Текст книги "Вкус серебра (ЛП)"
Автор книги: Хелен Скотт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
Когда сознание возвращается, я не знаю, прошли ли секунды, часы или столетия. Я знаю лишь одно – я снова в Зеркальном мире. Ослабленный, безусловно. Истощённый до той степени, что принять человеческий облик может быть невозможно ещё годы. Но живой – если то, что со мной происходит, вообще можно назвать жизнью.
Комната Пустоты не убила меня. Не совсем. Но она взяла свою цену – сущностью и болью, вырезала части меня, которым потребуются десятилетия, чтобы восстановиться, если это вообще возможно.
Стоило того. Каждая секунда распада стоила того – ради того мгновения контакта, ради тепла её руки в моей, ради знания, что она спасена от лжи ложного зеркала.
Я сворачиваюсь в змеиную форму – ту, что требует меньше всего усилий для поддержания – и стараюсь не думать о том, как она смотрела на меня. Словно я значил что-то. Словно моя боль имела значение. Словно страдание незнакомца стоило риска.
Она не помнит меня. Но, возможно, ей и не нужно помнить. Возможно, этого – того, во что всё это превращается – достаточно.
Я устраиваюсь в темноте, чтобы исцеляться, ждать и хранить память о тяжести её ладони в моей. Комната Пустоты многое у меня отняла, но дала и это: воспоминание о прикосновении, доказательство того, что я всё ещё могу быть достаточно реальным, чтобы иметь значение.
Глава 17. Ауреа
Не числа. Не направления. Координаты ощущались как резкая серебряная тяга в костях, как боль за глазами, тянущая меня вниз – всё ниже, в забытые глубины дворца. Каждый шаг по винтовой лестнице уводил дальше от мира советов и политики, глубже в основания, возникшие задолго до запрета зеркал.
Каменные стены плакали конденсатом, не отражающим света. Я провела пальцами по влаге – и там, где касалась, расцветал иней, складываясь в узоры, совпадающие с метками под перчаткой. Воздух сгущался вкусом древней магии – медь, звёздный свет и что-то ещё… Возможность. Дикая, необузданная.
В конце лестницы тянулся коридор, уходящий в темноту. Ни факелов. В них не было нужды. Мои метки сами излучали свет, отбрасывая тени, которые двигались неправильно – сгибались ко мне, а не от меня.
Дверь ждала в конце коридора. Чёрное дерево, скованное серебром, образующим символы, которые разум не мог прочитать, но кровь узнавала. Сигилы пульсировали в приветствии.
Я прижала ладонь к серебру. Оно не было ни тёплым, ни холодным. Это была вибрация, пульс, сбивающийся в такт с моим сердцем.
– По крови и праву рождения, – прошептала я. Слова поднялись сами, из глубины наследственной памяти. – Я требую прохода.
Дверь растворилась. Не открылась – растворилась, став светом, который перетёк в арку, ведущую в —
Я шагнула через неё, и дыхание сбилось.
Земля выглядела твёрдой, но, когда я сделала шаг, она пошла рябью под сапогом, как отражение в тёмной воде. Это было невозможно. И это было здесь.
Серебряные деревья скручивались в спирали, от которых болела голова. Их кора была отполирована, как зеркало. Между ними цвели цветы в узорах, похожих на математику, которую я почти понимала – язык, написанный светом. Каждый бутон пульсировал внутренним сиянием; серебряные лепестки тихо звенели при движении, хотя ветра не было.
Лунные цветы.
Но не те увядшие образцы, что я собирала в холодной земле Вирелды. Эти были настоящими – каждый заключал в себе кристаллизованное воспоминание, идеальное и ужасающее в своей сохранности.
Ближайшая группа притянула меня. По мере приближения цветы откликались – их свет усиливался. Я почти слышала их: шёпот утраченных мгновений, забытых переживаний, истин, слишком тяжёлых, чтобы их нести.
Движение на краю зрения. Чёрный мех на фоне серебряной травы.
Лис сидел на задних лапах и смотрел на меня глазами, в которых было слишком много разума для животного. Один глаз серебряный, другой фиолетовый. Кончик хвоста, словно окунутый в лунный свет, дрогнул.
– Здравствуй, – сказала я, потому что что ещё можно сказать существу, которое явно не вполне реально? – Ты здесь, чтобы помочь?
Лис – зеркальная сущность, подсказал разум, хотя я не знала, откуда это знание – склонил голову. Затем поднялся и пошёл глубже в сад, остановившись и оглянувшись с ясным ожиданием.
Я пошла за ним.
Тропа, выбранная лисом, петляла между скоплениями воспоминаний – каждая группа отличалась своим рисунком. Здесь – спираль цветов, пахнущих сожалением. Там – идеальный круг сияющих бутонов, оставляющих следы в глазах. Лис двигался целенаправленно, ведя меня мимо искушений и опасностей, которые я не могла до конца распознать.
Мы остановились в роще, где деревья образовывали естественный амфитеатр. В центре росла группа, не похожая на другие: цветы пульсировали в ритме моего сердца, их серебро отливало фиолетовым по краям.
Мои воспоминания. Мои утраченные части.
Лис сел, его поза одновременно выражала терпение и предупреждение.
Первый цветок позвал меня – меньше остальных, лепестки едва сформированы. Я опустилась на колени рядом, рука дрожала, когда я потянулась.
Я коснулась лепестка.
Серебряный огонь вспыхнул между моими маленькими пальцами – живой, но не горячий. Мне снова три года, и руки матери направляют мои.
– Осторожно, маленькая звезда, – голос матери, такой же реальный, как вчера. – Сила без контроля – лишь разрушение.
Бабочка из пламени опустилась мне на нос. Я засмеялась.
Воспоминание встало на место почти слышимым щелчком, заполняя пустоту, о которой я не знала. Серебряные метки на руке вспыхнули ярче, продвинувшись ещё на дюйм к локтю.
Второй цветок распустился шире, его свет стал ровнее.
Четыре года. Стекло в зеркале моей спальни разошлось, как вода. Я шагнула сквозь него – в коридор бесконечных отражений. Каждое показывало иную версию меня: старше, младше, ту, какой я могла бы стать. Я шла между ними без страха. Голос матери направлял меня назад.
– Помни, милая, каждое зеркало – это дверь. Но не каждую дверь следует открывать.
Воспоминание встроилось, принеся с собой понимание, как я так легко ориентировалась в скрытых проходах дворца. Моё тело помнило то, что разум забыл.
Третий цветок пульсировал присутствием матери.
Шесть лет. Я сижу в Камере Привязки. Мама рисует в воздухе сложные схемы серебряным светом.
– Сила – не дар, Ауреа. Это ответственность. Мы охраняем границы не потому, что обязаны, а потому, что можем. Потому что если не мы – то, кто?
В её глазах – печаль. Она видит будущее, которое я ещё не способна представить.
Слёзы текли по моим щекам. Мама пыталась подготовить меня уже тогда. Знала, что грядёт.
В самом центре группы рос цветок, отличающийся от остальных. Его лепестки были совершенны – почти слишком прекрасны, чтобы быть настоящими. Память внутри него ощущалась тяжелее, плотнее, насыщенной смыслом.
Я потянулась к нему.
Сад – этот сад – но более плотный, более реальный. Мне шесть, я бреду по тропам. Цветы поют мне, делясь тайнами.
У пруда, отражающего звёзды из неведомого мне неба, сидит мальчик. Его волосы ловят несуществующий свет, серебряные пряди движутся, как живые. Он поднимает взгляд. Его глаза – тёмные, как зимние ночи, но по краю светятся звёздным сиянием – расширяются.
– Ты меня видишь, – говорит он, и в голосе – изумление.
– Конечно, вижу. – Я плюхаюсь рядом. – Ты же прямо здесь.
– Но я… не совсем здесь, – отвечает он, и его контуры расплываются, если смотреть слишком пристально. – Проклятие. Люди из твоего мира не должны меня видеть.
– Глупости. – Я опускаю пальцы в пруд. Рябь расходится словами, которые я каким-то образом понимаю. – Теперь ты мой друг. А друзья видят друг друга.
Мальчик смотрел на меня с выражением, которое я была слишком мала, чтобы распознать как отчаянную надежду.
– Друзья? – переспросил он.
– Лучшие друзья, – объявила я. – Я Ауреа. А тебя как зовут?
– Сильвир.
Он произнёс его осторожно, словно редко говорил его вслух.
– Почему ты проклят?
Его плечи поникли.
– Я попытался пересечь границу между мирами без разрешения. Наказание – существовать ни в одном полностью. Я могу принимать форму здесь, в Саду, но больше нигде. В зеркалах я просто…
Он содрогнулся.
– Я становлюсь чем-то иным.
Я задумалась с серьёзностью ребёнка, столкнувшегося с несправедливостью.
– Это нечестно.
– Зеркальный мир не заботится о честности.
– Тогда я это исправлю.
Я встала, стряхнув воображаемую пыль с платья.
– Когда вырасту, разобью каждое зеркало в мире, если понадобится, чтобы освободить тебя.
Глаза Сильвира расширились.
– Нельзя говорить такие вещи здесь. В Саду слова имеют силу. Особенно обещания —
– Тем лучше.
Я наклонилась и взяла его за руку. Его пальцы были холодными, но плотными. Настоящими.
– Тогда это настоящее обещание. Я спасу тебя, Сильвир. Лучшие друзья не бросают друг друга в ловушке.
Сам Сад словно вдохнул. Цветы засияли ярче, деревья наклонились ближе. Что-то изменилось в самой ткани пространства. Тонкая серебряная нить света протянулась между нашими сцепленными руками.
– Ауреа… – прошептал Сильвир, глядя на нить с благоговением и страхом. – Что ты сделала?
– Дала обещание.
Я сжала его руку.
– Хочешь увидеть что-то удивительное? Я умею заставлять огонь танцевать.
Память отпускала меня медленно, как сон, который не хочет исчезать. Я сидела на пятках, тяжело дыша, ощущая, как вес детской клятвы оседает в костях.
Мы были так молоды. Так уверены, что любовь и решимость способны преодолеть всё. Невинность этого щемила грудь.
Лис поднялся и направился к другой части Сада. Его движения стали тревожными – хвост опущен, уши прижаты. Эта область ощущалась иначе. Холоднее. Темнее, несмотря на всё окружающее серебряное сияние.
Я прошла за ним через арку из искривлённых деревьев, кора которых ничего не отражала.
За ней лежала поляна, где рос всего один цветок.
Чёрный.
Лепестки, будто поглощающие свет, а не излучающие его. Другие цветы склонялись прочь, словно отталкиваемые самим его существованием.
Каждый инстинкт кричал: не трогай.
Это не моё воспоминание. Я каким-то образом знала – оно принадлежит кому-то другому, тому, кто отчаянно пытался его похоронить.
Но лис сидел рядом, глядя на меня слишком разумными глазами. Ждал.
Моя рука двинулась сама.
Чёрные лепестки оказались мягкими, как сожаление, холодными, как оставленная надежда.
Комната, которую я не узнавала – и всё же она казалась знакомой. Каменные стены покрыты схемами: человеческая фигура, окружённая кругами привязки, магическая энергия, систематически разделяемая на части.
– Она слишком сильна.
Голос Ваэна – но старше. Он стоял спиной ко мне, к тому, чьё это воспоминание, его серебряные волосы длинные, свободно спадающие на плечи.
– Если она завершит привязку с зеркальной сущностью, она либо уничтожит себя, либо разорвёт реальность. А может, и то и другое.
– Тогда мы её сдержим.
Другой голос – старше, женский.
– Разделим её силу на управляемые фрагменты. Запечатаем их, пока она не станет достаточно взрослой, чтобы справиться.
– То есть пока она не станет достаточно сломленной, чтобы не пытаться.
Ваэн повернулся. Его глаза были зеркалами – буквально отражали комнату.
– Вы хотите искалечить мою сестру.
– Я хочу её спасти.
Женщина шагнула вперёд – придворная чародейка. На её мантии знаки, которые позже появятся в трудах магистра Дрелла.
– Пророчества ясны. Зеркалоходец, связавшийся с проклятой сущностью, станет либо богом, либо чудовищем. Среднего пути нет.
– Она ребёнок.
– Именно поэтому мы должны действовать сейчас. До того, как её сила полностью проявится. До того, как она и мальчик попробуют нечто необратимое.
Руки Ваэна сжались в кулаки.
– А если я откажусь?
– Забрать её воспоминания – грязная работа. Нам нужна кровь семьи, чтобы направить ритуал. Иначе мы можем сломать ей разум.
Долгая тишина. Голос Ваэна стал пустым.
– Что вам нужно от меня?
– Твоя кровь для привязки. Твоё присутствие во время извлечения. И твоё молчание после.
– Она возненавидит меня, если когда-нибудь вспомнит.
– Зато будет жива, чтобы ненавидеть. Это главное.
Ваэн подошёл к столу. С абсолютным отвращением к себе он поднял ритуальный нож.
– Она никогда не должна узнать, что мы сделали. Пообещайте хотя бы это. Пусть думает, что всё было естественно, что она просто забыла.
– Согласна.
Воспоминание перескочило вперёд – к самому ритуалу. Ваэн держал меня – спящую, маленькую. Чародейка работала.
Серебряный свет вытягивали из моего крошечного тела, разделяли на глифы, запечатывали. Я тихо всхлипнула во сне. Слёзы Ваэна падали на моё лицо. Он шептал:
– Прости, маленькая звезда. Прости меня.
Затем он уходил, и его тело уже становилось менее плотным.
– Сделка заключена, – сказал он кому-то за пределами памяти. – Моя смертность в обмен на её воспоминания. Я буду хранить границы между мирами. Только… сохраните её. Сохраните её человеческой.
Чёрный цветок рассыпался пеплом у меня в ладони.
Сдавленный крик вырвался из моего горла. Земля качнулась. Вокруг меня цветы увядали до пепла и взрывались новым цветением, беззвучный отчаянный крик серебряного света. Зеркальная кора деревьев трескалась со звуком ломаемых костей.
Ваэн.
Мой брат обменял свою человечность, чтобы спасти меня от собственной силы. Сделал себя тем, кем должна была стать я – стражем между мирами – чтобы избавить меня от этой судьбы. Он вовсе не погиб, когда я пыталась провести Сильвира через границу. Всё было ложью. Как всё могло оказаться настолько искажённым?
Мысль крутилась снова и снова.
Он лишил меня выбора. Разбил на управляемые части. Оставил бродить по жизни наполовину слепой и беспомощной, зависимой от милости тех, кто боялся того, чем я могла стать.
Предательство отдавалось во рту медью и пеплом. Любовь, стоявшая за ним, делала это ещё хуже.
Лис прижался к моей ноге – тёплый вес в метафизическом холоде Сада. Его присутствие заземляло, не давало мне окончательно распасться.
Вокруг Сад постепенно успокаивался, хотя ближайшие цветы всё ещё тревожно мерцали, их свет переливался от серебра к глубокому фиолету. Я чувствовала их – все воспоминания здесь, не только мои, но тысячи чужих, каждая – осколок чьей-то заброшенной истины.
Пепел чёрного цветка закружился над моей ладонью, складываясь в слова и тут же рассеиваясь:
Она никогда не должна узнать, что мы сделали.
Но теперь я знала.
Вопрос был в том, что делать с этим знанием.
Глава 18. Ауреа
Серебряная роза на моей подушке пульсировала, как оторванная звезда.
Мои глаза распахнулись в темноте гостевых покоев; боль от предательства Ваэна лежала в груди физической тяжестью. Цветка здесь не было. Я рухнула в постель, позволив истинам Сада преследовать меня в беспокойном сне, и подушка была пустой.
Я села, движение отозвалось скованностью. Свет розы был мягким, тёплым – не тем жёстким жжением серебряного огня. Её лепестки были безупречным кристаллом, но стебель под моими пальцами гнулся, а шипы были достаточно остры, чтобы уколоть большой палец. Капля крови выступила, засияв серебром в странном свете.
Невозможно. Розы не растут зимой в Вирелде. Серебряные розы не растут нигде.
– Ты проснулась.
Голос Сильвира донёсся из зеркала через комнату. Я повернулась и увидела его там – более осязаемого, чем когда-либо прежде в стекле. Обычная размытость по краям исчезла. Я могла сосчитать отдельные пряди его серебряных волос, видеть, как поднимается и опускается его грудь, словно он дышал. Он был не просто невероятно красив – он был прекрасен, как резьба, созданная рукой одного из великих мастеров.
– Роза. – Мой голос сорвался от сна и чувств. – Как…
– Посмотри на неё. По-настоящему посмотри.
Я подняла цветок к бледному свету, просачивающемуся через окно. Лепестки странно ловили сияние, словно существовали одновременно в двух глубинах. Стоило мне чуть изменить угол, и я увидела сквозь них другое место – сад, где та же самая роза росла из серебряной почвы.
– Она в обоих мирах. – Восторг и страх переплелись у меня в груди. – Одновременно.
– Барьеры слабеют. – Голос Сильвира стал ближе, реальнее. Он больше не был отражением; он стал присутствием, заполняющим стекло. – То обещание, которое ты вспомнила… это было не просто воспоминание. Это был ключ. Теперь миры просачиваются друг в друга.
Роза в моей руке потеплела, её призрачный пульс вторил биению моего сердца. Ток прошёл вверх по руке, заставляя серебряные метки под ночной сорочкой покалывать и жечь. Я могла чувствовать его.
– Покажи мне.
Его взгляд удерживал мой; звёздный свет в его глазах кружился тревогой.
– Это опасно, Ауреа. Перетаскивать вещи сквозь границы…
– Как и позволять решать мою жизнь за меня. – Слова были кислотой на языке. Я сжала руки, и шипы розы впились в ладонь. – Ваэн уже сделал выбор за меня. Этот – мой.
Сильвир смягчился. Он прижал ладонь к своей стороне зеркала.
– Смотри.
Свет собрался на кончиках его пальцев. Не тот жёсткий серебряный блеск моего огня, а нечто более сложное – нити звёздного света и тени, переплетённые между собой. Он потянулся к тому, чего я не видела; лицо его напряглось от сосредоточенности.
Лепесток лунного цветка возник в воздухе перед ним. Он медленно опустился, как снег, и прошёл сквозь поверхность зеркала так, будто стекло было всего лишь воздухом.
Лепесток упал на мою постель – такой же настоящий, как роза в моей руке.
Но усилие далось ему ценой. Чешуя пробежала по его челюсти, его облик дрогнул, на мгновение склоняясь к змеиной форме, прежде чем вновь обрести устойчивость. Дыхание стало тяжелее.
– Чем плотнее предмет, тем больше это отнимает. – Его ладонь не отрывалась от стекла. – Розу было легче провести, потому что ты удерживаешь её на своей стороне. Твои метки… твоя кровь… они мосты.
Я поднялась и подошла к зеркалу. Моё отражение изменилось. Серебряные метки теперь просвечивали сквозь ночную сорочку, едва заметно сияя, а очертания моего тела казались менее чёткими – словно я начинала становиться прозрачной.
– Что со мной происходит?
– То же, что и со мной. Мы выравниваемся. Я становлюсь более реальным в твоём мире, а ты – менее плотной в моём. – Он прислонился лбом к стеклу. – Я должен это прекратить. Отослать тебя, пока…
– Нет. – Я прижала ладонь к его ладони, разделённой зеркалом. – С меня довольно людей, решающих, что для меня лучше. Крадущих мои выборы во имя защиты.
Тепло стало нарастать там, где наши руки совпали. Не жжение серебряного огня, а иное. Связь. Узнавание.
Зеркало пошло рябью, как вода.
– Попробуй кое-что. – Его голос стал ниже, хриплее. – Протолкни свою магию сквозь. Не в стекло – сквозь нашу связь.
Я закрыла глаза, нащупывая ту тёплую нить между нами. Мой серебряный огонь отозвался охотно, устремившись вниз по руке к соединённым ладоням. Но вместо того, чтобы обжечь, он слился с его силой на поверхности зеркала.
Между нами вспыхнул свет. Не серебро и не тень – а оба сразу, скрученные вместе, как канат. Зеркало запело – кристальной нотой, от которой заныло в костях.
– Открой глаза.
Я открыла.
Стекло между нашими ладонями истончилось до паутинной тонкости. Я видела каждую линию на его ладони, ощущала прохладу его кожи. Почти касаясь. Почти —
– Ну разве это не до тошноты романтично?
Мы резко отпрянули.
Сира материализовалась одновременно во всех отражающих поверхностях – в окнах, в серебряном чайном сервизе, даже в кувшине с водой. Её привычная усмешка появилась на поверхности воды, но в главном зеркале туалетного столика выражение её лица было напряжённым, а в разномастных глазах не было ни тени юмора.
– Две души, тянущиеся друг к другу через невозможное расстояние. Очень поэтично. – Она сгущалась в зеркале, становясь отчётливее. – И очень глупо.
– Сира… – начал Сильвир.
– Нет-нет, дай угадаю, что дальше. – Рождённый зеркалами дух сменил облик, показывая разные версии самой себя. – Вы найдёте способ быть вместе. Любовь побеждает всё. Миры, конечно же, поймут и сделают для вас исключение.
– Ты боишься. – Я внимательно смотрела на её мерцающую форму. – Почему?
Множественность Сиры схлопнулась в единое отражение молодой женщины, разделённой на серебряную и серую половины; выражение её лица стало древним и печальным.
– Потому что я уже видела это. Девять раз, если быть точной. Зеркальная Королева и её избранный. Любовь, превосходящая измерения. – В её голосе исчезла привычная мелодичность. – Хочешь знать, сколько из них выжило?
Тишина растянулась.
– Ноль. Ни один не выжил. Счастливчики уничтожали только себя. Несчастливчики уносили с собой половину королевства.
– Мы другие… – начал Сильвир.
– Так говорили все. – Сира металась между поверхностями, взбудораженная. – Две души – одно отражение. Красивая сказка. Трагический финал. Мирам не нравится, когда их соединяют мостами. У реальности есть правила.
– Правила меняются. – Я коснулась расползающихся меток на коже. – Я тому доказательство.
– Ты – доказательство лишь человеческого упрямства. – Но под предостережением в её тоне звучала привязанность. – Ладно. Игнорируйте мудрость веков. Но когда вы начнёте расползаться по швам – и я имею в виду буквально – помните, я предупреждала.
Дух начала исчезать.
– Подожди. – Я шагнула к зеркалу. – Если это так невозможно, зачем ты нам помогаешь?
Сира слегка уплотнилась, её разномастные черты почти улыбнулись.
– Потому что в десятый раз всё может быть иначе. Или потому, что я безнадёжная романтическая дура. Или потому, что наблюдать, как вы двое ещё век будете томиться по разные стороны стекла довело бы меня до слёз от скуки. – Она пожала плечами, и жест этот прокатился по всем отражениям разом. – Выбирай версию, которая нравится больше.
Она исчезла, оставив после себя лишь обычные отражения.
Сильвир остался в главном зеркале; выражение его лица стало задумчивым.
– Она не ошибается насчёт опасности.
– Я знаю. – Я вернулась и встала перед ним. – Мне всё равно.
– Тебе должно быть не всё равно. Если мы дестабилизируем реальность…
– Реальность украла мои воспоминания. Моего брата. Мою мать. Вся моя личность была принесена в жертву, чтобы сохранить её драгоценные правила. – Мой серебряный огонь вспыхнул, и поверхность зеркала пошла рябью. – Может быть, этим правилам пора измениться.
– Ауреа…
– Прикоснись ко мне.
Слова повисли между нами. Глаза Сильвира расширились, звёзды в них закружились быстрее.
– Не через предметы. Не через магию. Просто… прикоснись.
– Это невозможно.
– Вчера роза, существующая в двух мирах, тоже была невозможна. – Я прижала обе ладони к стеклу. – Пожалуйста.
Он повторил мою позу. Там, где совпали наши ладони, зеркало стало тёплым. Затем горячим. Затем перестало быть температурой вообще и превратилось в вибрацию, гудящую прямо в костях.
– Толкай вместе со мной. – Его голос дрожал от напряжения. – Но если станет слишком…
– Не станет.
Мы толкнули. Не физической силой – волей, магией, отчаянной потребностью сократить расстояние между нами. Поверхность зеркала начала поддаваться, становясь вязкой, эластичной.
Мои пальцы погрузились в стекло, словно в густую, сопротивляющуюся воду. Ощущение было парадоксом – ледяное жжение, пронзившее руку и разжёгшее мои метки серебряными лозами, поползшими к плечам.
Его пальцы встретились с моими в невозможном пространстве между мирами.
Кожа к коже.
Этот контакт был не просто прикосновением. Это была лавина. Его одиночество – пропасть длиной в столетия. Его любовь – терпеливый, отчаянный огонь. Всё это хлынуло в меня, и я почувствовала, как моя собственная сущность тянется к нему в ответ – серебряные нити моей души распускались и тянулись к нему. Реальность застонала, протестуя против связи.
– Отпусти. – Его голос звучал отовсюду и ниоткуда. – Ауреа, ты должна…
– Нет. – Я сжала крепче. – Я не потеряю тебя тоже.
Зеркало треснуло. От наших соединённых рук побежали трещины, как паутина. Сквозь разломы я увидела другие места – Сад, тронный зал из серебра, змея, свернувшегося вокруг умирающего мира.
– Пожалуйста. – Теперь он умолял. – Я не могу потерять тебя. Только не снова.
Это пожалуйста пробило моё упрямство.
Я разжала пальцы и отшатнулась назад. Он отпрянул от стекла; его облик содрогался, колеблясь между человеком и змеем.
Зеркало издало последний, решающий треск – прямо по центру.
В коридоре за дверью загрохотали шаги. Стража, привлечённая магическим всплеском.
– Уходи. – Я прижала ладонь к разбитому стеклу. – Пока они тебя не увидели.
Он исчез как раз в тот момент, когда дверь распахнулась. В комнату ворвались трое стражников с обнажёнными мечами, высматривая угрозу.
– Леди Ауреа? – Взгляд капитана метнулся к треснувшему зеркалу, затем к моим полупрозрачным контурам. – Вы… что произошло?
Прежде чем я успела ответить, сквозь стражу протолкнулась ещё одна фигура.
Мелора стояла в дверях – запылённая после дороги, измождённая, с сумкой трав, прижатой к груди.
– Ба? – Я не называла её так уже много лет.
Обычное спокойствие Мелоры исчезло. Лицо побледнело, пальцы побелели там, где она сжимала сумку с травами, а глаза, обычно такие устойчивые, метались между мной и треснувшим зеркалом.
– Зеркала просыпаются. Все. – Её голос был стянут страхом. – Что бы ты ни делала, само королевство откликается. И я больше не могу… не могу продолжать забирать это у тебя. Травы больше не действуют.
– Забирать что?
Лицо Мелоры смялось.
– Твои воспоминания. Каждые несколько месяцев… иногда каждые несколько недель. Ты вспоминала его, вспоминала, кто ты есть, и мне приходилось… приходилось заставлять тебя забывать снова. Ради твоей безопасности. Но с каждым разом забывание всё труднее закреплялось.
Слова ударили, как физические удары.
– Сколько раз?
– Семнадцать полных обнулений за четырнадцать лет. Иногда ты помнила днями. Иногда – часами. Один раз… – её голос сорвался. – Один раз ты помнила лишь столько, чтобы написать себе одну записку: Его зовут Сильвир, и ты его любишь.
Комната закружилась, когда признание Мелоры осело в сознании; каждый сброс был как кусок моей жизни, вырванный и спрятанный. Семнадцать раз меня заставляли забыть Сильвира, заставляли потерять часть себя, необходимую для моего существования.
И теперь —
– Семнадцать? Ты стирала меня семнадцать раз, ба?
Её лицо было измученным, наполненным страданием, которое проникало в моё собственное сердце и отзывалось в той же агонии, что и во мне.
– Ауреа, ты была ребёнком! Если бы ты завершила связывание так рано, это поглотило бы вас обоих. Я не могла смотреть, как ты…
– Я делала выбор, даже будучи ребёнком, – перебила я. – Я дала обещание… ему. И себе.
Мелора шагнула ближе, в её взгляде была мольба.
– Выборы, сделанные без понимания последствий – не настоящие выборы. И я делала это, чтобы сохранить тебе жизнь!
– Жизнь? Это не жизнь! – Мой голос поднялся, отчаяние придало ему горький привкус. – Я призрак, преследуемый прошлым, которое ты держала похороненным.
Стражники замерли по краям разгорающегося столкновения, не зная, стоит ли вмешиваться. Их мечи тревожно шевельнулись, но Мелора держала комнату одной лишь своей присутствующей силой – своей скорбью.
– Какой у меня был выбор после Раскола? После того как я потеряла…
– Ваэна, – тихо вставила я; имя было нежным и болезненно сырым на языке. – Ты потеряла дочь, я потеряла брата. Но Ваэн выбрал свой путь. Сколько ещё таких выборов ты заберёшь у меня?
Мелора опустила голову. Её молчание весило больше любых слов. Я сдержала цунами чувств, готовых прорваться наружу, и вместо этого ухватилась за гнев, за предательство. Но её возраст, её усталость накрыли меня неотвратимой волной.
– Прошлое уже не вернуть, ба, – сказала я мягче.
– И что ты намерена делать? – спросила она настороженно, измученная тем, какие решения я могу выпустить на волю из запаса сдерживаемой ясности.
– Найти его, – просто ответила я, и глаза мои вспыхнули целью. – И на этот раз, ба, я сама решу, что будет дальше.
