Текст книги "Тарский горячий твой (СИ)"

Автор книги: Хельга Дюран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

19. Юля

Иван отправил меня к себе.

Спокойно. Почти официально. Голос ровный, взгляд прямой, никаких лишних эмоций. Будто он действительно просто работодатель, а я просто горничная, и между нами никогда ничего не было.

– Юленька, можешь идти отдыхать. Мы поужинаем сами.

Мы.

Это слово ударило под дых, как кувалда. Короткое. Ёмкое. Разделяющее.

Мы – это он и она. Двое. Пара. Те, кому моё присутствие будет только мешать.

Я кивнула. Улыбнулась даже.

– Конечно, Иван Петрович, – сказала я ровно. – Спокойной ночи.

Поднялась к себе в комнату, закрыла дверь и только тогда позволила лицу стать настоящим.

Я стояла посреди комнаты, прижавшись лопатками к двери, и смотрела в одну точку. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В ушах звенела тишина, такая громкая, что хотелось зажать их ладонями.

Наверное, сейчас они поедят.

Она будет говорить мягко, тянуть слова, касаться его руки, смотреть так, как умеют смотреть женщины, которые привыкли брать. Она будет красивой, уставшей после дороги, чуть капризной и очень трогательной. Идеальная картинка «женщины, которую ждали».

Он будет слушать, подавать ей вино, улыбаться той редкой улыбкой, которую я видела всего пару раз.

А потом?

Потом они пойдут в его спальню.

В ту самую спальню, где он спит. Где пахнет им. Где стоит его кресло, где на тумбочке лежат часы, где в шкафу висят его рубашки те, которые я гладила.

Они пойдут туда. И дверь закроется.

Я села на кровать, поджала ноги и уставилась в телевизор. Нажала кнопку пульта, просто чтобы заполнить тишину. Там кто-то кричал, смеялись закадрово, шёл какой-то дурацкий сериал про любовь. Я ничего не слышала. Звук был просто фоном, белым шумом, за которым можно прятаться от собственных мыслей.

В груди было ощущение, будто кто-то медленно закручивает болт. Глухо, методично, виток за витком. Не больно, просто тяжело. Давяще. Невыносимо.

Я знала, что так будет. Знала. С самого начала знала.

Я легла, повернулась к стене. Потом перевернулась на спину. Потом села. Встала. Подошла к окну. За окном ночь, снег, бесконечная темнота. Где-то там, в этой темноте, мой страх. Кулясов и его угрозы.

Но сейчас мне было страшнее здесь.

В дверь постучали.

Я вздрогнула так, что сердце упало в пятки, а потом подскочило к горлу.

– Да? – голос получился нормальным. Даже удивительно.

Дверь открылась. Иван.

Без пиджака. Рукава рубашки закатаны до локтей, открывая сильные предплечья с тёмными волосами. Ворот расстёгнут, видна ключица, ямочка у основания шеи. Усталый. И какой-то… напряжённый. Будто он не ужинал, а фуру разгружал.

– Не спишь? – спросил он тихо.

– Нет.

Он вошёл, прикрыл дверь за собой. И вдруг в комнате стало слишком тесно. Воздух кончился. Стены сдвинулись. Остались только он, я и полтора метра между нами.

– Как ты? – спросил он.

Как я? Мне хотелось рассмеяться ему в лицо. Истерично, громко, до слёз. Как я? Я замечательно. Я просто сижу здесь и представляю, как ты там, внизу, с ней. А её муженёк уже едет следом, чтобы меня схватить.

– Всё хорошо, – соврала я.

– Не принимай близко к сердцу поведение Иры. Ей тяжело сейчас.

– Ой, а что случилось?

– Её муж умер, оставив её вдовой.

Моё сердце на секунду замерло от ликования. Неужели Кулясова больше нет? Неужели я свободна? Нехорошо радоваться чужой смерти, но всё же...

– А давно её муж умер? – как бы между прочим поинтересовалась я.

– Полгода назад.

Что-то уже не сходится. Я-то его видела не так давно, и был он живее всех живых.

Иван немного помолчал, думая о чём-то своём.

– Спасибо тебе.

Я замерла. Это было неожиданно.

– За что?

– За дом. За то, что всё идеально. За ужин. За ёлку. За то, что… – он замолчал, подбирая слова. Я видела, как ходят желваки на его скулах. – Я не ошибся, когда взял тебя на работу.

Сердце сжалось в тугой, болезненный комок.

Это звучало как комплимент. И как прощание одновременно. Как будто он подводил черту. Подводил итог. Говорил: ты была хорошей работницей, спасибо, дальше я сам.

– Я старалась, – ответила я.

– Отдыхай, – тихо бросил он и вышел.

Дверь закрылась с мягким щелчком.

Я осталась одна.

И вот теперь стало по-настоящему тревожно. Потому что в его голосе не было счастья. Было напряжение. Была борьба. Будто он сам не знал, радоваться или нет.

Ночь опустилась быстро. Дом стих. Я лежала, прислушиваясь к шагам, к скрипам, к тишине, которая звенела в ушах. Снизу не доносилось ни звука. Ни голосов, ни музыки, ни смеха.

В какой-то момент стало невыносимо. Воздух в комнате закончился, стены давили, мысли разъедали мозг. Я встала, накинула халат поверх футболки и бесшумно спустилась на кухню.

Свет горел.

Ирина стояла у стола в тонком шёлковом халате цвета слоновой кости, наливая себе воду из графина. Халат струился, обтекал фигуру, подчёркивал каждый изгиб. Волосы распущены, падают на плечи мягкими волнами. Без макияжа она выглядела старше, но не менее красивой. Усталой, но очень опасной.

Она обернулась на звук моих шагов медленно, как кошка, которую потревожили.

И улыбнулась.

Без Ивана её лицо стало другим. Жёстче. Хищнее. В глазах – холодный расчёт.

– Что ты здесь делаешь, шарлатанка? – прошипела она.

Слово ударило точно в цель, как пощёчина. Я физически почувствовала его вес, но я выпрямилась, подняла подбородок.

– Шарлатанка? – усмехнулась я. – Кто бы говорил. Твой муж в курсе, что он умер?

Она шагнула ближе. Халат колыхнулся, открывая стройные ноги.

– Убирайся из этого дома, – голос тихий, но в нём звенела сталь. – Это не твоё место.

Я усмехнулась. Хотя внутри всё дрожало.

– Твоё, что ли?

Она прищурилась. Оценила. Взвесила.

– Ты забыла, кто я?

– Нет, – ответила я спокойно, глядя ей прямо в глаза. – Я прекрасно помню, кто ты. Жена Фёдора Кулясова. Сука, которая из-за своей жадности просадила деньги мужа, а теперь сбежала к другому.

Её улыбка дрогнула едва заметно, но я увидела.

– Осторожнее, милочка, – прошипела она.

– Это ты будь осторожнее, – я сделала шаг навстречу. Мы оказались почти вплотную, так что я почувствовала запах её духов. – Твой муж в курсе, где ты? Знает, что ты здесь, с другим? Или ты сбежала, как крыса с тонущего корабля, пока он разбирается с твоими долгами?

Лицо её стало ледяным. Глаза сузились, превратившись в щёлочки.

– Ты не посмеешь. Стоит мне только позвонить Феде...

– Ты же посмела приехать сюда при живом-то муже? – я повысила голос всего на полтона. – Звони, кому хочешь. Ты хоть представляешь, что будет, если Фёдор реально приедет? Если он заявится сюда со своими людьми?

Ирина молчала. Смотрела на меня, и я видела, как в её голове крутятся шестерёнки, просчитывая варианты.

– Давай заключим сделку, – сказала она вдруг. Голос стал спокойным, деловым.

Я рассмеялась. Коротко, зло.

– Ты серьёзно?

– Более чем.

Она поставила стакан на стол, опёрлась ладонями о столешницу, подалась вперёд. Халат распахнулся ещё больше, но ей было плевать.

Шаги в коридоре.

Мы обе замерли, как мышки, почуявшие кота. Нет, я мышка, а она – крыса.

Иван приближался. Я слышала его тяжёлую поступь, скрип половиц.

Ирина мгновенно изменилась. Лицо стало мягким, расслабленным, губы тронула улыбка. Халат она поправила одним лёгким движением, превратившись из хищницы в уставшую женщину, которая просто вышла попить воды.

– Бога ради, помалкивай, – сквозь зубы прошипела она. – Поговорим позже.

20. Иван

Я ждал этого вечера столько лет, что сам себе уже казался идиотом.

Нет, правда. Взрослый мужик, директор завода. Дом, бизнес, счета, люди, которые ждут от тебя решений, а не вздохов у окна. А внутри – всё тот же двадцатилетний парень, который когда-то смотрел на одну женщину так, будто она и есть его судьба. Который провожал её взглядом в университетском коридоре и думал: «Вот она. Та самая. Ради такой стоит горы свернуть».

Я сворачивал. Пятнадцать лет. Почти полжизни.

И вот теперь эта судьба сидела у меня за столом, ела запечённую рыбу, заботливо приготовленную Юлей, пила вино, держала спину слишком прямо и улыбалась ровно настолько, насколько было нужно. Ни граммом больше.

А мне почему-то было… не так.

Не плохо. Нет. Просто не так.

Я всё подготовил. Каждую мелочь. Терпел всю эту суету ради этого вечера, потому что думал: вот она войдёт, сядет напротив, улыбнётся, и внутри всё встанет на свои места. Всё станет понятным, правильным, вся эта многолетняя пустота заполнится её присутствием.

Но нихуя. Что-то было не так.

Ира была красивой. Очень. Всё такой же. Даже, наверное, ещё эффектнее, чем в молодости. Тридцать пять – прекрасный возраст для женщины, которая умеет за собой следить. Ухоженная, спокойная, безупречная. Ни одного лишнего движения. Ни одного неверного слова. Волосы уложены идеальными волнами, макияж ненавязчивый, подчёркивающий достоинства. Платье тёмно-синее, облегающее, но без вульгарности. Всё при ней.

Она говорила мягко, смотрела внимательно, даже коснулась моей руки за ужином – легко, почти невесомо, кончиками пальцев. Интимно. Доверительно. Как касаются того, кого считают своим.

И я должен был в этот момент вспыхнуть, должен был почувствовать то самое, ради чего столько лет ждал. Трепет. Волнение. Желание схватить её в охапку и унести в спальню, не дожидаясь десерта.

А я не вспыхнул. Вместо эрекции я почувствовал, что заебался.

Вот что было самым мерзким. Не разочарование даже. Даже не обида на себя. А просто глухая, тяжёлая усталость. И тупая, ноющая головная боль, которая появилась ещё где-то на середине ужина и всё нарастала, будто кто-то медленно, методично вкручивал мне в висок ржавый, тупой шуруп.

Мы поговорили. Конечно, поговорили. О чём говорят люди, которые не виделись пятнадцать лет? О дороге – перелёт тяжёлый, в Омске холодно, в Москве слякоть. О жизни – Ира устала, хочет перемен, ищет себя. О том, как ей тяжело дался этот год, как она устала от одиночества, как рада, что приехала именно ко мне. И я слушал. Кивал. Отвечал. Даже, кажется, улыбался в нужных местах.

Всё было логично, правильно, всё было так, как должно быть, но между нами не было искры.

Той самой, о которой пишут женщины в романах и из-за которой взрослые мужики делают глупости. Не было ни дрожи в пальцах, ни этой чёртовой тяги, когда хочется встать, подойти, прижать к стене и забыть собственное имя.

Ничего. Пустота.

А с Юлей была – вот в чём пиздец.

С девчонкой, которую я взял на работу. С зеленоглазой, наглой, слишком живой горничной, которая вечно болтает, переставляет мне вещи и суёт нос туда, куда её не просили. Которая падает в обморок от медведя, а потом целует так, что у меня крышу сносит к чертям собачьим.

С ней у меня искрило так, что я сам себя боялся.

Я налил Ласточке ещё вина. Красное, сухое, выдержанное. Она пила маленькими глотками, глядя на меня поверх бокала. Красиво. Картинно. Как в кино про богатых и счастливых.

А сам я поймал себя на том, что слушаю не её голос, а думаю, чем сейчас Юля занимается. И от этой мысли меня самого передёрнуло.

Что за бред? Что за детский сад?

Ирина улыбнулась мне через стол. Той самой улыбкой, от которой двадцатилетний Ванька из трусов выпрыгивал, улыбкой, которую я помнил все эти годы.

– Ты стал таким... надёжным, – сказала Ира.

Надёжный.

Это слово раньше грело. Раньше я хотел быть для неё надёжным. Хотел, чтобы она знала: я есть, я здесь, я никуда не денусь.

Сейчас оно прозвучало как будто про мебель. Про хороший, добротный шкаф из массива дуба. Про крепкую стену, за которую удобно спрятаться, если собственная жизнь трещит по швам. Но никак не про мужика, от которого сердце бьётся быстрее.

После ужина мы разошлись по разным углам. Ира ушла в свою комнату, а я остался в гостиной.

С полупустым бокалом, запахом хвои и ощущением, что меня наебали.

Не она даже. Я сам.

Своими ожиданиями. Своей памятью. Своими пятнадцатью годами, которые я носил внутри, как святыню. Как икону. Как единственный свет в окне.

Я провёл ладонью по лицу. Голова разболелась сильнее. Глаза резало от света гирлянд, которые казались теперь не уютными, а назойливыми. Как будто весь дом кричал: «Смотри, я старался! Смотри, как я ждал! А ты…»

Нужно было принять таблетку.

На кухне горел свет.

Я ещё на подходе услышал голоса. Женские. Приглушённые. Напряжённые. Будто кошки шипят друг на друга, но пока не кидаются.

Я вошёл и замер на пороге.

Юля и Ирина стояли напротив друг друга у стола. Слишком близко. Слишком напряжённо. У обеих лица спокойные, но только на первый взгляд. На самом деле у Юли глаза горели таким огнём, что, казалось, ещё секунда, и искры полетят. А у Ласточки улыбка была такой тонкой, такой острой, что ею можно было порезаться, просто посмотрев.

Стоило мне появиться, как они обе замолчали. Одновременно. Будто по команде. И уставились на меня.

Я перевёл взгляд с одной на другую.

Юля – босая, в мягких домашних штанах, в растянутой футболке, волосы собраны кое-как. Домашняя. Настоящая.

Ирина – в шёлковом халате цвета слоновой кости, идеальная даже в час ночи, даже без макияжа, даже после перелёта.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Нет, – ответили они одновременно и как-то уж слишком быстро.

Я нахмурился.

Юля смотрела куда-то в сторону, Ира, наоборот, смотрела прямо на меня, улыбалась, но в глазах было что-то хищное, оценивающее.

– Мы просто обсуждали… – начала Юля, но голос у неё сорвался.

– Тару, – закончила Ирина спокойно. – Я спросила, где здесь можно гулять, не замёрзнув насмерть. Юля любезно просвещала меня.

Я посмотрел на них ещё раз.

Странно, конечно. Но не настолько, чтобы копать глубже. Женщины. Познакомились. Поговорили. Может, и правда о городе? О чём им ещё говорить в час ночи на кухне?

Я открыл шкафчик, достал таблетку, налил воды из фильтра. Пока пил, чувствовал спиной их взгляды. Оба. Разные. Один колючий, изучающий. Другой тревожный, быстрый, будто Юля боялась, что я что-то увижу.

Когда я повернулся, обе уже выглядели нормально. И чего я до них докопался?

Как хорошо, что они подружились – эта мысль пришла так естественно, так по-дурацки оптимистично, что я сам почти поверил в неё.

Почти.

21. Иван

Я проснулся с ощущением, что сегодня будет тяжёлый день.

Не потому что дел много, не потому что на заводе проблемы, а потому что в моём доме поселилось напряжение, которое с каждым часом становилось всё гуще.

Я полежал немного, глядя в потолок. Вспомнил вчерашний вечер: тухлый ужин, потом Иру с Юлей на кухне, их странный разговор, который они так быстро закончили, стоило мне появиться.

И это ощущение, что я чего-то не знаю. Чего-то важного.

Ладно. Разберёмся.

Я встал, умылся, оделся и спустился вниз. На кухню.

Там уже вовсю кипела жизнь.

Пахло жареной картошкой, чесноком, свежим хлебом и чем-то ещё – тёплым, домашним, отчего желудок сразу требовал еды. Юля стояла у плиты в светлом свитере, который я уже видел много раз, и джинсах. Волосы собраны наверх, открывают шею. Несколько прядей выбились, касаются висков. Она двигалась быстро, уверенно, как будто кухня всегда была её территорией, её королевством, и она здесь главная.

В эту же секунду появилась Ира. Идеальная, как с обложки глянцевого журнала. Светлый джемпер, тонкие серьги, волосы уложены так, будто она не только что встала, а провела час у стилиста. Лицо спокойное, умиротворённое. Только глаза – холодные, сканирующие. Она смотрела на Юлю так, словно хотела вцепиться ей в волосы.

Может, ревнует меня к Юле? Так я вроде повода не давал.

– Доброе утро, девчата, – сказал я, входя.

– Доброе, – ответили они почти одновременно.

И я сразу понял: сегодня будет весело.

Юля поставила на стол две тарелки.

– Так, – сказала она деловито, вытирая руки о полотенце. – Сегодня у нас брускетты с ветчиной и хашбраун.

По мне, так это были обычные бутерброды и драники. Но выглядело красиво. Хрустящий хлеб, поджаренный до золотистой корочки, сверху тонкий ломтик ветчины, расплавленный сыр, свежая зелень. Рядом эти её хашбрауны – румяные, ровные, с хрустящей корочкой, выложенные горкой.

Ирина посмотрела на еду внимательно. Потом перевела взгляд на Юлю.

– Брускетты? – переспросила она. С лёгкой усмешкой в голосе.

– Да, – спокойно ответила Юля.

– Понятно.

Это было сказано с тем выражением лица, которым обычно говорят: «Ну ладно, называй драник хашбрауном, если тебе так легче жить». Тонкая, едва заметная издёвка. Но я её уловил.

Я сел за стол. Взял вилку. Попробовал.

Вкусно. Очень даже. Хлеб хрустит, сыр тянется, ветчина солёная, в самый раз. Хашбрауны – драники то есть – с пылу с жару, с золотистой корочкой, внутри мягкие.

– А диетического ничего нет? – высокомерно спросила Ира, присаживаясь рядом со мной. – Всё такое жирное...

– Ну, не ешьте тогда, – фыркнула Юля.

Я почувствовал неловкость. Готовился-готовился, меню тут у нас, понимаешь ли, ресторанное, а Ласточке не угодил.

– Я буду кофе, – натянуто улыбнулась Ира. – Чёрный без сахара мне сделай.

Ни "пожалуйста", ни "будь добра". Теперь мне стало неловко перед Юлей за свою гостью. Может, Ира привыкла к такой повелительной манере общения у себя в Москве, мне не нравился её тон.

– Юля, садись, – сказал я, когда она поставила кофе перед моей гостьей. Она подняла на меня удивлённые глаза. – Позавтракай с нами.

Она села. Напротив нас. Взяла свою тарелку.

Ирина взяла в руки чашку с кофе и брезгливо понюхала напиток, прежде чем отпить.

– А что, у вас тут принято есть вместе со слугами? – спросила она небрежно.

Вот тут меня неприятно кольнуло. Не за себя. За Юлю.

Юля замерла. Совсем чуть-чуть. На миллисекунду. Но я заметил. Рука с вилкой остановилась в воздухе, потом продолжила движение.

– Юля не служанка, – сказал я спокойно. Ровно. Но твёрдо. – Она скорее помощница. И вообще, у нас тут демократия.

Ира посмотрела на меня. Медленно. С интересом. Взгляд – рентген.

– Вот как.

– Именно так.

Юля ничего не сказала и сделала вид, что её вообще это не касается.

И вдруг мне стало не по себе.

Вот именно это и было самым странным. Не то, что я вступился. Это как раз нормально, я бы за любого вступился, если бы несправедливо. А то, что мне было приятно видеть, как Ирина… что? Ревнует? Раздражается? Теряет почву под ногами?

Я слишком хорошо знал этот женский тон. Мягкий, красивый, но с ядом под кожей. Такие разговоры я слышал много раз на переговорах, когда одна компания пыталась проглотить другую.

– Юля у тебя давно? – спросила Ирина, отпивая кофе. Маленькими глотками. Аккуратно. Она так спросила, как будто Юли тут не было и в помине.

– Недавно.

– И уже помощница? А чем вы, Юлечка, в Москве занимались? Неужели тоже картошку тёрли?

Юля посмотрела на неё. Прямо. Спокойно.

– Надеюсь, ваш муж умер не от картошки? Интересно, как долго вы на голом кофе продержитесь? В Сибири нужно питаться хорошо, а то можно ноги протянуть.

– Приготовь мне на обед куриный суп и салат из авокадо. Последую твоим рекомендациям.

– Как вам будет угодно, госпожа Кулясова.

Они разговаривали вежливо. Почти ласково. Интонации – мёд. Но это был не разговор. Это был теннис ножами. Каждая фраза – подача. Каждый ответ – удар.

Я ел и чувствовал себя дураком.

Как будто две женщины реально объявили войну друг другу и, чёрт побери, из-за меня. Из-за мужика, который ещё вчера был уверен, что любит одну, а сегодня уже не понимает, что чувствует.

Неловкость росла с каждой минутой. Воздух на кухне становился плотнее, тяжелее. Я жевал и думал: какого чёрта я вообще в это ввязался?

Пару секунд мы ели молча. Слышно было только, как вилки звякают о тарелки, да за окном ветер швыряет снег в стекло.

Потом Юля встала, забрала свою тарелку и подошла к раковине. Включила воду. Спина прямая, плечи расправлены. Не убежала. Не спряталась. Просто отошла, чтобы не участвовать в этом цирке.

Я посмотрел ей вслед и поймал себя на мысли, что этот раунд остался за ней.

Потому что Ирина пыталась её укусить. Пробить. Задеть. А Юля выворачивала всё, не давая зацепить себя. Как кошка, которая гуляет сама по себе, и плевать ей на чужих собак.

Ирина это тоже понимала.

Я видел по её лицу. По тому, как она сжала губы, когда Юля отвернулась. По тому, как пальцы сильнее сжали чашку с кофе.

Мне стало жаль её.

Нет, не как женщину, которую я когда-то любил. Не как ту, ради которой строил планы. А просто… по-человечески. Ей было некомфортно. Она приехала в чужой дом. В чужой город. В чужую жизнь, которая почему-то не спешила прогибаться под неё. Которая жила своей жизнью: с запахом жареной картошки, с горничной, которая не лебезит, с мужчиной, который смотрит не туда.

– Ира, – сказал я после паузы. – Давай после завтрака съездим в город. Покажу тебе Тару.

– А тут есть что смотреть? – спросила она и тут же усмехнулась, будто это шутка. Но в голосе сквозила горечь.

Юля у раковины на секунду замерла и послала мне сочувствующий взгляд. Я сделал вид, что не заметил.

– Есть, – ответил я. – Если знать, куда ехать. Не Москва, но своя атмосфера.

Ирина кивнула. Улыбнулась уже более искренне.

– Хорошо. Съездим. Развеемся.