивая каждую линию. Она выглядела как мечта – та самая, которую я носил в себе пятнадцать лет.

– Вань, – сказала она мягко, садясь на край стола. – Ты слишком много работаешь.

Я поднял голову. Она смотрела на меня. Ждала.

– Иди сюда, – она протянула руку. – Тебе надо расслабиться.

Я смотрел на её пальцы – тонкие, ухоженные, с идеальным маникюром. На её лицо – красивое, спокойное, уверенное. На её тело, которое когда-то снилось мне по ночам.

И ничего. Пустота.

Блять...

– Ира, – сказал я. – Иди спать.

Она не двинулась.

– Ваня…

– Иди.

Она встала. Медленно. Поправила халат.

– Ты всё ещё думаешь о ней? – спросила она. Я промолчал. – Она тебя использовала, Ваня. Ты же понимаешь?

Я поднял на неё глаза.

– А ты?

– Я тебя люблю, – сказала она тихо. – Всегда любила.

Я кивнул.

– Спокойной ночи, Ир.

Она вышла, а я остался сидеть, сжимая в руке ручку, которая ничего не писала. И думал о том, что любовь – это когда не можешь дышать без человека. Когда ищешь его глазами в каждой комнате. Когда просыпаешься и первая мысль о нём. Когда даже зная, что он, возможно, воровка, даже подозревая, что он врёт, ты всё равно хочешь быть рядом.

И я хотел. И это было отвратительно. Потому что она ушла. Потому что я сам не остановил. Потому что я выбрал не её.

В тот же вечер я позвонил знакомому менту Пашке.

Он ответил со второго раза. На фоне пищали дети, кто-то орал: «Пап, он мою лопатку забрал!», играла музыка, и сам Пашка явно был уже не в служебном настроении. Где-то звенели бокалы, пахло мандаринами и счастьем.

– Ну чего тебе, Марков? Если ты по работе, то иди в жопу!

– Не по работе. Личное.

– Ещё хуже. Давай.

– Надо по базе кое-кого пробить.

Он на секунду замолчал. Я услышал, как он отошёл от шумной компании, как закрыл за собой дверь.

– Кого?

– Женщину одну и её мужа.

– Без вопросов. Сделаю.

Я продиктовал ему данные и выдохнул с облегчением. Впервые за несколько дней.

– А... Когда?

– После праздников.

– Что значит после праздников?

– То и значит. Я в отпуске, Вань. С семьёй. Меня жена убьёт. Тёща проклянёт. Дети обидятся.

– Да я просто…

– После праздников, – повторил он уже мягче. – Сразу. Как выйду. Пробью всё, что смогу. Только напомни. А то у меня тут дети, бухло, тёща и вообще я человек временно гражданский.

– Ладно, Паша.

– Но ты мне хоть намекни: там криминал, любовь или полный комплект?

– Кажется, всё сразу.

Пашка заржал.

– Тогда точно после праздников. На трезвую голову такое лучше узнавать.

Я сбросил звонок и долго стоял молча.

После праздников. То есть пока – всё то же самое.

Ждать. Снова ждать.

Я уже ненавидел это состояние. Эту беспомощность. Эту кашу в голове, где правда и ложь перемешались так, что не разобрать.

36. Юля

Тётя Таня принесла конверт и коробку вечером.

Я сидела на кухне, делала вид, что режу хлеб, хотя на самом деле уже минут пять просто водила ножом по одному и тому же месту. Хлеб крошился, кошка Фрося, сидевшая на подоконнике, смотрела на меня с осуждением.

Нож тупой? Или руки из жопы? Или просто внутри такая каша, что даже хлеб не поддаётся.

– Юль, – сказала тётя Таня с порога, стряхивая снег с валенок. – Тут тебе подарок передали.

Я подняла голову. Внутри что-то ёкнуло ещё до того, как я увидела конверт.

– Кто?

Тётя Таня посмотрела на меня так, что я сразу поняла. Всё поняла. До того, как она открыла рот.

Марков.

Сердце дёрнулось. Глупое, предательское. Ему бы лежать спокойно, обиженным, гордым, закалённым московскими передрягами и Кулясовым с его семью сутками. А оно как собака на звук ключей: он? Он? Он вспомнил? Он заморочился? Он понял?

– Не смотри на меня так, – буркнула тётя, вешая пальто на крючок. – Я не почтальон Печкин, мне тоже не по себе.

Она положила на стол конверт – плотный, белый, без подписи – и коробку. Аккуратную. Не от них, явно переупаковывали, чтобы было красивее.

Я посмотрела сначала на конверт. Потом на коробку.

– А что там?

– Зарплата. И подарок.

Я взяла конверт. Внутри были деньги. Нормально так. Не копейки, не подачка. За эти дни, за работу, за мои нервы, за то, что меня выставили воровкой – конечно, мало. Никакие деньги не компенсируют того, как он на меня смотрел. С сомнением. С недоверием. Как на чужую.

Но для жизни – очень кстати. Сидеть на шее у тёти Тани мне не хотелось. Она и так меня приняла без вопросов, без лекций, без этого мерзкого взрослого: «А я же говорила».

Но одно дело пожить пару дней, прийти в себя, перевести дух. Другое – стать очередной кошкой в её доме. Только без шерсти и с чемоданом проблем.

– Деньги бери, – сказала тётя Таня, садясь напротив и подперев щёку рукой. – Это честно заработанное.

– Я и не спорю, тёть Тань.

Хотя внутри спорила. Всё во мне спорило. Деньги от него брать не хотелось. Хотелось швырнуть обратно. Желательно ему в лицо. Желательно при Ирине. Желательно так, чтобы колье с сапфирами само выпрыгнуло из её кармана и призналось: «Меня подбросили, простите, я не виновато, это всё она».

Но я взяла. Потому что гордость гордостью, а жрать что-то надо. Вдруг снова уехать куда-то придётся?

В коробке я обнаружила коньки.

Белые. Красивые. Аккуратные. С мягкой меховой отделкой внутри. Не дешёвые, не «лишь бы было».

Я даже дышать перестала на секунду. Воздух застрял где-то в горле, не выходил, не входил. Только стук сердца в ушах.

– Вот гад, – сказала я тихо.

– Почему гад?

– Потому что они красивые, – я провела пальцем по блестящему лезвию. – Рука не поднимется выбросить.

Я положила конёк обратно в коробку. Закрыла крышку.

– Юль, – осторожно сказала тётя Таня. – Ты как?

– Нормально.

– А если честно?

– Если честно, хочется этими коньками ему по голове дать, – я усмехнулась криво. – Сильно. Несколько раз. С размаху.

– Понятно. Мужчины иногда долго доходят.

– Он директор завода, тёть Тань, а не улитка.

Она пожала плечами.

– Заводом управлять легче, чем с чувствами разбираться. Там – цифры, планы, отчёты. А тут – дела сердечные.

В ту ночь я поставила коробку у кровати. Не спрятала. Не задвинула подальше, в самый тёмный угол, где я прятала свои надежды. Поставила так, чтобы видеть.

– Не радуйся, Пономарёва, – мысленно говорила я сама себе. – Это просто вещь. Просто подарок. Может, он так вину откупает. Может, ему совестно. Может, Ирина подсуетилась: подари ей какой-нибудь пустячок, Ванечка, чтоб не мучиться.

А потом другая мысль, тихая, крадущаяся:

– Но он помнил размер.

И всё. Снова по кругу. Снова надежда. Снова боль.

Новый год мы встретили вдвоём с тётей.

Салат, курица, мандарины, телевизор с голубыми огоньками. Кошки, которые пытались украсть всё, что не было приколочено.

– За Новый год, – сказала она, поднимая бокал. – Чтобы старое дерьмо осталось в прошлом году.

– Хороший тост, – кивнула я.

– Я старалась.

Мы чокнулись. Я улыбалась. Честно старалась. Ела мандарин, смотрела на экран, где все были блестящие и радостные, обнимались, целовались, загадывали желания. Думала только об одном.

Позвонит? Ну хотя бы в двенадцать. Ну хотя бы сообщение пришлёт «С Новым годом». Два слова. Можно даже без смайлика.

Ничего.

В двенадцать начали орать фейерверки. За окном кто-то радостно матерился, поздравлял соседей, хлопала петарда, кошки дружно исчезли под диваном. Я стояла у окна, смотрела на разноцветные вспышки и думала: он сейчас там, в своём доме. С ёлкой. С камином. С Ириной. Может, они тоже шампанское пьют. Может, он смотрит на неё и думает, что всё правильно. А может, он тоже смотрит в окно и думает обо мне.

Но это уже неважно. Потому что он не позвонил. Не написал. Не приехал. Значит, не думает.

– С Новым годом, моя хорошая, – сказала тётя Таня и обняла меня.

Я прижалась к ней и вдруг чуть не разревелась. В последний момент сдержалась – только скулы свело и в носу защипало.

– С Новым годом.

Новый, ага. Только сердце почему-то осталось в старом. В чужом доме, возле ёлки, которую я сама наряжала. Возле пледов, которые я раскладывала. Возле свечей, которые я зажигала. Возле мужчины, который смотрел на меня так, будто я была единственной на свете. А потом выключил тот самый свет.

Прошёл день. Потом второй. Потом третий.

От Маркова – ни слуха, ни духа. Ни звонка. Ни сообщения. Ни «Юля, прости». Ни «Юля, вернись». Ни даже «ты забыла у меня свою дурацкую резинку для волос».

Ни-ху-я.

Я сначала ждала красиво. С достоинством. Типа мне всё равно, просто телефон рядом на всякий случай. Мало ли, экстренный случай.

Потом злилась. Ходила по кухне, гремела кастрюлями, ругалась с кошками, доказывала тёте Тане, что «он мне вообще никто, просто придурок с деньгами».

Потом снова ждала. Сидела у окна, смотрела на дорогу. Слушала, как заводится у соседей «буханка», как лает чья-то собака где-то вдалеке. Всё ждала – не свернут ли к дому знакомые фары.

Потом убеждала себя, что Марков занят. Что праздники. Что у него там Ирина с её трагедиями. Что ему нужно время.

А потом поняла: если мужчине нужна женщина – он найдёт время. Он не появился, значит, не хотел.

Вот и всё.

37. Юля

Машка меня всё-таки добила.

Она звонила несколько раз. Сначала справлялась о здоровье. «Ну что, больная наша, жива?» – «Почти». – «Температура есть?» – «Есть желание умереть, считается?» – «Считается, но не уважительная причина. Лечись». Потом поздравила с Новым годом. Голос у неё был бодрый, звенящий, такой, от которого сразу хочется или веселиться, или убиться об стену. Потом снова позвонила. Потом написала. Потом опять позвонила.

И всё аккуратно, вежливо, но с одной и той же мыслью, которая торчала из каждого сообщения, как гвоздь из доски: «Когда гадать будем?»

Приближались Святки, а Святки для Машки были не просто датами в календаре. Это было святое. Это как Новый год, день рождения и распродажа косметики в одном флаконе. Ей нужно было знать будущее. Срочно. Прямо сейчас.

Водить её за нос стало уже некрасиво.

Я сидела на тётиной кухне, смотрела на телефон и понимала: хватит. Нельзя вечно делать вид, что у меня тут дела поважнее. Нельзя вечно врать, что болею. Нельзя вечно прятаться за чужими спинами, надеясь, что всё само рассосётся.

И главное – нельзя вечно делать вид, что у меня есть богатый мужик. Потому что его нет.

Я написала: «Приезжайте перед Рождеством. Погадаю. И расскажу всё».

Машка ответила через секунду: «ОГО. Алёнке пишу. Вино брать?»

Я посмотрела на сообщение и усмехнулась. «Брать».

Тётя Таня, когда узнала, что я пригласила подруг, как-то тоже оживилась.

– Я тогда к Зинаиде схожу. Давно звала.

– Тёть Тань, не надо, мы не будем мешать. Мы тихо посидим на кухне, погадаем, выпьем чуть-чуть…

– Юль, – она посмотрела на меня поверх очков. – Вы будете пить вино, гадать на мужиков и обсуждать, какой Иван Петрович козёл. Зачем вам лишние уши?

Я подавилась чаем. Горячим, с мятой, который она заварила по своему рецепту.

– Я не говорила, что он козёл.

– Просто не озвучивала.

И ушла в гости с таким видом, будто дала нам официальный пропуск в женский шабаш.

Девчонки приехали вечером.

Машка – шумная, раскрасневшаяся от мороза, в огромном пуховике до пят. Из сумки у неё торчали бутылки. Я насчитала три. И коробка конфет, и сыр в вакуумной упаковке, и ещё что-то шуршащее.

Алёна – тише, аккуратнее, в длинном пальто и вязаном шарфе, с любопытством в глазах. Любопытство у неё было такое жгучее, что можно было печку топить. Она всегда была скромной, но любопытной. Ей хотелось всё знать, но она не лезла. Ждала, пока сама расскажешь.

– Юлька! – Машка обняла меня с порога, чуть не сбив с ног. От неё пахло духами и морозом. – Ты похудела! Это что, Сибирь так работает?

– Это нервы так работают.

– Отлично, – сказала она, хлопнув меня по плечу. – Мне тоже надо. Начинай рассказывать, я вся внимание.

– Маш, дай раздеться сначала.

Алёна сняла шапку, оглядела кухню. Маленькую, уютную, с полосатыми занавесками, с кошками на подоконнике, с тётиными вязаными салфетками.

– Уютно у вас.

– Это у тёти. Я тут временно.

Слово «временно» прозвучало как-то жалко. Я сама это услышала, и все сразу поняли, что ничего временного в моей жизни нет. Есть только перманентное чувство, что я опоздала на свой поезд.

Машка тоже услышала, но ничего не сказала. Просто достала вино, сыр, какие-то конфеты и торжественно поставила всё на стол. Жест у неё был такой, будто она приносит жертву богам.

– Так, – заявила она. – Сначала празднуем нашу встречу. Потом гадаем. Потом ты рассказываешь, почему у тебя лицо женщины, которую переехал снегоуборочный трактор.

Через час стало теплее.

Не только от вина, а оттого, что рядом сидели девочки, которые знали меня с детства, и впервые за много дней мне стало не то чтобы хорошо, но хотя бы не так одиноко.

Я разложила карты Машке.

– Ну? – она наклонилась над столом, чуть не сдув свечу, которую мы зажгли для антуража. – Что там с моим недоделанным Ромео?

Я посмотрела на карты. Они легли ровно, без особых драм.

– Ромео у тебя недоделанный, это правда.

– Я знала.

– Но он не плохой. Просто… тормоз. Как все они.

– Мужик, короче.

– Типа того.

Алёна прыснула в бокал.

Потом гадала Алёне. У неё всё было сложнее: работа, мужчина из прошлого, страхи, которые она прикрывала нормальностью. Ей хотелось стабильности, но она боялась признаться себе в том, что её текущая стабильность – это просто болото.

– Так, – Машка вдруг хлопнула ладонью по столу. Чайная ложка подпрыгнула. – Теперь ты.

– Что я?

– Рассказывай. Всё как есть. Без «ой, девочки, потом».

Алёна кивнула. Серьёзно, без улыбки.

– Да, Юль. Мы же видим, что у тебя что-то случилось. Ты не просто так приехала.

Я хотела отшутиться. Сказать что-то вроде «ну, жизнь, знаете ли, она такая» или «не всё сразу, девочки, у меня ещё есть вино».

Но сил не осталось.

Я выпила глоток вина. Потом ещё один. Поставила бокал на стол, обвела взглядом подруг – Машку, которая смотрела не мигая, и Алёну, которая зачем-то взяла меня за руку.

И начала рассказывать.

Сначала про Ирину. Про расклад. Про деньги. Про то, как она пришла, как смотрела на карты, как спросила «значит, можно?». Про то, как я тогда не поняла, что она уже всё решила. Просто искала подтверждение.

Машка слушала молча. Для неё это вообще было редкое состояние.

Потом про Кулясова. Про Фёдора. Про то, как он пришёл ко мне домой. Как его люди стояли в прихожей. Как он сказал: «Слушай сюда, пизда тупая».

Алёна ахнула. Машка даже не вздрогнула. Только зубы сжала.

Потом про Тару. Про тётю. Про то, как планировала просто отсидеться, переждать, спрятаться.

Потом про дом Маркова.

– Богатый мужик, – вставила Машка.

– Богатый, – кивнула я.

– Директор завода, коттедж, джип?

– И медведь.

Она подавилась вином.

– Чиво?

– Медведь. Его зовут Яша. Он ручной.

– То есть подожди. Ты сбежала от бандита. Приехала в Сибирь. Устроилась к директору завода. Который держит во дворе живого медведя. И он подарил тебе коньки?

– Всё так.

– Я… – Машка замялась. – Я пока не поняла, мы завидуем или плачем?

– Ещё не решила, – честно ответила я. – Сама пока не поняла.

А потом я рассказала про колье. Про обыск. Про его слова: «Я не знаю, кому верить».

Алёна побледнела. Машка долго молчала. Для неё это вообще было редкое состояние – больше нескольких секунд не выдерживала. А тут молчала.

– Он дурак? – сказала наконец.

Я кивнула.

– Да.

– Но не совсем конченый.

– Маш.

– Что? Коньки же передал. Это... Романтично. Ну-ка покажи коньки!

Я принесла коробку. Белую, аккуратную, перевязанную бечёвкой. Каждый раз, когда я её видела, у меня внутри что-то ныло.

– Может, это прощальный подарок? Может, он так вину откупает? Может, ему совестно?

– А может, это мужик, который не умеет словами свои чувства выражать? – упрямо сказала Машка. – Поэтому передал через коньки. И сидит теперь там, грызёт ногти и ждёт, когда ты позвонишь и спасибо скажешь.

Алёна осторожно добавила:

– Но прийти-то мог.

– Мог, – согласилась я. – Не пришёл.

Мы выпили ещё. Потом ещё чуть-чуть. Вино согревало, делало боль острее – или, наоборот, притупляло. Я уже не разбиралась.

Девочкам удалось поднять мне настроение, а может, я просто напилась? Да и какая разница? Нам было так весело, что расходится никто не торопился.

Машка откинулась на спинку стула, глядя в потолок, и изрекла:

– На Святках надо гадать по-нормальному. Не вот это всё «карты-карты», а по-настоящему. По-народному. Как бабки делали.

– Маш, ты в своём уме? – спросила я.

– А что такого? В традициях сила. У тебя есть валенки?

– У меня нет валенок. У тёти Тани есть.

– Чужая обувь не подойдёт.

– А вам зачем, девочки?

– Бросать будем за ворота.

Я смотрела на коньки – белые, красивые, в коробке, где они лежали с того самого дня – и вдруг сказала:

– А коньки подойдут?

– А что? Он тоже обувь. Почти. Вот пусть и покажет, откуда жених. Разберёмся.

Девчонки обулись в галоши и валенки тёти Тани, а свою обувь взяли с собой. Я прихватила коньки. Мы вышли во двор.

Мороз ударил в лицо – сухой, злой, сибирский. После тёплой кухни он казался особенно резким. Звёзды висели низко, огромные, холодные, будто кто-то рассыпал ледяные блёстки по бархату. Снег под ногами скрипел, как битое стекло. Алёна поёжилась, запахнула пальто.

Машка первой бросила сапог. Он перелетел через ворота, глухо шлёпнулся с той стороны.

Потом Алёна бросила свой ботинок. Он тоже благополучно улетел в неизвестность.

Мы ржали так, что у меня заболели щёки. Настала моя очередь.

Я взяла конёк. Белый, красивый, тяжёлый. Лезвие блестело в свете уличного фонаря. Я повертела его в руках. Я размахнулась и бросила.

Конёк красиво перелетел через ворота. Я проводила его взглядом.

Раздался глухой удар, потом мужской стон.

– Блять... Твою мать!

Мы втроём замерли.

Секунда. Две. Тишина, только ветер.

Я кого-то зашибла? Мамочки...