Текст книги "Тарский горячий твой (СИ)"

Автор книги: Хельга Дюран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

22. Иван

Ирина спустилась на прогулку идеальная. Пальто, шарф, сапоги на каблуках – для неё, похоже, даже поездка в сибирский городок была поводом выглядеть как с обложки. Волосы уложены, макияж сдержанный, но красивый. От неё пахло теми самыми духами, от которых раньше у меня голова шла кругом.

– Готова? – спросил я.

– Да, Ванечка, поехали.

Юля, услышав наши голоса, вышла в прихожую.

– Хорошего дня, – сказала она просто.

– Спасибо, – ответил я.

Ирина улыбнулась вежливой улыбкой, которая ничего не значила.

Мы вышли во двор. Машина завелась с пол-оборота. Я прогрел двигатель, стряхнул снег с крыши, открыл Ире дверь. Она села, поправила пальто, посмотрела в окно.

– Холодно у вас, – сказала она.

– Это с непривычки.

– Наверное.

Я вырулил со двора. Снег лежал чистый, плотный. Мороз не злой, но такой, который держит в тонусе. Машина шла мягко, улицы были светлые, тихие, и мне вдруг стало по-мальчишески важно, чтобы Ласточке понравилось.

– Ну что, – сказал я, выруливая на центральную улицу, – покажу тебе Тару?

Ирина улыбнулась, глядя в окно.

– Показывай, Ванечка.

Я начал с того, что знал лучше всего. С центра. С тех мест, куда сам иногда заезжал без всякой надобности просто потому, что хотелось пройтись и проветрить голову.

Сначала проехали мимо Пушкинского сквера. После недавнего снега он выглядел особенно аккуратным, как открытка: дорожки прочищены, фонтан молчал по сезону, памятник Пушкину припорошён белым. Дети строили крепость, бабушки следили за внуками, укутанные в платки.

– Тут летом хорошо, – сказал я. – Люди гуляют, дети носятся. Вечером красиво, когда всё подсвечено. Фонтан работает, цветы кругом.

– Угу, – кивнула Ирина.

Она смотрела, но как-то на отъебись, без интереса, как смотрят на дорогу из такси – просто чтобы не сидеть, уткнувшись в телефон. Взгляд пробежал по скверу, по детям, по памятнику и упёрся в стекло.

Потом я показал ей театр. Наш северный драматический имени Ульянова. Здание сталинского ампира, колонны, широкие окна. Я сам не театрал, но театр в Таре – место важное.

– Здесь, если хорошие гастроли или премьера, зал полный, – сказал я. – Народ ходит. Актёры у нас хорошие. Приезжие часто удивляются – думают, в провинции ширпотреб, а тут уровень.

– Мило, – отозвалась Ирина. – Такой… провинциальный шарм.

Меня это слово царапнуло.

Провинциальный.

Я сделал вид, что не заметил.

Потом мы остановились возле фрагмента крепостной стены. Я вышел первым, обошёл машину, открыл ей дверь. Мороз сразу взял за лицо, снег хрустел под ногами. Ирина запахнула пальто, поёжилась и посмотрела на деревянные укрепления без всякого выражения.

– Это реконструкция той самой крепости, – сказал я. – Тару ведь в шестнадцатом веке основали. Тут история настоящая. Не придуманный старый город, а реальный. Купцы здесь жили, ссыльных держали, декабристы проезжали.

– Холодно, – сказала Ирина, не глядя на стену. – Вань, давай в машину. Я замёрзла.

Мы вернулись в салон, и я почувствовал лёгкую усталость. Не физическую. Внутреннюю.

Я хотел показать Ласточке город, а она, кажется, хотела, чтобы город просто быстрее кончился.

Мы доехали до историко-краеведческого музея. Я не потащил её внутрь – понимал, что с её настроением это будет пытка и для неё, и для меня. Просто рассказал по пути, что там есть макет старой крепости, тайга, промыслы, купеческий быт. Чучела зверей, старинное оружие, монеты.

– Ты так много всего знаешь, Ванечка. Видно, что ты очень любишь свой город.

Я посмотрел на неё.

– Я здесь всю жизнь прожил.

– Я понимаю, – кивнула она. – Просто ты рассказываешь так… как будто хочешь, чтобы я влюбилась в Тару.

Я усмехнулся без радости.

– А вдруг?

– В город? – она засмеялась. – Ваня, ну ты серьёзно?

Нет. Не в город. Я хотел, чтобы она влюбилась в мою жизнь. В дом. В мой порядок. В меня нынешнего. Не в того парня из общаги, которого она когда-то сочла недостаточно перспективным, а в мужчину, который сам построил себе всё это. Который вырос из студента в хозяина жизни.

Но вслух я этого не сказал.

Мы проехали мимо дома-музея Ульянова, потом я показал ей Спасский кафедральный собор – зимой, на фоне белого неба, с этим своим сибирским барокко он всегда выглядел особенно красиво, строго и будто старше самого времени. Золотые купола, белые стены, тишина вокруг.

– Тут красиво, – сказал я уже скорее для себя.

– Да, – отозвалась Ирина. – Красиво.

И снова тем же тоном. Как будто ей всё равно, собор это, магазин или автобусная остановка.

Я вёл машину дальше. Показал памятник основателям города, сказал пару слов про Ермака, про старые купеческие дома, про Самсоновский мост. Рассказал, что многие дома в центре дореволюционные, с резными наличниками, с историей.

На мосту я даже притормозил.

– Тут часто предложения делают, – сказал я. – Место такое… с репутацией. Мол, если на этом мосту предложить руку и сердце – брак будет крепким. Суеверие, но местные верят.

Ирина повернулась ко мне. В глазах мелькнуло что-то живое.

– Правда?

– Да.

– А ты бы сделал?

Вопрос прозвучал легко, почти игриво. Но у меня внутри что-то дрогнуло. Я посмотрел на дорогу. На снег. На мост впереди.

– Если бы был уверен – да.

– Ты всегда был серьёзным, – сказала она и тихо вздохнула. – Иногда даже слишком.

Слишком.

Я сжал руль.

Всю дорогу я вкладывал душу в этот чёртов день. Рассказывал. Показывал. Вспоминал истории. Даже сам удивлялся, сколько у меня, оказывается, в голове любви к этому городу. Сколько всего я про него знаю. Сколько помню.

А Ирина сидела рядом, красивая, ухоженная, рассеянная, и думала о чём-то своём или о ком-то своём.

23. Иван

То, что Ире до фонаря на мою экскурсию я понял не сразу. Постепенно. По мелочам. По вопросам, которые она задавала между моими рассказами.

– А Юля давно у тебя работает?

– Пару недель.

– Ты ей полностью доверяешь?

– Да, доверяю. А что?

– А жить у тебя в доме – это обязательно?

– Так удобнее.

– Она вообще надолго?

– Не знаю. Не думал об этом.

Сначала я отвечал спокойно. Но внутри что-то неприятно копилось. Как будто она не город смотрела, а меня сканировала. Мои слабые места. Мои связи.

Я увёз Ласточку из дома, чтобы побыть с ней наедине, но даже здесь, какого-то хера, Юля незримо присутствовала с нами.

– Юля тебе нравится? – спросила Ира вдруг, когда мы проезжали мимо ледовой арены.

Я даже не сразу понял, что услышал.

– В смысле?

– В прямом. Она молодая, красивая. Всё время рядом. Мне просто интересно.

Я усмехнулся коротко.

– Это ревность?

– А тебе приятно? – спросила она с полуулыбкой.

Я не ответил. Потому что да. Было приятно.

Только не так, как должно быть приятно мужчине от ревности любимой женщины. А как подтверждение, что я ещё в игре. Что меня можно ревновать. Что между нами вообще есть хоть что-то живое, кроме вежливых разговоров.

Но вот парадокс: её ревность не грела, не задевала за живое.

А мысли о Юле – да. Задевали. Постоянно.

Я начал злиться. На себя. На холод. На этот день, который я так ждал и который сейчас рассыпался на глазах, как снег под ногами.

Ирина провела пальцем по стеклу, стирая запотевшую полоску.

– Она слишком самоуверенная для прислуги, – сказала она. – И наглая.

Мне снова не понравилось слово "прислуга".

– Она не прислуга, я же уже говорил.

– Помощница, да, я помню, – кивнула Ирина. – Но всё равно. Иногда таких лучше держать на расстоянии. Молодые девушки любят путать работу и… перспективы.

Я резко посмотрел на неё.

– О чём ты сейчас?

Она пожала плечами.

– Ни о чём. Просто говорю.

Нет. Не просто.

Юля ей мешала. Я это чувствовал уже безошибочно. И дело было не в том, что Юля что-то делала. А как раз в том, что она есть. В доме. В воздухе.

Мне стало душно в машине, хотя печка работала ровно. Я приоткрыл окно, впустил морозный воздух. Он обжёг лицо, но не помог.

Мы проехали ещё немного молча. Я уже думал, что на этом день можно заканчивать. Что хватит. Что и мне, и ей достаточно этой экскурсии, в которую я зачем-то вложил больше, чем следовало. Что пора возвращаться в дом, где тепло и где…

Где Юля.

И тут Ирина оживилась.

Впервые за весь день по-настоящему.

Повернулась ко мне, глаза стали внимательными, живыми, заинтересованными.

– А давай посмотрим твой завод, Ванечка?

Я даже не сразу ответил.

Потому что это был первый вопрос за день, в котором прозвучал реальный интерес.

Не к Таре, не к соборам, не к музеям, не к истории.

К заводу.

К тому, что у меня есть. К тому, что я построил. К деньгам. К масштабу. К будущему.

Я перевёл взгляд с дороги на неё и вдруг очень ясно понял: ей скучно было не потому, что город плохой. Ей скучно было, потому что всё это не про деньги. Не про масштаб. Не про силу. Не про будущее, которое можно пощупать руками, оценить, прикинуть в голове.

А завод – это уже другое.

Это актив. Это ресурс. Это то, что можно измерить и использовать.

Я почувствовал, как внутри медленно поднимается что-то тяжёлое. Очень похожее на разочарование.

Но улыбнулся.

Почти так же спокойно, как она улыбалась весь день.

– Давай, – сказал я. – Посмотрим.

И свернул к промзоне.

Всю дорогу до завода я молчал. Ирина тоже. Но её молчание было другим – предвкушающим. Она смотрела в окно с настоящим интересом, разглядывала цистерны, трубы, заборы, въездные ворота.

Я припарковался на стоянке для руководства. Вышел, открыл ей дверь.

Ирина вышла, поправила пальто, огляделась. В глазах горел огонёк.

– Внушительно, – сказала она.

– Пойдём, покажу.

Мы прошли на территорию. Я показывал территорию, рассказывал про мощности, про объёмы, про то, сколько тонн смеси выпускаем за сезон. Про новое оборудование, которое поставили в прошлом году. Про людей. Про заказы.

Ирина слушала. Внимательно. Не перебивая.

Задавала вопросы по делу, толковые, про рентабельность, про поставки, про конкурентов, и с каждым её вопросом я чувствовал, как внутри меня что-то тяжелеет.

Не гордость, не радость, что ей интересно.

А что-то другое. Холодное. Трезвое.

Она не меня слушала. Она слушала презентацию моего бизнеса.

Не мужика, который построил всё с нуля, а актив, который можно прибрать к рукам.

Я вспомнил, как она спрашивала про Юлю. Про доверие. Про то, надолго ли она. И теперь это всё складывалось в одну картину.

Мы вернулись к машине, Ирина взяла меня под руку, прижалась.

– Ты молодец, Ваня, – сказала она тихо. – Я даже не думала, что у тебя тут такое...

– Спасибо.

– Правда. Ты построил империю.

Её пальцы скользнули по моему предплечью вверх, к плечу, к шее. Остановились на затылке, чуть поглаживая кожу под волосами.

Я смотрел на неё и чувствовал… ничего.

Пустоту.

Но тело реагировало само. Оно помнило её. Помнило те годы, когда она была единственной мыслью в голове. Помнило, как я представлял этот момент: её рядом, её губы, её руки.

Она придвинулась ещё ближе, почти касаясь губами моего подбородка.

– Ванечка…

И поцеловала.

Мягко. Нежно. И мороз ей был сейчас не помеха.

Её губы были тёплыми, умелыми, она целовала так, как целуют женщины, которые знают себе цену. Не торопясь. Со вкусом. С обещанием.

Я ответил.

Просто потому, что так было правильно. Потому что я ждал этого. Потому что она здесь, рядом, в моём городе, на моём заводе.

Но внутри ничего не дрогнуло. Никакой искры. Никакого огня. Никакого желания смять её в охапку, прижать к себе, забыть про всё на свете.

Пусто.

Как в хорошо отлаженном механизме, который работает, но не греет.

Она углубила поцелуй, приоткрыла губы, скользнула языком. Её рука на затылке сжалась сильнее, притягивая меня ближе.

Я чувствовал запах её духов. Слышал её дыхание. Ощущал хрупкость её тела через пальто.

И думал о другом, точнее, о другой.

О том, как целовал Юлю. Вот там искра была. Там был огонь. Пожарище!

Там я забыл, кто я и где нахожусь. Там у меня внутри всё горело и рвалось наружу.

А здесь…

Чистить снег совершенно не хотелось.

Я аккуратно отстранился.

Ирина посмотрела на меня с лёгким удивлением.

– Что-то не так?

– Всё так, – ответил я. – Просто… пошли в машину. Замёрзнешь.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой, которая когда-то сводила меня с ума.

– Ты всё такой же заботливый.

– Поехали домой, – сказал я. – Пора обедать.

Она кивнула.

– Да, конечно. Ты сегодня столько всего показал. Спасибо тебе.

Мы сели в машину, я завёл двигатель и всю дорогу обратно думал об одном.

О том, как по-разному мы смотрели на один и тот же день.

Я показывал Ире свою жизнь, но она оценила только её финансовую составляющую.

24. Иван

Первые несколько дней после приезда Ласточки я убеждал себя, что мне просто нужно время.

Ну правда. Не может же человек ждать женщину пятнадцать лет, потом встретить её, привезти к себе домой и сразу почувствовать себя как в кино.

Нам не по двадцать лет, мы взрослые люди. Усталые, поломанные, со своими историями, страхами, привычками. Всё должно было лечь как-то мягче. Спокойнее. Без этой дурацкой, юношеской вспышки в крови. Всё должно было прийти с возрастом, с пониманием, с этой самой пресловутой зрелостью.

Я так себе и говорил. Каждое утро, когда спускался на кухню. Каждый вечер, когда оставался с ней в гостиной. Каждую ночь, когда лежал в своей огромной кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как где-то рядом, за стеной, спит женщина, которую я ждал, и ничего не происходило. Ни сердцебиения, ни эрекции, ни желания встать, подойти, открыть дверь в её комнату. Ворваться сначала в её спальню, а потом и в тело.

Нихуя подобного. Ничего. Пустота.

Я списывал это на усталость. На её дорогу, на недавнюю смерть её мужа. На напряжение, которое неизбежно возникает, когда два человека, столько лет не видевших друг друга, вдруг оказываются под одной крышей. Я списывал это на то, что я привык к одиночеству, к порядку, к тишине. Что мне просто нужно перестроиться. Привыкнуть. Впустить.

Пока Ирина не начала наступление.

Сначала это было почти незаметно. Новое платье к ужину – мягкое, обтягивающее, не пошлое, но такое, в котором любая мужская шея сама собой поворачивается. Тёмно-синий шёлк, струящийся по фигуре, вырез, открывающий ключицы, рукава, облегающие тонкие запястья. Потом – волосы распущены. До этого она ходила с идеальной укладкой, всё при ней, всё прибрано. А тут распустила, и они упали на плечи мягкими волнами, делая её моложе, доступнее, ближе.

Потом она села рядом на диване чуть ближе, чем надо. Не вплотную, нет. Но так, что я чувствовал тепло её тела через ткань рубашки. Рука на моём плече, пальцы бегут по запястью. Голос мягче обычного, с лёгкой хрипотцой, как будто она только что проснулась, хотя вечер был в самом разгаре.

– Ты же меня ждал, Ваня, – сказала она вечером, когда мы остались вдвоём в гостиной.

Сказала тихо, как в дешёвом сериале, как факт, который и так между нами висел все эти годы.

В свете камина шёлк отливал тёплым, живым блеском. Свечи, которые зачем-то притащила в этот дом Юля, горели на каминной полке, и от этого весь вечер становился каким-то чересчур камерным, слишком интимным, как будто она специально создавала атмосферу, в которой я должен был сдаться.

Я должен был смотреть на Ирину. На её губы, на шею, на руку у себя на плече. Должен был чувствовать то самое, что чувствовал в двадцать лет, когда один её взгляд мог свести с ума.

А думал о другом.

О том, что Юля наверху, наверное, ещё не легла. Или уже легла? Или опять ходит босиком по дому, несмотря на мои предупреждения. Или сидит у себя, смотрит телевизор, кусает губы и делает вид, что ей плевать? Я слышал её шаги час назад – лёгкие, быстрые, по коридору второго этажа. Потом хлопнула дверь в ванную. Потом всё затихло.

И вот теперь я сидел в кресле с Ириной и чувствовал себя каким-то ебланом.

– Конечно, ждал, – ответил я.

Ирина улыбнулась. Но улыбка вышла чуть напряжённой, как будто она ждала большего. Как будто ей нужно было не это. Не спокойное подтверждение, а огонь, дрожь, жадность, дикая страсть. Тот самый взгляд, который она, наверное, помнила по нашей молодости: животный, голодный, непрошеный.

У меня не было ничего из этого. Была усталость, и какое-то неприятное раздвоение внутри, когда ты сидишь с одной женщиной, а голова повёрнута туда, где другая. Когда слушаешь один голос, а внутри звучит совсем другой. Когда смотришь в карие глаза, а видишь зелёные.

Ира провела пальцами по моему запястью, лёгкими, почти невесомыми движениями.

– А я боялась, что ты уже не захочешь меня видеть.

– Почему?

– Люди меняются, Ваня. Я изменилась. Ты изменился. Я боялась, что между нами уже ничего нет. Что ты посмотришь на меня и подумаешь: «А зачем она приехала?»

Меняются, да.

Я посмотрел на неё. Она была всё такой же красивой. Даже красивее, чем раньше. Ухоженная, дорогая, выверенная. Всё на месте. Всё правильно. Но где-то внутри меня вместо того самого долгожданного щелчка, которого я ждал пятнадцать лет, было глухое раздражение.

На неё? На себя? Я не понимал. На то, что я не чувствую того, что должен чувствовать. На то, что всё идёт не по сценарию, который я написал в своей голове. На то, что вместо радости и облегчения я чувствую пустоту, вину и дискомфорт.

– Вань? – тихо позвала она.

– М?

– Ты где сейчас?

Хороший вопрос.

Я усмехнулся краем рта. Невесело.

– Здесь.

– Нет, – она покачала головой, и волосы скользнули по её плечам, блеснули в свете свечей. – Ты всё время куда-то проваливаешься. Я с тобой говорю, а ты… не здесь. Ты всегда не здесь.

Я уже открыл рот, чтобы что-то ответить, сказать что-то тёплое, успокаивающее, как делают мужчины, когда не знают правды, и в этот момент сверху хлопнула дверь. Совсем тихо, но я услышал. Ирина тоже услышала, потому что её пальцы на моём запястье замерли. Напряглись. Стали жёсткими.

– Это Юля? – спросила она.

– А кто же ещё?

– Она всегда так поздно ходит? Разве ей не нужно рано вставать?

– Не знаю. Дом большой. Я не слежу.

Соврал. Слежу. Ещё как. За шагами. За голосом. За тем, в шапке она или опять без неё. За тем, когда ложится и когда встаёт. За тем, сколько времени проводит на кухне и сколько в своей комнате. Я знал её распорядок лучше, чем свой собственный. И это было страшно.

Ирина убрала руку, и впервые за вечер я почувствовал что-то похожее на неловкость.

– Поздно уже, – сказал я, поднимаясь. – Иди отдыхай.

Ирина посмотрела на меня. Долго. Пристально.

– Да, – сказала она. – Поздно.

Она ушла, и я остался один в гостиной, среди свечей, которые зажгла Юля.

Следующим вечером Ирина попробовала снова.

Вино. Тишина. Разговоры «помнишь, как было тогда». Истории из молодости, которые я, честно говоря, уже и не помнил. А она помнила. Или делала вид, что помнит. Рассказывала про лекции, про вечеринки в общаге, про то, как я однажды принёс ей полевые цветы, хотя был октябрь, и всё уже замёрзло.

– Ты тогда всё время смотрел на меня так, будто я луна, – сказала она с улыбкой, глядя на меня поверх бокала.

– Глупый был, – ответил я. – Наивный.

Она тихо засмеялась.

– Нет. Хороший. Самый хороший.

Мы сидели на кухне. Вечер уже сползал к ночи. Юля давно ушла наверх, я слышал, как скрипнула дверь её комнаты, как щёлкнул замок. Дом был тихий, снег за окном блестел в свете фонаря, вино в бокале пахло сухо, терпко, оставляя на языке привкус горечи.

Ирина подалась ближе.

– А сейчас? – спросила она. – Как ты смотришь на меня сейчас?

Я посмотрел. И ничего не сказал.

Потому что не знал, что сказать. Правду? Что я сам не понимаю, где мы с ней стоим и почему всё не так, как я себе нафантазировал? Что вместо желания я чувствую только усталость и раздражение? Что я сравниваю её с девчонкой, которая спит на втором этаже?

Или соврать? Сказать что-то тёплое, мужское, красивое, что она хочет услышать? Что я всё ещё жду, всё ещё надеюсь, всё ещё готов?

Она сама потянулась ближе. Совсем немного. Не поцеловала ещё, но уже почти. Я чувствовал её дыхание на своей щеке – тёплое, с вишнёвым оттенком вина. Видел, как блестят её глаза в полумраке. Как дрожат ресницы. Как она ждёт.

Момент, за который я готов был когда-то отдать жизнь, а теперь не знал, куда себя деть.

Блять...

25. Иван

И вот в этот самый момент на кухню вошла Юля.

– Иван Петрович, у вас телефон звонит, – сказала она и только потом увидела нас. Или сделала вид, что только сейчас увидела.

Момент разлетелся вдребезги, как стекло, как лёд под ногами.

Ирина медленно откинулась на спинку стула. Улыбнулась. Спокойно. Красиво. Но я видел, как у неё потяжелел взгляд. Как сжались пальцы на бокале.

– Спасибо, Юля, – сказал я.

– Пожалуйста.

Она вышла так же тихо, как вошла. Босиком. Я заметил. Опять босиком. Ступает бесшумно, но я всегда слышу. Почему-то всегда слышу.

Я посмотрел ей вслед. На секунду. Не дольше.

Ирина этот взгляд не пропустила. Конечно, не пропустила.

– Какая заботливая у тебя помощница, – сказала она.

– Она просто сказала про телефон.

– Ну да.

Она взяла бокал, отпила вино и больше к поцелую не возвращалась. Разговор свернулся сам собой, потёк по руслу «как дела на заводе».

А я впервые совершенно ясно понял: Юля теперь для неё – не просто прислуга и не просто раздражающий фактор.

Помеха.

Наутро началась уже открытая травля. Не в лоб. Ирина была слишком умной для грубости. Слишком хорошо воспитана. Слишком хорошо знала, как добиваться своего, не пачкая рук. Она действовала тоньше, осторожнее, но я видел каждую царапину, которую она оставляла на Юлиной коже. Каждый укол. Каждый укус.

– Юля, а у тебя всегда такие простые блюда? – спросила она за завтраком, ковыряя вилкой омлет. В голосе лёгкое удивление, почти сочувствие. – Я понимаю, конечно, провинция, продукты не те, но можно же было что-то поинтереснее придумать?

– Вы едите всегда с аппетитом, не вижу смысла что-то менять, – спокойно ответила Юля. Она стояла у раковины, вытирала руки, не оборачивалась.

– Просто я привыкла к другому уровню. В Москве завтраки – это искусство. А здесь… ну, выживают как могут.

– Тогда вам, наверное, здесь тяжело, – так же спокойно ответила Юля.

Я едва не поперхнулся кофе. Сжал зубы, чтобы не рассмеяться.

Ирина посмотрела на неё, потом на меня. Улыбнулась. Та самая улыбка, которая не доходит до глаз.

– Тара вообще… очень специфическое место, – сказала она. – Тихо. Пусто. Скучновато. Я не понимаю, как здесь можно жить.

– Так вся Россия живёт, Ира, – сказал я жёстче, чем собирался. Голос прозвучал резко, металлически. – За пределами МКАДа.

– Я не спорю, Вань, – мягко отозвалась она, и в этой мягкости было больше яда, чем в любой грубости. – Просто не моё.

И вот это «не моё» почему-то зацепило. Вцепилось в рёбра и не отпускало.

Потому что Тара – моё. Дом – мой. Завод – мой. Жизнь – моя. Я всё это построил сам, из ничего, из долгов, из страхов, из ночей без сна. А она приехала, посмотрела и сказала: «не моё».

А Юля в этой жизни почему-то смотрелась естественнее, чем Ирина, которую я, по идее, столько лет сюда мысленно приводил. Строил планы. Отводил место. Думал: вот она войдёт, и дом станет настоящим домом. А она вошла, и дом стал меньше, теснее, беднее, холоднее.

Так мне хотелось ответить Ирине: "Пиздуй-ка ты домой, милая!"

Но разве я мог? Я же мужчина, джентльмен, хозяин дома. Я сам её в гости пригласил на все новогодние праздники.

Что я, дикарь какой-то? Грубиян?

Дальше было только хуже.

Ирине не нравилась еда. Не нравился город. Не нравилось, что в доме жарко. Не нравилось, что полы скрипят в коридоре второго этажа. Не нравилось даже то, что снег во дворе «лежит как-то дико, безо всякой эстетики».

– Вань, а нельзя его убрать? – спросила она, глядя в окно. – Ну, хотя бы перед крыльцом? Чтобы было аккуратно.

– Я уже и так убрал. Чищу каждый день, да не по одному разу. Просто снег идёт каждый день.

– Ужас, – вздохнула она. – Как вы здесь живёте?

А потом она увидела Яшу и чуть не завизжала.

– Это что?!

Мы как раз вышли на задний двор. Яша возился в вольере, фыркал, ткнулся носом в решётку, ожидая, когда ему насыплют корм. Он был в хорошем настроении – ворочался, переваливался с боку на бок, как огромный лохматый шар.

– Это Яша, – сказал я.

– Медведь? У тебя во дворе медведь?

– Почти, – хмыкнула Юля. Она вышла за нами, в старой куртке, в шапке, съехавшей набок, и с миской в руках. – Он ещё медвежонок.

Ирина отступила на шаг. Потом ещё на шаг. Лицо её побелело.

– Ваня, это ненормально. Дикое животное. Оно может напасть.

– Яша ручной, – ответил я. – Он никого не тронет. Тем более, что я содержу его в клетке.

– Это же зверь! Он может убить! Его шкура прекрасно бы смотрелась возле моей кровати.

Угрюмый гавкнул на неё осуждающе и ушёл прочь от греха подальше, пока на его шкуру тоже не позарились.

Пока я пребывал в ахуе, Юля спокойно подошла к вольеру, сунула миску в специальное отверстие, Яша тут же высунул морду, ткнулся носом в её ладонь, фыркнул довольно.

– Привет, толстый, – сказала она. – Голодный? Конечно, голодный.

Она запустила руку в миску, достала кусок, протянула Яше прямо в пасть. Он взял аккуратно, почти нежно, огромными губами, и тут же потянулся за следующим.

– Не жадничай, – ворчала она. – Всё твоё, никто не отнимет.

Яша тёрся о её рукав, фыркал, лез мордой в ладонь, требовал добавки. Она смеялась, отталкивала его, ворчала, как на большого глупого пса:

– Ну не лезь ты так, обжора. Ах, ты… засранец бессовестный.

Ирина стояла в стороне, поджав губы, и выглядела рядом с ними абсолютно чужой.

Это было так заметно, так очевидно, что мне самому стало не по себе. Контраст бил по глазам, резал, как ножом.

Одна женщина в дорогом пальто, красивая, холодная, отступившая от медведя, как от грязи. Которая смотрит на мою жизнь и не видит в ней ничего, кроме скуки и дикости.

Другая в обычной куртке, в шапке набекрень, с миской в руках, спокойная, живая, своя. Которая смеётся над медведем и называет его обжорой. Которая не боится ни зверя, ни холода, ни меня.

– Ты ей доверяешь? – спросила Ирина тихо, когда мы возвращались в дом.

– Кому?

– Юле.

– Да.

– Зря.

Я остановился.

– Почему?

Она пожала плечами.

– Не знаю. У меня от неё странное ощущение. Слишком уверенная. Слишком быстро освоилась. Такие девушки обычно не просто так оказываются в чужих домах.

– Она приехала к тёте. В гости. Я предложил работу.

– И она согласилась? Сразу?

– Да.

– И ты не видишь в этом ничего странного?

Я посмотрел на неё долго. Внимательно.

– А что ты видишь?

Она улыбнулась.

– Ничего. Просто говорю.

Но я видел. Она видела в Юле угрозу. И пыталась её устранить. Аккуратно. Красиво. Женскими методами.

– Ты сейчас говоришь о человеке, который мне помогает, – сказал я.

– А я говорю о том, что ты слишком добрый, Ваня. И слишком доверчивый. Тебя могут использовать.

Добрый. Я усмехнулся. Может, и добрый. А может, просто слишком долго жил один, чтобы не заметить, как рядом с одной женщиной в доме становится пусто, а рядом с другой – тесно, шумно и почему-то хорошо.

Ирина шла рядом, красивая, раздражённая, явно ревнующая. Её пальцы сжимали мою руку, она держалась за меня, как за якорь, как за доказательство того, что она здесь главная. Что это её место. Что она хозяйка.

И где-то глубоко внутри мне было приятно от этой ревности. Приятно, что она борется за меня. Что ей не всё равно.

Но ещё глубже – росло другое чувство. Намного опаснее. Намного честнее.

Потому что за эту неделю я всё яснее понимал одну вещь:

Ирина пытается вернуть себе место, которое считает своим по праву.

А Юля, сама того не зная, уже заняла его.

И я, кажется, начал выбирать.

Сам того не желая. Не замечая. Против собственной воли. И от этого выбора мне становилось страшно.