Текст книги "Тарский горячий твой (СИ)"

Автор книги: Хельга Дюран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

38. Иван

Самый ужасный Новый год в моей жизни.

С каждым днём мне становилось всё хуже и хуже. Уже и жизнь была не мила.

И раздражение. На всё, блять!

Особенно на Иру. Она сидела, закутавшись в мой плед, как будто он теперь её. Держала чашку с чаем двумя руками, как актриса на кастинге на роль «бедной, но гордой женщины, которая много страдала, но не сломалась». Я смотрел на неё и не понимал: как я мог ждать этого человека пятнадцать лет? Как я мог носить её образ в своей голове, лелеять его, как святыню?

Она же разве что только прямым текстом не сказала, что ей от меня нужны только бабки. Почему тогда она до сих пор ещё здесь? Она, а не Юля.

– У тебя холодно, – сказала Ира, морщась.

Я посмотрел на термометр.

– Двадцать три.

– Я привыкла к другому уровню комфорта. В Москве было теплее.

Я хмыкнул. Коротко. Безрадостно.

– Мы не в Москве.

Она подняла на меня обиженно глаза.

– Ты изменился, Ваня.

Я усмехнулся. Криво.

– Ты только сейчас заметила?

– Нет, я серьёзно. Ты стал какой-то… жёсткий. Раньше ты был мягче.

– Раньше я был дураком.

Она отставила чашку. Звякнула фарфором по столу. За окном завыл ветер, швырнув в стекло горсть снега.

– Ты злишься на меня?

– Нет.

– Тогда что?

Я провёл рукой по лицу. Кожа горела. Глаза щипало от недосыпа. Я не спал нормально с того вечера, когда за Юлей закрылась дверь.

– Я злюсь на себя.

Ира чуть подалась вперёд. Заинтересованно. Внимательно. Как змея, которая замерла перед броском.

– Из-за той девочки?

Я посмотрел на неё. И вот в этот момент что-то щёлкнуло. Навсегда. Внутри что-то оборвалось, перевернулось, встало на место и обратно уже не сдвинется.

– Её зовут Юля.

– Ну да, – Ирина пожала плечами. – Юля. Служанка, которая украла мои вещи.

– Я люблю её, Ира.

Тишина. Она смотрела на меня. Сначала не поняла. Потом поняла.

– Ты сейчас шутишь? – тихо спросила она.

– Нет.

– Она же воровка!

– Плевать.

– И шарлатанка.

– Похрен.

– А как же я?

Я посмотрел на неё. В упор. И сказал то, о чём молчал все эти дни.

– Ты сделала свой выбор. Пятнадцать лет назад. И даже сейчас, когда я малость разбогател, я тебе на хрен не нужен. Тебе нужна лишь моя помощь.

– Я… – начала она.

– Не надо, Ир, – перебил я. – Давай без этого?

– И что теперь?

– Я сниму тебе номер в гостинице. Нормальной. Не переживай, не в какой-нибудь забегаловке. С завтраками и обслуживанием номеров.

– Ты меня выгоняешь? Мне плохо, Ваня, – сказала она тихо, и голос снова стал мягким, вязким, гипнотическим. – У меня давление. Я еле держусь. Ты хочешь, чтобы я сейчас переехала в гостиницу? Одна? В чужом городе?

Я закрыл глаза.

Вот оно. Опять. Та же схема. Сначала жертва. Потом давление. Потом долги. Потом, если не сработает – слёзы. Я видел это всё насквозь. Почему не видел раньше?

– Когда станет лучше – съедешь, – сказал я.

Она смотрела. Оценивающе. Просчитывала варианты. Я почти слышал, как в её голове щёлкают костяшки счёт.

– Хорошо, – кивнула она. Красиво. С достоинством. – Но с долгами надо что-то решать. Ты же обещал помочь?

– Помогу, – ответил я.

– Когда?

– Когда пойму, во что я ввязываюсь.

– Ты мне не веришь?

Я усмехнулся. Невесело.

– Я теперь вообще никому не верю.

И вышел.

Яша не ел. Вообще. Сидел у миски, нюхал и отворачивался.

– Ты серьёзно? – спросил я, присев рядом с вольером. – Я тебе мясо принёс. Свежее. Вырезку.

Он только фыркнул. Я провёл рукой по его голове. Шерсть жёсткая, колючая. Но под ней – живое тепло.

– Я понял, – тихо сказал. – Я тоже по ней скучаю.

Пёс, который обычно рычал на всё живое, что приближалось к воротам, сейчас просто лежал рядом и не поднимал головы. Даже хвостом не вилял. Лежал, положив морду на лапы, и смотрел на меня грустными, почти человеческими глазами.

Хватит!

Ждать. Думать. Крутить. Сомневаться. Взвешивать. Я и так уже достаточно всего просрал: время и любимую женщину.

Надо ехать и падать в ноги. Пока она обратно в Москву не укатила, пока её кто-то другой не охмурил. Может, удастся хотя бы увидеть её?

Цветы выбирал как идиот. Стоял в этом цветочном, смотрел на букеты и не понимал, что вообще брать. Красные – пошло. Белые – пресные. Розовые – слишком нежно для этой фурии.

– Девушке? – спросила продавщица. Молодая, с яркими губами, смотрит с любопытством.

– Да.

– Извиняться будете?

Я хмыкнул. Криво.

– Ещё как буду.

Она улыбнулась. Достала с верхней полки букет – алые розы вперемежку с белыми, с веточками эвкалипта.

– Тогда вот эти. Они говорят: «Я был дураком, но люблю тебя».

– Это они говорят? – я поднял бровь.

– Я вам перевожу.

Я взял. Не думая. Потому что хуже уже не будет.

У дома Татьяны Сергеевны было тихо. Снег скрипел под ногами. Луна висела низко, огромная, желтая, такая бывает в сибирские морозы. Свет горел в окне. Одно окно. Кухонное.

Она там. Сердцем чуял.

Я стоял у ворот. Секунду. Две. Три. Сердце билось как перед дракой. Где-то там, внутри, колотилось, выстукивало по рёбрам: сейчас, сейчас, сейчас.

За воротами послышался звонкий девичий смех. Я выдохнул. И пошёл.

И тут…

В меня полетел сапог. Я дёрнулся в сторону. Кинул взгляд – женский. Откуда? Следом ботинок. Увернулся чудом. Он пролетел мимо, шлёпнулся в снег.

Что там, нахрен, происходит?

И тут третий. Я даже не понял, что это. Поймал взглядом в последний момент – белое, блестящее, летит прямо в лицо. Поздно.

Еблысь!

В лоб. Тяжело. Звонко. Будто молотком.

Искры из глаз посыпались. Я зажмурился. Мир на секунду поплыл, рассыпался на радужные круги. Я схватился за лоб. По лицу потекла горячая, липкая жидкость.

Сугроб возле палисадника закружился у меня перед глазами. Я выругался и провалился в темноту.

39. Юля

– Там кто-то есть! – пискнула Машка и, не дожидаясь реакции, рванула к воротам.

Я даже не успела её остановить. Только и осталось, что рвануть следом. Потому что я уже знала, кто там. Просто знала. По тому, как защемило под ложечкой. По тому, как сердце сначала ухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. По тому, как в ушах зашумело, будто я на секунду нырнула под воду.

Мы вылетели за калитку все втроём. Я, Машка, Алёна. И замерли как вкопанные.

На снегу лежал Иван.

Рядом валялся букет. Красивый. Дорогой. Бордовые розы вперемежку с белыми, в зелени, в какой-то нежной дымке – я такие только в глянцевых журналах видела. Совсем не к месту. Не к этому снегу. Не к этой ночи. Не к этой крови.

Кровь на его лбу. Тёмная, почти чёрная при луне.

Я присела рядом. Резко. Коленями прямо в снег. Холод прошиб до костей, но я не почувствовала. Я смотрела на него – бледного, без сознания, живого ли? – и не верила своим глазам.

– Ты что натворила, Пономарёва… Пиздец... – прошептала сама себе.

– Это он? – тихо спросила Алёна, выглядывая из-за Машкиного плеча.

– Он, – кивнула я.

Машка присвистнула. Долго. Протяжно.

– Красивый, – сказала она.

Пауза.

– И тяжёлый, – добавила она, когда мы попытались его приподнять.

Ничего не получилось. Вообще. Он был как бетонная плита в пуховике. Тяжелее, чем казался. Или это у меня руки тряслись и не слушались.

– Да он килограмм сто! – пыхтела Машка, пытаясь поддеть его под плечо.

– Замолчи! – огрызнулась я, чувствуя, как внутри поднимается паника, липкая, холодная, как этот снег. – Он сейчас замёрзнет!

Я посмотрела на его лицо. Бледное. Слишком бледное. Губы синеватые. Даже в свете уличного фонаря видно – дело плохо. И вдруг меня накрыло. Настоящим страхом. Тем самым, от которого в груди становится пусто. От которого забываешь, кто ты, где ты, зачем ты здесь.

– Ваня… – выдохнула я, сама не заметив, как назвала его так. Не «Иван Петрович», не «Марков». Просто – Ваня. Как будто всегда так было. Как будто имею право.

Он не шевелился.

Я сжала кулаки, а потом со всей силы залепила ему пощёчину.

Звук вышел звонкий – среди ночной тишины, среди снега, среди нашего общего ужаса. Машка даже вздрогнула.

– Ты его добить решила? – прошипела она.

Иван застонал. Скривился. И резко вдохнул – так глубоко, будто вынырнул из ледяной воды.

– Блять…

Я выдохнула:

– Слава богу.

Он открыл глаза. Мутные, несфокусированные. Поморгал. Посмотрел на меня и тут же нахмурился, хотя, кажется, ему было больно даже двигать бровями. Сел, озираясь по сторонам.

– Тебе коньки не понравились?

– Понравились.

– Тогда зачем...

– Не спрашивай. Просто в следующий раз надевай каску.

Пауза. Мы смотрели друг на друга. В его глазах – усталость, боль, надежда. В моих – чёрт знает что. Слишком много всего. Слишком быстро. Слишком неожиданно.

И вот тут девчонки резко «вспомнили», что у них есть ещё дела.

– Так, – сказала Машка, поднимая свой сапог. – Юль, мы поехали.

– Куда поехали?! – я обернулась к ней, не веря своим ушам.

– Домой.

– Сейчас?!

– Нам завтра… рано… – она старательно отводила глаза. – Дела, короче, важные.

И они свалили. Молниеносно. Как будто их ветром сдуло. Предательницы.

Я осталась с ним. В темноте. В снегу. С его кровью на руках.

– Пойдём, – сказала я, помогая Ивану подняться. – Пока ты себе ничего не отморозил.

– Бить больше не будешь? Я и так уже получил, – буркнул он, но встал, не забыв про цветы.

Мы зашли в дом. Тепло ударило в лицо – после мороза оно показалось почти обжигающим. Я сразу потащила его на кухню.

– Садись, – кивнула на табуретку, стаскивая с него пуховик. – Живее!

– Ещё и раскомандовалась!

Я достала аптечку из шкафчика – тётина, старая, с облезшим крестом. Перекись, вата, бинт, пластырь. Всё вывалила на стол. Руки дрожали. Чёрт.

– Не дёргайся, – сказала я, наклоняясь к нему с ваткой, смоченной в перекиси.

– Я и не дёргаюсь. Ты такая красивая...

Нашёл время, господи!

Я приложила ватку к его лбу. Перекись зашипела, затекла в рану. Он тихо зашипел, но не дёрнулся. Только пальцы сжал на коленях.

– Больно?

– Нормально.

Пауза. Тишина. Только наше дыхание. И вот это расстояние между нами. Слишком маленькое. Я чувствовала тепло его тела, запах – мороз, железо, кровь, и тот самый его запах, от которого у меня всё внутри переворачивалось. Я видела каждую морщинку у его глаз, каждую щетинку на его подбородке.

– Юля, – тихо сказал он.

Я не подняла глаза. Боялась.

– Мм?

– Прости меня. Я приехал, чтобы извиниться. Я был идиотом.

Рука застыла на месте, и я вся застыла. Потом, наконец, посмотрела на него. Он смотрел прямо. Без привычной жёсткости. Без этой своей стены, которую я так долго пыталась пробить. Без маски «директора завода» и «хозяина жизни». Просто он. Усталый. Подбитый. Виноватый. Настоящий.

И от этого стало ещё хуже.

– Я не должен был… – начал он. – Прости.

Я резко отвернулась.

– Сиди спокойно, – пробормотала я, наматывая бинт на его лоб. Пальцы скользили, не слушались.

Но он вдруг схватил меня за запястье. Резко. Крепко. Я вздрогнула.

Он встал во весь рост, возвышаясь надо мной, как гора.

Я хотела что-то сказать. Съязвить. Оттолкнуть. Спрятаться за очередной колкостью, за привычной бронёй, назвать его снова «Иваном Петровичем». Но он наклонился. И всё.

Я пропала.

Его губы. Горячие. Жёсткие. Живые. Я на секунду замерла. А потом… ответила. Чёрт. Опять. Пальцы сами вцепились в его свитер. Дыхание сбилось. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выскочит.

И я перестала сопротивляться. Потому что уже не могла. Потому что ждала. Потому что боялась, что если сейчас оттолкну – он уйдёт навсегда. И я этого не переживу.

40. Юля

Мы задели стол. Стул. Что-то грохнулось на пол. Я даже не поняла, что именно.

Я не знаю, как мы оказались в моей комнате. Наверное, он нёс меня. Наверное, я вцепилась в него так, что пальцы занемели. Наверное, где-то по пути мы задели дверь, и она хлопнула, но я ничего не слышала. Только его дыхание. Только своё сердце, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Ваня опустил меня на кровать, и пружины жалобно скрипнули. Кошки, спавшие на ней, бросились врассыпную. Я не успела испугаться, что кровать старая, не успела подумать, что тётя Таня нас может застукать, потому что его руки уже скользили по моим бокам, обжигая кожу сквозь тонкую футболку. Футболку, которую он уже стаскивал, нетерпеливо, почти грубо.

– Юля, – выдохнул он. Имя прозвучало как молитва. Как просьба. Как приговор. – Я так по тебе скучал, – прошептал он, и его голос, низкий, хриплый, с этой его сибирской хрипотцой, заставил меня содрогнуться. – Что ты мне даже во сне снилась. Каждую ночь.

Я хотела сказать что-то колкое. Про Ирину. Про то, как он смотрел на неё. Про то, как мне было обидно, но его губы снова нашли мои – горячие, настойчивые, жадные – и я забыла все слова.

Его пальцы скользнули под футболку, коснулись живота. Шершавые, мозолистые, рабочие руки. Руки, которые управляли заводом, держали лопату, гладили медведя. А теперь гладили меня. И от этого контраста у меня внутри всё переворачивалось.

Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как напряжены мышцы под моими пальцами. Он пах морозом, снегом, чем-то ещё – мускусным, мужским, таким, от которого кругом шла голова.

Он стянул с меня футболку, и прохладный воздух коснулся груди. Я инстинктивно прикрылась, но он убрал мои руки.

– Не смей, – хрипло сказал он. – Ты красивая. Самая красивая.

Почему я ему всё это позволяю? Я всё ещё обижена.

Он смотрел на меня. В его глазах было что-то такое, от чего я забыла, как дышать. Не просто похоть. Не просто желание. Обожание. Жадность. Словно он хотел запомнить каждую родинку, каждый изгиб, каждую линию моего тела.

Некоторое время я наблюдала за тем, как он раздевается. Сначала свитер, потом рубашка – пуговицы летели в стороны, он не стал их расстёгивать, просто рванул. Обнажилась его грудь – широкая, сильная, с тёмными волосками.

Потом ремень. Пряжка звякнула, брюки упали на пол. Я смотрела, как он освобождается от них, не стесняясь, не торопясь. И когда его боксеры полетели следом, я увидела его.

Иван везде был большим, крепким, уверенным. Я облизнула пересохшие губы, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения.

Он улыбнулся, заметив мой любопытный взгляд. Не той своей жёсткой, холодной улыбкой, а другой – тёплой, почти мальчишеской. И вернулся ко мне на кровать.

Теперь я снова чувствовала его запах. Обнажённого, возбуждённого, настоящего.

Его пальцы скользнули по моим рёбрам, по животу, выше. К груди. Когда он коснулся её, я закусила губу, чувствуя, как тело отзывается жаром. Он сжимал, ласкал, гладил большими пальцами соски, доводя до исступления.

Я выгнулась, чувствуя, как внутри все сладко и нестерпимо закипает.

Он опустился ниже, целуя живот, рёбра, оставляя влажные следы на коже. Его губы задержались на моём бедре, и он легонько укусил его. Я вскрикнула, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу.

– Ты такая отзывчивая, – прошептал он, и его дыхание обожгло внутреннюю часть бедра. – С тобой хочется… не останавливаться.

Я не успела ответить. Его пальцы зацепили край трусиков и медленно, дразняще стянули их. Широкая ладонь властно легла на промежность, и я застонала, впиваясь пальцами в простыни.

Он раздвинул половые губки, поласкал пальцами, чувствуя, как влажно уже там. Как горячо. Как я вся горю.

Я хотела его поторопить, но слова кончились. Остались только ощущения.

Ваня не торопился. Словно хотел запомнить каждый мой вздох, каждый стон. Его пальцы вошли в меня – медленно, глубоко. Я закинула голову назад, чувствуя, как мир сужается до этого мужчины, до его губ на моей коже, до этого сладкого, нестерпимого напряжения.

Между ног разрастался пожар. Грудь налилась тяжестью, соски заострились от мужской ласки. Низ живота тянуло, будто там закрутилась огромная пружина. Я бесстыже стонала, извиваясь на его руке, подаваясь своей зудящей, мокрой дырочкой навстречу его пальцам. Мне было плевать, как я выгляжу. Мне хотелось, чтобы он видел, как сильно я его хочу. Как сильно он мне нужен.

Он на секунду отстранился. Достал из кармана брюк бумажник. Из бумажника – презерватив.

Я смотрела, как он раскатывает латекс на своём члене, и в голове билась одна мысль: сейчас. Сейчас это произойдёт. Сейчас он будет во мне.

Он расположился между моих ног, приставил головку к моему изнывающему лону. Посмотрел на меня. Спросил глазами: можно?

Я кивнула.

Он толкнулся. Медленно. Глубоко. Сразу на всю длину.

С моих губ сорвался нетерпеливый, протяжный звук, похожий на скулёж. Я умру сейчас. Умру. Это уже невыносимо.

– А-а-а-х!

Ваня поцеловал меня в губы. Жадно, уверенно, исследуя мой рот языком. Его пальцы сжали мои соски, превращая их в твёрдые камешки. И он начал двигаться.

Чётко. Быстро. Вколачиваясь в меня, как отбойный молоток.

Я чувствовала каждый его сантиметр внутри себя. Каждое движение. Каждую пульсацию. И понимала, что долго не продержусь. Было так остро и горячо, как ни с кем. Никогда.

Я уже не стонала – орала в голос. Пусть вся Тара слышит. Мне было всё равно.

– Моя, – шептал он, тяжело дыша. – Вся моя.

Я обняла его за шею, прижимаясь всем телом. Хотелось слиться с ним каждой клеточкой, ощущать собой каждый сантиметр его каменной плоти. Он долбил меня уже с запредельной скоростью. Я не возражала, чувствуя, как приближается оргазм. Смазка стекала по бёдрам, комнату наполнили влажные, чавкающие шлепки наших тел. Я кусалась, царапалась, находясь в каком-то пьяном полузабытьи.

Всё было настолько чувственно, что эмоции и ощущения казались оголёнными проводами.

Внизу живота нарастало напряжение. С каждым толчком – сильнее. Выше. Острее. Я выгнулась дугой, вцепилась в его спину ногтями, чувствуя, как он входит в меня снова и снова.

– Ваня... – закричала я.

И взорвалась.

Громкий вскрик, рваное дыхание, судороги удовольствия, которые прокатились по всему телу. Я выгнулась ему навстречу, чувствуя, как пустота внутри заполняется чем-то огромным, тёплым, живым.

Он продолжал двигаться. Рвано, тяжело, задыхаясь от страсти. Стал больше и твёрже внутри, пульсировал. Кончил с диким рыком, ухватив меня за задницу обеими руками, вжимая в себя так сильно, будто хотел, чтобы мы стали одним целым.

Сразу вышел. Упал рядом, притягивая меня к себе на грудь.

Некоторое время молчали. Только дыхание. Только стук сердец. Только запах секса в маленькой комнате.

Никогда не чувствовала себя настолько удовлетворённой, целой и счастливой.

Он лениво поглаживал меня по плечу, и я начала проваливаться в дрёму, слушая размеренное биение его сердца.

– Юль, – сказал он вдруг. Голос сонный, но в нём чувствовалась улыбка.

– М? – не открывая глаз.

– Выходи за меня замуж?

Сон как рукой сняло. Я открыла глаза и уставилась на Маркова. Видать совсем мозги сотряслись, раз он мне уже такое предлагает.

Я рассмеялась. Тихо, по-девчоночьи, уткнувшись носом ему в грудь. Слава богу, я его насмерть не зашибла.

– Вот так сразу? – кокетничала я.

– А что? Гостья моя вот-вот съедет, так что...

– Погодите! – внезапно я перешла с ним снова на "вы". – Так вы ещё Ирину не выгнали?

– Нет, но...

– Всё понятно! – Я вскочила с кровати и принялась одеваться. – Вам пора, Иван Петрович!

– Юль, ты чего?

Марков тоже поднялся и натянул трусы.

– А ничего! Думаете, прощения попросили, и всё?

– Да я...

– Собирайтесь поскорее. Не хватало ещё, чтобы тётя Таня вас тут увидела!

Марков поджал губы и быстро оделся. Я стояла, скрестив руки на груди, и смотрела, как он собирается.

Так не хотелось, чтобы он уходил, но не у тёти же нам с ним миловаться?

Пусть валит уже, и сердце мне не рвёт.

– Я люблю тебя, Юля! Я расставил с Ириной все точки, клянусь. Когда она уедет – вопрос времени.

У меня от этого признания сердце на секунду остановилось. Может, это мне коньком прилетело, и всё это снится теперь?

– Не уехала же ещё? Вот и вали к своей Ирочке! – злобно прошипела я.

– Спокойной ночи, – буркнул Марков и ушёл.

Спрятавшись за занавеской в зале, я проводила взглядом машину Ивана и тяжело вздохнула.

Потом подобрала в прихожей его букет, слегка прихваченный морозом и закружилась с ним в танце. Бабочки запорхали в животе.

Он любит меня! Он меня тоже любит!

41. Иван

Домой я вернулся злой.

Не просто раздражённый, не уставший, а злой настолько, что самому от себя было тошно. Ехал от Татьяниного дома и всё ещё чувствовал на губах Юлю. Её вкус – горьковатый, с нотками вина и чего-то своего, Юлиного, от чего у меня до сих пор кружилась голова.

Всю душу перед ней вывернул, а она выгнала меня.

Зарядила в лобешник коньком, оттрахала и выставила вон.

Ощущение, что меня имеют со всех сторон, не покидало ни на секунду. И теперь собственный дом встречал меня не теплом, а ощущением ловушки. Как будто стены сдвинулись, как будто потолок стал ниже, как будто воздух пропитался чужим, враждебным запахом.

Я загнал машину в гараж, заглушил двигатель и какое-то время просто сидел, уставившись в лобовое стекло. Идти домой не хотелось. Потому что там Ирина. Глаза б мои её не видели.

Я мечтал только об одном: чтобы она собрала свои дорогие тряпки, свой шёлковый халат, свои долги, свои красивые слёзы и уехала куда угодно. Хоть на Луну. Лишь бы не здесь.

Приглашу батюшку, чтобы дом освятил, как только Ира съедет. Вопрос: когда уже?

Я вошёл в дом. В гостиной горел свет – мягкий, тёплый, такой, что раньше казался уютным, а теперь бесил. Ирина сидела на диване с бокалом вина – красного, дорогого, из моих запасов, – смотрела какой-то фильм без звука. Телевизор мигал картинками чужой жизни, а она смотрела на экран пустыми глазами, механически поднося бокал к губам.

На мне остановила взгляд не сразу. Я стоял в дверях, молчал, ждал. Она подняла голову, и тут же улыбнулась – мягко, как будто мы не разговаривали несколько часов назад о том, что ей стоит переехать в гостиницу. Как будто не было того ледяного тона. Как будто я не сказал ей, что люблю другую.

– Где ты был? Что с твоим лицом? Ты в аварию попал? Или подрался? – засыпала меня вопросами Ирина.

– Ездил по делам... Поскользнулся. Скользко на улице.

Она поднялась с дивана, подошла ближе. Запах её духов – цитрусовый, сладкий – ударил в нос, и меня чуть не стошнило. Почему раньше этот запах казался мне желанным, родным, обещающим? Почему теперь он вызывает только отвращение?

– Ты к ней ездил? – спросила она.

Прям как ревнивая жёнушка, только ревности я не почувствовал.

Ответить я не успел. В дверь позвонили.

Ирина резко ожила, как будто звонок спас её от разговора, который ей самой уже не нравился. Как будто она ждала этого звонка. Может, и правда ждала.

– Это, наверное, ужин! – сказала она бодро. – Я заказала. Решила, что сегодня готовить точно не буду. После такого твоего отношения ко мне.

– И правильно, – буркнул я.

Она сделала вид, что не услышала. Быстро поправила волосы – жест привычный, отработанный до автоматизма, – запахнула халат и пошла к двери. Я смотрел ей вслед. Плавная походка, идеальная осанка. Королева, мать её.

Я сделал шаг в коридор. Ирина открыла дверь и застыла.

Сначала я увидел её спину – напряжённую, прямую, как струна. Потом мужской голос. Низкий. Спокойный. С усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего:

– Чё, суки, не ждали?

Я подошёл к двери, чтобы посмотреть, что там за курьер такой охуевший.

На пороге стоял мужчина почтенного возраста, я бы даже сказал преклонного. Широкий, плотный, в пальто. Лицо не бандитское даже – хуже.

За его спиной маячили ещё двое. Поменьше ростом, но такие же – плотные, молчаливые, с руками, которые явно привыкли не только карманы оттопыривать.

Ирина сделала шаг назад. Оступилась на порожке, чуть не упала.

– Федя…

И вот всё.

Прямо в этот момент всё стало на свои места. Как в калейдоскопе: одно движение, и хаос сложился в чёткую, страшную картинку.

Федя. Фёдор. Фёдор Кулясов. Живой.

Покойный муж, страшное прошлое, долги после смерти, которые нужно раздавать, испарились, стоило Ирине произнести одно лишь имя. Вот мужик на моём пороге. С людьми. С усмешкой. С правом требовать.

Кулясов перевёл взгляд с Ирины на меня. Окинул с головы до ног, как вещь на рынке.

– А ты, значит, новый благодетель?

Ирина открыла рот, но не сказала ничего. Ни звука. Впервые за всё время я увидел её настоящую. Не королеву. Не вдову. Не бедную женщину с красивыми слезами. Испуганную бабу, которую поймали на вранье. Которую накрыли с поличным. Которой некуда бежать.

– А ты что за конь в пальто? – спросил я, хотя уже знал.

Он усмехнулся. Неторопливо, смакуя.

– Законный супруг.

Слова упали в прихожей, как камни в колодец. Тяжёлые, холодные, бесповоротные.

Я медленно перевёл взгляд на Иру. Она сглотнула.

– Ваня, я всё объясню…

– Не утруждайся. Ты всё уже объяснила. Многократно. И каждый раз по-новому.

Кулясов шагнул внутрь без приглашения. Его люди вошли следом – молча, тяжело, заполонив собой прихожую. Стало тесно. Душно. Опасно.

– Хороший дом, – сказал он, оглядываясь. Взгляд скользнул по стенам, по картинам, по лестнице на второй этаж. Оценивающий, хозяйский. – А ты не дура, Ирка. Я всегда это знал.

– Федя, пожалуйста… – прошептала она.

– Что «пожалуйста»? – он повернулся к ней. Голос стал тише, но от этого – страшнее. – Ты думала, я тебя не найду? Или думала, что этот лось тебя спрячет? В тайге, за заборами высокими?

Я закрыл дверь, чтобы не дуло холодом. Спокойно. Щёлкнул замком. Звук получился громким, почти вызывающим. Кулясов заметил. Повернул ко мне голову.

– О, характер есть.

– Ты в моём доме, – сказал я, глядя ему в глаза. – Не забывай. Здесь я хозяин.

Он посмотрел на меня внимательнее. Прищурился. Оценил – не как вещь, как противника.

– А ты смелый.

– Ты смотрю, тоже не из пугливых, раз без приглашения припёрся?

Голова работала быстро. Как на переговорах, когда каждая секунда на счету. Юля сказала правду. Всё. До последнего слова. Ирина оклеветала её. Подставила. Выставила воровкой. А я поверил – не ей. Я сжал челюсть так, что свело зубы.

Вот же блядство!

Юли здесь нет, и это было хорошо. Даже не хорошо – это единственное прекрасное во всём этом вечере. Единственное, что давало мне хоть какую-то свободу. Если бы она сейчас была в доме, Кулясов пришёл бы не только за Ириной. Он пришёл бы за ней тоже.

– Где девка? – спросил он вдруг. Как бы между делом, но я услышал сталь в голосе.

– Ты о ком?

– Не тупи. Гадалка Юля. Которая карты раскладывает и вводит в заблуждение впечатлительных женщин.

Ирина вскинула голову. Я увидел, как в её глазах мелькнуло что-то вроде надежды. Животный, инстинктивный страх – и вдруг просвет, возможность перевести стрелки. Ах ты тварь!

Я как представил, что эта рожа бандитская запугивала Юлю, мою Юлю, меня аж на месте подбросило от бешенства.

– Забирай свою впечатлительную жёнушку, – сказал я. – И проваливайте.

– Слушай, мужик, не беси меня. У меня жена. У меня деньги. У меня вопросы. И, как я понял, у тебя тоже теперь вопросы.

– У меня один вопрос, – сказал я. – Вы сейчас сами уйдёте или я вам помогу, а потом в асфальт закатаю?

Ирина тихо ахнула, Кулясов улыбнулся шире. Обнажил зубы – ровные, белые, хищные.

– Я ошибся. Ты не смелый, ты ебанутый. Ну, ничего, мои парни сейчас помогут развязать тебе язык.

Ирина стояла у стены, белая как снег. Даже губы побелели. Халат сполз с плеча, но она не поправляла.

– Федя, давай спокойно…

Он резко повернулся к ней. В одно движение – и она замолчала, будто кто-то выключил звук.

– Заткнись! Иди собирайся. Я с тобой дома поговорю, гадина! – Ирина закрыла рот, и в этот момент у меня окончательно всё оборвалось. – Деньги, – сказал Кулясов, возвращаясь к своей повестке. – И жена. Вот всё, что мне нужно.

– Я на твою жену не претендую. А деньги мои ты не получишь.

Улыбка Кулясова стала уже оскалом.

– Говори, где девка, или оплачивай её долги!

Он шагнул ближе. Я напрягся, готовясь к удару. Его люди задвигались, перекрывая выход.